Роберт Маккаммон 
Голос ночной птицы

Роберт Маккаммон
Голос ночной птицы

В чем славы смысл, и кто ей судия? Моей же славы суть: мои друзья.
Уильям Батлер Йейтс «Снова в муниципальной галерее»

Книга первая
Суд над ведьмой

Глава 1

Обоим путникам уже было ясно, что ночь застигнет их в дороге и надо искать кров.
Денек выдался приятный – для жаб и лягушек, зато на представителей рода человеческого низкие серые тучи и холодный дождь нагоняли цепенящую тоску. Согласно всем правилам и предсказаниям календаря, уже должен был прийти полновластным хозяином приятный и веселый месяц май, но в этом году он входил крадучись, как оборванец, ворующий свечки в церкви.
Сквозь переплетение крон в сорока футах над дорогой струилась потоками вода, листья древних дубов и вязов, хвоя устремленных ввысь сосен отсвечивали скорее черным, чем зеленым; на огромных стволах бородой свисали мхи да виднелись клочья лишайника размером с добрый кулак кузнеца. Сказать, что под этими ветвями шла дорога, значило бы позволить себе языковую вольность – это было язвенного цвета грязевое русло, выходящее из тумана и в тумане пропадающее.
– Но, но! – крикнул кучер фургона двум выбившимся из сил клячам, влекущим фургон на юг. Коняги, тяжело дыша впалыми боками, волокли по слякоти деревянные колеса, и пар шел у них из ноздрей. Небольшой кнут был у возницы под рукой, но в ход он его пускать не стал. Лошади, предоставленные, как и фургон, муниципальными конюшнями города Чарльз‑Тауна, и без того делали все что могли. Под протекающим коричневым джутовым навесом фургона, за грубой сосновой скамьей, которая то и дело норовила всадить щепку‑другую в задние части своих пассажиров, расположились два разнокалиберных сундука, саквояж и картонка для париков – на всем багаже виднелись царапины и вмятины, свидетельствовавшие о долгих дорогах и дурном обращении.
В небе зарокотало. Коняги с натугой вытаскивали копыта из грязи.
– Ну, вы! – прикрикнул возница без малейших следов энтузиазма. Руками в серых парусиновых рукавицах он слегка дернул вожжи для проформы и дальше сидел молча, предоставив дождю стекать по спине, по заляпанной грязью треуголке, пропитывая и без того промокшее касторовое пальто с оттенком воронова крыла.
– Я возьму вожжи, сэр?
Возница глянул на своего товарища по несчастью, который предлагал перенять бразды правления.
Никаким усилием воображения нельзя было бы назвать этих людей одинаковыми. Вознице было пятьдесят пять лет, его пассажиру – только‑только двадцать. Старший был широк в кости, с тяжелой челюстью и румяным лицом, густые кустистые брови нависли крепостными стенами над глубоко посаженными глазами ледяной синевы, в которых дружелюбия было не больше, чем в дулах заряженных пушек. Нос у него – как сказал бы вежливый англичанин – был хорошо выражен; прямодушный голландец ляпнул бы, что у обладателя этого носа была в роду гончая. Подбородок у возницы тоже выглядел как крепкий кусок статуи – квадратный больверк с бороздой, в которой поместилась бы мушкетная пуля. Обычно это лицо бывало чисто выбрито тщательными проходами бритвы, но сегодня на нем виднелась щетина цвета соли с перцем.
– Да, – сказал он. – Спасибо.
Он передал вожжи – процедура, не в первый раз выполняемая за последние часы, – и стал разминать пальцы, стараясь вернуть им чувствительность.
Худое, с длинным подбородком лицо юноши видало куда больше свеч, чем солнца. Он был тощий, но не болезненно, скорее даже жилистый, как крепкая садовая лоза. Одет он был в башмаки с тупыми носами, белые чулки, оливково‑зеленые бриджи и короткий облегающий коричневый сюртук из дешевого кашемира поверх простой белой полотняной рубахи. Заплат на коленях бриджей и на локтях сюртука было не меньше, чем на одежде его старшего спутника. На голове юноши сидела мышиного цвета шерстяная шапка с козырьком, натянутая посильнее на редкие черные волосы, недавно остриженные почти наголо в борьбе со вшами, одолевающими Чарльз‑Таун. От взгляда на молодого человека – на его нос, подбородок, скулы, локти, колени – возникало впечатление сплошных острых углов. Глаза у него были серые, с блестками темно‑синего – цвета дыма в сумерках. Он не стал понукать лошадей или ободрять их вожжами, только направлял несчастных кляч. Молодой человек был прежде всего стоиком и ценность стоицизма понимал хорошо, потому что в жизни прошел такие испытания, какие под силу только стоику.
Старший же, разминая руки, бурчал про себя, что, если после такой пытки он доживет до пятидесяти шести, то бросит свое призвание и станет самаритянином во славу Господа. Он не был вылеплен из грубой глины приграничья и считал себя человеком утонченного вкуса, горожанином, не приспособленным к скитаниям в дикой глуши. Он ценил аккуратную кирпичную кладку и расписные заборы, приятную симметрию подстриженных живых изгородей, солидную регулярность обходов фонарщика. Он был цивилизованным человеком.
Дождь стекал по спине, заливал в сапоги, смеркалось, а у пассажиров фургона для защиты своего имущества и скальпов только и было, что ржавая сабля. В конце грязевой дороги ждал поселок Фаунт‑Роял, однако это мало утешало. Работа в деревне предстоит не слишком приятная.
Но вот – хоть капля милосердия! Дождь стал стихать, гром отправился грохотать куда‑то в другое место. Старший подумал, что самая суровая буря уходит, наверное, к океану, который иногда мелькал пенистой серой равниной в редких просветах леса. И все же лица продолжала жалить противная морось. Нависшие складки тумана обволокли ветки и сучья, фантасмагорической мантией одели весь лес. Ветер стих, воздух наполнился густым, зеленым болотным запахом.
– Каролинская весна, – буркнул себе под нос старший. Голос звучал хрипло, но в нем слышался мелодичный акцент хорошо воспитанного английского джентльмена. – Много будет новых цветов на кладбище в это лето.
Молодой не ответил, однако подумал, что они вполне могут пропасть в пути: перст зла постигнет их, и они исчезнут с лица земли, как исчез на этой же дороге магистрат Кингсбери – еще и двух недель тому нету. Тот факт, что в лесах кишат дикие индейцы, а также свирепые звери всех пород, не ускользнул от его воображения. Со всеми своими вшами и эпидемиями Чарльз‑Таун казался раем по сравнению с этим моросящим зеленым адом. Обитатели Фаунт‑Рояла совсем рехнулись, решил молодой человек, раз жизнь свою и имущество доверили такой земле.
Но ведь Чарльз‑Таун тоже был глушью всего двадцать лет назад. А теперь это город, растущий порт, и кто знает, каким может стать Фаунт‑Роял? Однако молодой человек понимал, что на каждый Чарльз‑Таун приходятся десятки других поселков, павших жертвой неудач. Такая же судьба может постичь и Фаунт‑Роял, но пока что он – физическая реальность чьей‑то выношенной мечты, и тамошнюю проблему следует решать точно так же, как любую проблему цивилизованного общества. При этом по‑прежнему оставался без ответа вопрос: почему магистрат Кингсбери, ехавший из Чарльз‑Тауна в Фаунт‑Роял по этой же самой – единственной здесь – дороге, так и не добрался до места назначения? Старший спутник на любопытство молодого предложил множество ответов – что Кингсбери пал жертвой стычки с индейцами или разбойниками с большой дороги, что его фургон сломался и он достался диким зверям. Но хотя нос старика и напоминал нос гончей, инстинктом гончей обладал молодой. Чуть держащийся в воздухе запах вопроса заставлял его жечь свечу еще долго после того, как старший уходил в свою спальню, откуда вскоре раздавалось похрапывание.
– Это что?
Палец в серой рукавице показывал вперед, в туман. Мгновение спустя молодой человек увидел то, что заметил его старший спутник: конек крыши справа от дороги. Она была того же темно‑зеленого цвета, что и лес, и венчала такую же халупу, как тот торговый пост, где они собирались дать отдых лошадям и преломить хлеб сегодня после полудня, но нашли лишь обугленные бревна. Однако эта крыша являла приятное зрелище: из каменной трубы поднимался флаг белого дыма. Туман шевельнулся, и грубые очертания бревенчатой хижины приобрели форму.
– Кров! – произнес старший с нескрываемым облегчением. – Милость Господня с нами, Мэтью!
Строение с виду казалось новым, и это объясняло, почему его нет на карте. Чем ближе подъезжал фургон, тем сильнее становился запах свежих сосновых бревен. Мэтью заметил – быть может, неблагодарно, – что строитель хижины не принадлежал к особо искусным или особо аккуратным мастерам. Обильные порции красной глины ушли на заделку щелей и выбоин в кривых стенах. Труба больше состояла из глины, чем из камней, и плевалась из трещин дымом. Крыша наклонилась под опасным углом, сдвинутая набекрень, как шапка лихого пьяницы. Ни краска, ни роспись не украшали наружные стены, а узкие окошки сплошь были закрыты простыми дощатыми ставнями. За хижиной располагалось еще более неряшливое сооружение, служившее, очевидно, сараем, и рядом с ним понуро стояли внутри изгороди три лошади с просевшими спинами. С полдюжины свиней, похрюкивая, возились в чавкающей грязи расположившегося неподалеку выгула. Посреди всего этого расхаживал рыжий петух, сопровождаемый кучкой мокрых наседок и грязных цыплят.
Возле коновязи торчал из земли кол. К нему была прибита зеленая сосновая доска, на которой кто‑то густой белой краской накарябал слова: «Таверна и фактория».
– Еще и таверна! – произнес старший, беря у Мэтью вожжи, будто его руки могли хоть сколько‑нибудь ускорить приближение фургона к коновязи. – Все‑таки сегодня вечером мы поедим горячего!
Одна из лошадей возле сарая заржала. Внезапно отворился ставень, и оттуда выглянуло плохо различимое лицо.
– Здравствуйте! – позвал старший. – Мы хотели бы пере…
Ставень с треском захлопнулся.
– …ночевать, – договорил он. И потом, когда кони последним усилием дошли до коновязи, сказал: – Тпру! Стоять! – Он внимательно рассматривал ставень. – Не слишком гостеприимно для трактирщика. Ну что ж, мы уже здесь, и здесь мы и останемся. Верно, Мэтью?
– Да, сэр.
Это прозвучало не слишком убежденно.
Старший слез с сиденья. Сапоги сразу увязли по щиколотку в грязи. Он привязывал вожжи к коновязи, пока Мэтью слезал. Даже погрузившись на два дюйма в грязь, Мэтью был выше своего спутника – десять дюймов сверх пяти футов, то есть исключительно высокий был молодой человек, а его спутник имел более нормальный рост – пять футов семь дюймов.
Послышался грохот засова. С театральным размахом распахнулась дверь.
– Добрый день, добрый день! – произнес человек, стоящий на пороге. Одет он был в заляпанную куртку из оленьей кожи поверх коричневой рубахи, бриджи в серую полоску и кричащие желтые чулки, вылезающие из доходящих до половины икры сапог. Он широко улыбался, показывая кривые колышки зубов на круглом, как каштан, лице. – Заходите, погрейтесь!
– Такой день никак не назовешь добрым, но мы с радостью обогреемся у огня.
Мэтью и его старший спутник поднялись на две ступени крыльца. Трактирщик отодвинулся и придержал для них дверь. Еще не успев до него дойти, оба путника пожалели, что аромат сосны недостаточно силен, чтобы перекрыть омерзительный запах немытого тела и грязной одежды хозяина.
– Девка! – заорал он кому‑то внутрь таверны, как раз когда ухо Мэтью оказалось на пути этого свинцово‑оловянного голоса. – Подбрось в огонь еще полено, да пошевеливайся!
Дверь закрылась за спиной гостей, отсекая свет. Внутри было так темно, что двое путников могли разглядеть лишь пляшущие язычки огня. Дым не весь уходил в трубу: львиная доля его осталась в зале и повисла грязными серыми слоями. Мэтью показалось, что какие‑то еще фигуры движутся вокруг, но глаза у него слезились от дыма. В спину ему уперлась узловатая рука.
– Давайте, давайте! – поторопил его трактирщик. – Не напускайте холоду!
Приезжие подобрались ближе к очагу. Мэтью при этом ударился о край стола. Кто‑то – приглушенный голос – что‑то сказал, кто‑то засмеялся, и тут же смех перешел в режущий кашель.
– Эй, вы там, ведите себя прилично! – рявкнул трактирщик. – Среди нас джентльмены!
Старшему из приехавших пришлось несколько раз прокашляться, освобождая легкие от едкого дыма. Он встал у края мерцающего очага и стянул с себя мокрые рукавицы; глаза его слезились.
– Целый день мы сегодня ехали, – сказал он. – От самого Чарльз‑Тауна. Уже боялись, что придется нам увидеть красные лица вместо белых.
– Ага, сэр, тут краснокожие дьяволы так и кишат. Только вы их не увидите никогда, если они не захотят, чтобы их видели. А я – Уилл Шоукомб, и здесь моя таверна и фактория.
Старший из двоих сообразил, что сквозь дымный воздух ему протянута рука для пожатия. Он взял ее и ощутил ладонь, твердую, как квакерское седло.
– Меня зовут Айзек Вудворд, – ответил он. – А это – Мэтью Корбетт.
Он кивнул в сторону своего спутника, растиравшего в этот момент замерзшие руки.
– Из Чарльз‑Тауна, говорите? – Лапа Шоукомба все еще сжимала ладонь собеседника. – И как оно там?
– Жить можно. – Вудворд высвободил руку и не сразу смог отогнать мысль, сколько раз придется ее мыть с мылом, пока уйдет эта вонь. – Но последнее время там в воздухе запахло тревогой. Ходят слухи жаркие и холодные, испытующие дух.
– В наших местах дожди никак не кончатся, – сказал Шоукомб. – То парит, то промокаешь до костей.
– Конец света, не иначе, – вмешался в разговор кто‑то – тот самый приглушенный голос. – В такое время года – и одеяла надевать. Дьявол свою жену бьет, вот что.
– А ну тихо! – Темные глазки Шоукомба прорезали тьму в сторону голоса. – Много ты понимаешь!
– Я читал Библию, я знаю слово Господне! Конец времен, и всякая мерзость творится, вот что!
– Щас я тебе скажу свое слово, надолго запомнишь!
Лицо Шоукомба при свете мерцающих углей исказилось плохо сдерживаемой яростью. Вудворд заметил теперь, что трактирщик – широкоплечий, приземистый мужчина, ростом, быть может, пять футов шесть дюймов, с широкими мощными плечами и грудью, как пивная бочка. У Шоукомба на голове была непослушная путаница каштановых волос, пораженная сединой, на лице торчала серая щетина, и выглядел он как человек, с которым лучше не шутить. Акцент – хриплый и визгливый – сказал Вудворду, что этот человек не слишком далеко ушел от своих родных доков на Темзе.
Вудворд глянул в сторону знатока Библии, и Мэтью посмотрел туда же. Сквозь клубы дыма едва виднелась сгорбленная фигура с белой бородой, сидящая за одним из грубо сколоченных столов зала. Глаза старика отражали красный свет очага и посверкивали, как раздутые угли.
– Если еще раз вякнешь, я тебя в чулан засуну! – пообещал Шоукомб.
Старик было открыл рот, но у него хватило ума сдержать эмоции. Когда Вудворд снова повернулся к трактирщику, тот застенчиво улыбнулся – краткий миг демонстрации гнева миновал.
– Мой дядя Абнер, – сказал Шоукомб заговорщицким шепотом. – У него не все дома.
Из мрака возникла еще одна фигура, протиснулась мимо Мэтью и Вудворда к очагу, обрамленному почерневшими камнями. Эта личность – худая, несильная, ростом вряд ли больше пяти футов – была одета в мшисто‑зеленую рубашку и имела длинные темно‑каштановые волосы. В пламя полетел кусок сосны и охапка веточек с иголками. Перед глазами Мэтью оказался бледный профиль юной девушки с длинным подбородком, неухоженные волосы упали на лицо. Она не обратила на него внимания и быстро пошла обратно, исчезнув в полутьме.
– Мод! Ты зачем вообще здесь находишься? А ну быстро рому джентльменам!
Эта команда была брошена другой находящейся в зале женщине, сидевшей около старика. Послышался скрип отодвигаемого по деревянному полу стула, приступ кашля, перешедший в судорожный вздох, а потом Мод – костлявый седовласый призрак в платье, напоминавшем два сшитых джутовых мешка, – бормоча и квохча себе под нос, потащилась из зала к дверям по ту сторону очага.
– Спаси Христос наши задницы! – рявкнул Шоукомб вслед этому жалкому зрелищу. – Ну будто мы никогда не видели живого человека, который хочет есть и пить! Тут у нас таверна, или ты про это не слышала? – Резко меняя настроение, он снова обернулся к Вудворду с надеждой на лице: – Вы останетесь ночевать у нас, господа? Есть удобная комната как раз для вас, и почти даром – всего несколько пенсов. Кровать с отличным мягким матрасом, чтобы спина отдохнула от такой дальней дороги.
– Можно мне задать вопрос? – решил вмешаться Мэтью, пока еще не ответил его спутник. – Далеко отсюда до Фаунт‑Рояла?
– До Фаунт‑Рояла? Это, молодой хозяин, часа два ехать или три – по хорошей дороге. А при такой погоде, я так скажу: вдвое, наверное. И темнеет уже. Я бы не рискнул встречей с Одноглазым или с краснокожими дикарями без факела или мушкета. – Шоукомб снова перенес внимание на старшего из двух путников. – Так будете ночевать?
– Да, конечно. – Вудворд принялся расстегивать тяжелое пальто, – Дураками мы были бы, если б поехали дальше по темному времени.
– Так вам, я думаю, надо багаж занести? – Улыбку Шоукомба будто слизнуло, пока он поворачивал голову. – Абнер! Оторви задницу от стула и принеси их вещи! И ты, девка, тоже!
Девушка стояла, прислонившись к стене, опустив голову и скрестив на груди голые руки. Она не издала ни звука, но пошла под рев Шоукомба к двери. На ногах у нее были сапоги до колен из оленьей шкуры.
– Свинью на улицу в такую погоду не выгонишь! – пожаловался Абнер, крепко цепляясь за стул.
– Погода как раз для такого борова, как ты! – возразил ему Шоукомб, и снова из глаз его блеснули кинжалы. – Быстро иди и принеси!
Бормоча себе в бороду, Абнер с трудом поднялся и захромал вслед за девушкой, будто ноги у него были поражены каким‑то увечьем.
Мэтью хотел было спросить Шоукомба, кто такой Одноглазый, но не мог примириться, что девушка и старик – особенно девушка – будут возиться с тяжелыми сундуками.
– Я должен помочь.
Он направился к двери, но Шоукомб схватил его за локоть:
– Нечего. Эти дармоеды давно тут сидят, обленились. Пусть косточки разомнут, на ужин заработают.
Мэтью остановился, глядя в глаза трактирщику. В них он прочел невежество, мелочность, может быть, даже жестокость в чистом виде – от чего ему стало противно. Он уже встречал этого человека – естественно, с другими лицами, – и знал, что перед ним злобный хулиган, наслаждающийся унижением тех, кто слаб телом и нетверд умом. И еще он увидел какой‑то проблеск, говоривший, что, возможно, Шоукомб понял его ощущения, то есть был умнее, чем предположил Мэтью. Трактирщик слегка улыбался – кривил рот. Мэтью попытался высвободить локоть. Трактирщик, не переставая улыбаться, держал.
– Я сказал, – повторил Мэтью, – что я должен им помочь.
Шоукомб не ослабил хватку. Теперь наконец Вудворд, возившийся с не желающим сниматься пальто, заметил, что перед ним разыгрывается небольшая драма.
– Да, – сказал он, – я думаю, им надо помочь доставить сундуки.
– Да, сэр, как скажете. – Тут же пальцы Шоукомба освободили руку молодого человека. – Я б и сам пошел, да спина у меня уже не та. Когда‑то мешки ворочал в порту на Темзе, из‑за того теперь уже не мо…
Мэтью хмыкнул, отвернулся и вышел на улицу в угасающий голубой день, на воздух, теперь благословенно свежий. Старик держал коробку с париками Вудворда, а девушка, обойдя фургон, пыталась взвалить себе на спину один из сундуков.
– Эй! – сказал Мэтью, шлепая к ней по грязи. – Позвольте, я помогу.
Он взялся за одну из кожаных рукоятей, и тут же девушка шарахнулась от него, как от прокаженного. Ее край сундука шлепнулся в грязь. Она осталась стоять под дождем, ссутулив плечи, с волосами, упавшими налицо.
– Ха! – фыркнул Абнер. Здесь, на свету, кожа его оказалась тускло‑серой, как мокрый пергамент. – Без толку с ней говорить, они никому ни слова никогда. В Бедламе ей место, вот что.
– А как ее зовут?
Абнер в молчаливом удивлении поднял кустистые брови.
– Девка, – ответил он и снова рассмеялся, будто такого глупого вопроса никогда никто ни от кого не слышал.
Он повернулся и понес коробку с париками в таверну.
Мэтью посмотрел на девушку. Она начинала дрожать от холода, но не произнесла ни звука, не подняла взгляда от грязи, лежащей между ними. Значит, придется ему тащить сундук – да и второй, вероятнее всего, – одному, разве что удастся заставить Абнера помочь. Он поднял глаза к небу, закрытому верхушками деревьев. На лице остались полосы от вновь усиливающегося дождя. Не было смысла стоять здесь по щиколотку в слякоти и оплакивать свое положение в этом мире. Бывало и хуже, и еще не раз может быть. А девушка эта – кто знает ее историю? И кому хоть какое дело? Никому; так ему, Мэтью, какая разница? Он поволок сундук по грязи, но еще не дойдя до крыльца, остановился.
– Идите в дом, – сказал он. – Я принесу остальное.
Она не двинулась с места. Мэтью заподозрил, что она останется стоять как стояла, пока ее не хлестнет голос Шоукомба.
Впрочем, не его это забота.
Он потащил сундук вверх по ступеням, но перед тем, как втащить через порог, снова глянул на девушку и увидел, что она запрокинула голову, развела руки, закрыла глаза и ловит дождь открытым ртом. Ему подумалось, что, возможно, она – даже в своем безумии – так очищает себя по‑своему от запаха Шоукомба.

Глава 2

– Весьма серьезное неудобство, – произнес Айзек Вудворд, когда Мэтью заглянул под покрытую соломенным матрасом деревянную кровать и обнаружил, что ночного горшка там нет. – Уверен, это недосмотр.
Мэтью в отчаянии помотал головой:
– Я думал, нам дадут приличную комнату. В сарае и то было бы лучше.
– Мы не пропадем, переночевав здесь одну ночь. – Вудворд подбородком указал на единственное закрытое ставнем окошко, заляпанное полосами дождя. – Я осмелюсь утверждать, что мы пропали бы, если бы продолжали путь в такую погоду. Так что будь, Мэтью, благодарен.
И снова Вудворд все свое внимание посвятил тому, что делал: одеванию к обеду. Он открыл свой сундук и достал чистую полотняную белую рубашку, свежие чулки, пару светло‑серых бриджей, которые аккуратно положил поперек кровати, чтобы не зацепить материю соломой. Сундук Мэтью также был открыт, и чистая одежда наготове. Одно из требований Вудворда: где бы они ни были и каковы бы ни были обстоятельства, к обеду они одеваются как цивилизованные люди. Зачастую Мэтью не видел в этом смысла – разряжаться, словно кардинал, иногда для нищенской трапезы, – но понимал, что для правильного мироощущения Вудворду это жизненно необходимо.
Вудворд вытащил из сундука болванку для париков и поставил на небольшой стол, который вместе с кроватью и сосновым стулом составлял всю меблировку комнаты. На болванку Вудворд надел один из своих трех париков – тот, что был окрашен в приличный оттенок каштанового, с вьющимися локонами на плечах. При чадящей свече в кованом подсвечнике, висящем на крюке над столом, Вудворд осмотрел собственную лысину в ручном зеркальце с серебряной оправой, которое путешествовало с ним из самой Англии. На белой коже головы виднелось с десяток старческих пигментных пятен – прискорбно неприятное зрелище с точки зрения их владельца. Вокруг ушей имелся легкий седой пушок. Стоя в нижнем белье, Вудворд рассматривал эти пятна. Его пухлый живот вываливался из‑под перетягивающего пояса, ноги были тонкие, как у цапли. Вудворд тихо вздохнул.
– Годы, – сказал он, – жестокая вещь. Каждый раз, глядя в зеркало, я нахожу новый повод для жалоб. Береги свою юность, Мэтью, это ценнейшее имущество.
– Да, сэр.
Произнесено было без особого выражения. Тема разговора для Мэтью была не нова – Вудворд часто впадал в поэтичность, рассуждая о невзгодах старения. Мэтью сейчас был занят тем, что влезал в свежую белую рубашку.
– А я был красив, – продолжал размышлять вслух Вудворд. – Действительно был. – Он наклонил зеркало, разглядывая старческие пятна. – Красив и тщеславен. Кажется, не без оснований тщеславен.
Он слегка сощурился. Теперь пятен было больше, чем в прошлый раз, когда он их пересчитывал. Да, больше, в этом сомневаться не приходилось. Больше напоминаний о собственной смертности, о времени, утекающем, как вода из пробитого ведра. Он резким движением отвел зеркало в сторону.
– Я ведь продолжаю стареть? – спросил он, обращаясь к Мэтью с намеком на улыбку. – Нет надобности отвечать. Сегодня самообвинений не будет. Ах, где моя гордость!
Он сунул руку в сундук и вынул – с огромной осторожностью и восхищением – камзол. Не какой‑нибудь обыкновенный. Тот камзол был темно‑коричневого цвета густого французского шоколада, с тончайшей подкладкой черного шелка. Украшали этот камзол – и поблескивали сейчас при свече, когда Вудворд держал его в руках, – тонкие полоски, сплетенные из золотых нитей. Два маленьких скромных кармана украшало по краям такое же золотое плетение, а пять пуговиц камзола исполнены были из чистой слоновой кости – довольно уже пожелтелой после стольких лет ношения, но все же настоящей слоновой кости. Замечательный предмет одежды, реликт прошлой жизни. Вудворду случалось иногда перебиваться сухарями, грустно созерцать пустую кладовую и еще более пустой кошелек, но никогда – хотя этот камзол принес бы приличную сумму на рынке Чарльз‑Тауна – Вудворд даже не рассматривал возможность его продать. В конце концов, это было связующее звено с его прежней жизнью джентльмена со средствами, и много раз он засыпал, обернув этим камзолом грудь, будто тот мог навеять сны о счастливых лондонских годах.
Донесся раскат грома. Мэтью заметил, что угол подтекает, и вода струится по кое‑как ошкуренным бревнам, собираясь лужицей на полу. Еще он заметил, что по комнате шныряют несколько крыс, и оценил их как не уступающих по размерам своим городским собратьям, если не превосходящих их. Он решил попросить у Шоукомба дополнительную свечу, и если он вообще заснет, то лишь сидя и с фонарем под рукой.
Пока Мэтью надевал пару темно‑синих бриджей и черный сюртук, Вудворд натянул чулки, серые бриджи – несколько туго сидящие в талии, а потом – белую блузу. Затем он сунул ноги в сапоги, очищенные от грязи, насколько это было возможно, и только после этого надел и застегнул свой высоко ценимый камзол. Далее последовал парик, расправленный и установленный должным образом под контролем ручного зеркальца. Вудворд провел рукой по подбородку – нет ли щетины: ему удалось побриться с использованием таза дождевой воды, которую Шоукомб принес для умывания. Последним предметом одежды был бежевый сюртук – довольно мятый, зато закаленный в путешествиях. Мэтью прошелся расческой по непокорному ежику волос, и они были готовы к приему у хозяина заведения.
– З‑заходите, рассаживайтесь! – заорал Шоукомб, когда Вудворд в сопровождении Мэтью вошел в общий зал. Дым очага стал еще более густым и едким, если это только было возможно. В зале горело несколько свечей, и Мод вместе с девушкой возились у котла, булькающего на крюке над красными углями. Шоукомб стоял на ногах, держа в руке деревянную кружку с ромом, и показывал вошедшим на стол. Судя по качанию тела, жидкость свое действие оказывала. Трактирщик заморгал и издал низкий присвист, к концу ставший существенно громче.
– В Бога и короля мать, это у вас золото? – Вудворд не успел отпрянуть, и грязная лапа Шоукомба, высунувшись вперед, пощупала поблескивающий камзол. – Вот это матерьяльчик, блин! Мод, ты глянь! Он золото носит на себе, ты видала такое?
Старуха, чье лицо под длинными седыми волосами в отблесках огня напоминало потрескавшуюся глину, глянула через плечо и издала звук, который можно было счесть и изуродованной речью, и просто сопением. Потом снова вернулась к своей работе – помешивать в котле и издавать звуки, которые звучали то как приказы девушке, то как неодобрение ей же.
– Ну, блин, как птички! – сказал Шоукомб, ухмыляясь во весь рот. Мэтью сравнил бы этот рот со свежим порезом от стекла. – Золотая птица и черная птица, во зрелище! – Он шумно отодвинул стул от ближайшего стола. – Давайте садитесь, пусть крылышки да перышки отдохнут!
Вудворд, достоинство которого было оскорблено подобным поведением, сам отодвинул для себя стул и опустился на него со всем изяществом, которое мог собрать. Мэтью остался стоять и, глядя прямо в глаза Шоукомбу, произнес:
– Ночной горшок.
– А?
Кривая ухмылка так и застыла на физиономии Шоукомба.
– Ночной горшок, – твердо повторил молодой человек. – В нашу комнату не поставили ночной горшок.
– Ночной. – Шоукомб глотнул как следует из кружки, и струйка рома потекла по подбородку. Ухмылка исчезла. Зрачки превратились в черные булавочные головки. – Горшок. Ночной, значит, мать его, горшок, на фиг. А на хрена, по‑вашему, лес тут? Если кто ж‑желает посрать или поссать, идет прямо в лес, на фиг. И ж‑жопу листьями вытирает. А теперь садитесь, а то ужин щас будет.
Мэтью остался стоять, только сердце у него забилось сильнее. Ощущалось повисшее между ним и хозяином напряжение, едкое, как сосновый дым. Жилы у Шоукомба на шее надулись, налились кровью. На лице читался откровенный и грубый вызов. Он подзадоривал Мэтью нанести удар, и как только удар будет нанесен, ответ, втрое более сильный, не задержится. Минута тянулась. Шоукомб ждал, каков будет следующий ход Мэтью.
– Ну‑ну, – спокойно произнес Вудворд и потянул Мэтью за рукав. – Садись.
– Я считаю, что мы вполне заслуживаем горшка, – настаивал Мэтью, не уступая в игре в гляделки. – Или уж хотя бы ведра.
– Молодой хозяин! – Голос Шоукомба сочился деланной симпатией. – Следовало бы вам понять, где вы находитесь. Тут никак не королевский дворец, да и страна тут не цивилизованная. Может, у вас там, в Чарльз‑Тауне, присаживаются на всякие горшки, а у нас тут по‑простому, за сараем. Уж как есть, так есть. И вообще, разве вы хотите, чтобы потом девушка за вами горшки мыла? – Он поднял брови. – Это ж не по‑джентльменски!
Мэтью не ответил. Вудворд потянул его за рукав, считая, что стычка не стоит продолжения.
– Мы сумеем обойтись, мистер Шоукомб, – сказал Вудворд, когда Мэтью неохотно уступил и сел. – Что можем мы ожидать на ужин сегодня вечером?
Бах!
Раздался хлопок, как пистолетный выстрел, и оба гостя подскочили на стульях. Они посмотрели в сторону очага, откуда донесся звук, и увидели старуху, держащую в руке здоровенный деревянный молоток.
– Ветчины захотела! – выдохнула она хрипло и гордо подняла вторую руку, два пальца которой зажали длинный хвост огромной бурой крысы, дергающейся в предсмертных судорогах.
– Да выброси ты эту заразу! – сказал Шоукомб. Вудворд и Мэтью ждали, что она бросит крысу в котел, но старуха побрела к окну, отперла ставень и швырнула подыхающего грызуна в дождливую темь.
Открылась дверь, и на пороге появилась мокрая крыса другой породы, волоча за собой синий флаг ругательств. Абнер промок, с одежды и белой бороды капало, на сапоги налипли комья грязи.
– Конец этому проклятому миру, вот что! – объявил он, захлопнув и заперев дверь на щеколду. – Смоет нас всех прямо!
– Ты лошадей покормил, попоил?
Шоукомб до того велел Абнеру отвести лошадей и фургон путешественников под навес сарая и заняться заодно еще теми тремя, с просевшими спинами.
– Ну, вроде.
– Устроил на ночь? Если опять бросил тех кляч стоять под дождем, я тебе шкуру с задницы спущу!
– Да в сарае они, мать их так, а если не веришь, так соси ты у жеребца!
– Закрой пасть, пока я тебе ее не зашил! Пойди джентльменам рому принеси!
– Ни хрена никуда не пойду! – заверещал старик. – Промок так, что прямо хоть плавай в шмотках!
– Полагаю, я предпочел бы эль, – сказал Вудворд, вспоминая, как уже попробовал ром Шоукомба и чуть язык не сжег. – Или чай, если у вас есть.
– И мне то же самое, – произнес Мэтью.
– Слышал, что джентльмены сказали? – заорал Шоукомб на своего злополучного дядю. – Тащи сюда эль! Лучший, что есть в доме! Шевелись, я сказал!
Он с угрозой сделал два шага к старику, поднимая кружку, будто собираясь короновать ею Абнера, и при этом заплескал вонючей жидкостью своих гостей. Мэтью мрачно глянул на Вудворда, но тот лишь покачал головой, наблюдая недостойный комизм положения. Промокший дух Абнера сник перед гневом его племянника, и старик понесся в кладовую, однако успел оставить в кильватере злобное полувсхлипывающее проклятие.
– Тут кое‑кто забыл, кто в этом доме хозяин! – Шоукомб выдернул стул и сел к ним за стол без приглашения. – Надо мне посочувствовать, джентльмены! Куда ни гляну, всюду вижу полоумного!
«И в зеркале тоже», – подумал Мэтью. Вудворд поерзал на стуле.
– Не сомневаюсь, что держать таверну – дело хлопотное.
– Видит Бог, чистая правда! Бывают здесь проезжающие, но немного. Малость торгую с трапперами и краснокожими. Ну, я здесь только три где‑то, четыре месяца.
– Вы сами это построили? – спросил Мэтью. Он уже заметил с полдюжины водяных струек, капающих с неряшливой крыши.
– Ага. Каждое бревно, каждую доску.
– А больная спина не мешала вам валить и таскать бревна?
– Больная спина? – Шоукомб нахмурился. – Чё еще за больная спина?
– Ну, что вы повредили, таская тяжелые тюки. Разве вы не говорили, что на Темзе работали? Я думал, это и не позволяет вам таскать что‑нибудь вроде… сундука или двух.
Лицо Шоукомба превратилось в кусок камня. Прошло несколько секунд, и высунулся язык, облизав нижнюю губу. Трактирщик улыбнулся, но напряженно.
– А, – протянул он, – спина. Да… да, был у меня напарник. Он‑то как раз валил и таскал. Еще мы наняли малость краснокожих, бусами расплатились. Я‑то говорил, что… спина у меня болит, когда мокро. А иногда я как огурчик.
– Что случилось с вашим напарником? – поинтересовался Вудворд.
– Заболел, – последовал быстрый ответ. Трактирщик не сводил глаз с Мэтью. – Лихорадка. Пришлось бедняге все бросить, убраться обратно в Чарльз‑Таун.
– А отчего он в Фаунт‑Роял не поехал? – продолжал допытываться Мэтью. Инстинкт гончей в нем встрепенулся: в воздухе повис безошибочный запах лжи. – Там же доктор есть, в Фаунт‑Рояле.
– Откуда мне знать? Вы спросили, я отвечаю. Поехал обратно в Чарльз‑Таун.
– Вот! Пейте, пока кишки не лопнут!
Две полные до краев деревянные кружки хлопнулись на середину стола, и Абнер – все еще бормоча и ругаясь – пошел обсыхать у очага.
– Суровая страна, – сказал Вудворд, чтобы разрядить напряжение, возникшее между двумя другими. Он приподнял кружку и с огорчением заметил, что на поверхности плавает маслянистая пленка.
– Мир суровый, – поправил его Шоукомб и только теперь оторвал взгляд от Мэтью. – Пейте на здоровье, джентльмены, – произнес он, поднося ром ко рту.
И у Вудворда, и у Мэтью хватило осторожности сперва чуть попробовать это пойло – и обрадоваться недостатку смелости. Эль, сваренный из чего‑то вроде перебродивших кислых яблок, был настолько крепок, что сводило челюсти и перехватывало горло. У Мэтью заслезились глаза, а Вудворд был уверен, что ощутил под париком испарину. И все же оба проглотили жидкость.
– Я этот эль беру у индейцев. – Шоукомб утер рот тыльной стороной ладони. – Они его называют словом, которое означает «укус змеи».
– Действительно, ощущение как от укуса, – сказал Вудворд.
– Второй глоток идет полегче. Когда допьешь до половины, становишься ягненком или львом. – Шоукомб глотнул еще раз, покатал ром во рту. Потом вытянул ноги вдоль стола и откинулся на спинку стула. – А дозволено спросить, что у вас там за дело, в Фаунт‑Рояле?
– Связанное с законом, – ответил Вудворд. – Я – магистрат.
– А‑а, – кивнул Шоукомб, будто отлично все понял. – Это вы оба в мантиях?
– Нет, Мэтью – мой клерк.
– Это из‑за той заварухи там, да?
– Есть некоторые проблемы, – осторожно сказал Вудворд, не зная, что известно этому человеку о событиях в Фаунт‑Рояле, и не желая давать ему веревку, чтобы привязать эту историю к колесам других фургонов.
– О, мне известна вся информация, – заявил Шоукомб. – Никакой это не секрет. Гонцы мотались туда‑сюда последние полтора месяца, они мне все рассказали. Вы мне вот что скажите: вы ее повесите, сожжете или голову ей отрубите?
– Во‑первых, обвинения против нее должны быть доказаны. Во‑вторых, приведение приговора в исполнение не входит в мои обязанности.
– Но приговор‑то выносите вы? Так какой он будет?
Вудворд решил, что единственный способ сойти с этой дороги – пройти ее до конца.
– Если она будет признана виновной, то наказанием станет повешение.
– Ха! – Шоукомб пренебрежительно отмахнулся. – Кабы мне решать, я бы ей отрубил голову и все сжег! А потом взял бы пепел и бросил в океан! Они, знаете, соленой воды не выносят. – Он повернулся в сторону очага и рявкнул: – Эй, вы там! Где наш ужин?!
Мод что‑то злобно залопотала в ответ, отчего изо рта у нее полетела слюна, и он снова заорал:
– Так быстрее давай, старуха!
И снова обернулся к молчащим гостям.
– Так вот, – сказал он, – я вот как мыслю: закрыть надо Фаунт‑Роял наглухо, все там пожечь, и дело с концом. Когда Дьявол куда‑нибудь пролезет, ничем его, кроме огня, не выкуришь. Можете ее повесить или чего вам захочется, но Дьявол пустил корни в Фаунт‑Рояле, и от этого средства нет.
– Я бы счел это излишней крайностью, – ответил Вудворд. – Подобные проблемы бывали в других поселениях, и они выжили, и даже процвели, когда ситуация была исправлена.
– Ну, как хотите, а я лично не стал бы жить в Фаунт‑Рояле или в любом другом месте, где когда‑то Дьявол разгуливал, как у себя дома! Жизнь и без того чертовски трудна. И мне не надо, чтобы на меня порчу навели, пока я сплю! – Он хмыкнул, подчеркивая серьезность своих слов. – Да, сэр, говорите вы красиво, но спорить могу, не захотели бы вы свернуть в переулок и напороться там на Сатану, который вас в темноте поджидает! Так что мой вам совет, сэр – пусть я всего лишь жалкий трактирщик, – отрезать голову этой шлюхе Дьявола и приказать сжечь весь город до основания.
– Я не делаю вид, что знаю все ответы на все тайны, святые и нечестивые, – ровным голосом ответил магистрат, – но я точно знаю, что ситуация в Фаунт‑Рояле весьма сомнительна.
– И чертовски опасна. – Шоукомб хотел сказать что‑то еще, но из открытого рта не донеслось ни звука. Мэтью и Вудворду было очевидно, что его внимание, ослабленное крепким напитком, отвлеклось от вопроса о Фаунт‑Рояле. Он снова залюбовался вышитым золотом камзолом. – Клянусь богом, отличная работа, – сказал он и снова осмелился потрогать материал грязными пальцами. – Где купили? В Нью‑Йорке?
– Это… это мне подарила жена. В Лондоне.
– Я тоже был женат когда‑то. Одного раза хватило. – Трактирщик коротко и невесело хохотнул. Пальцы его продолжали гладить ткань, к большому неудовольствию Вудворда. – Жена у вас в Чарльз‑Тауне?
– Нет. – Голос Вудворда прозвучал несколько мрачнее. – Она… осталась в Лондоне.
– А моя на дне этой чертовой Атлантики. Умерла на пароходе, усралась до смерти. Ее завернули в холстину и выбросили за борт. Знаете, такая вот ж‑жилетка… сколько она м'жет стоить, примерно?
– Более, чем любой человек мог бы согласиться заплатить, – ответил Вудворд и подчеркнуто отодвинул свой стул на несколько дюймов, оставив пальцы трактирщика ощупывать воздух.
– Место сделайте! Локти берегите!
Мод хлопнула на стол две деревянные миски, заполненные темно‑коричневым варевом, перед Шоукомбом и магистратом. Миску Мэтью принесла девушка; поставила ее на стол и быстро повернулась, чтобы вернуться к очагу. При этом ее одежда зацепила руку молодого человека, а до ноздрей его донесся сильный запах – немытого тела, но и еще какой‑то, перекрывающий первый. Это был мускусный сладковатый запах, жгучая острота, и, словно кулаком в грудь, оглушило Мэтью понимание, что это аромат ее тайных мест.
Шоукомб глубоко и шумно вздохнул и посмотрел на Мэтью, у которого глаза слегка расширились и следили за девушкой.
– Эй! – рявкнул Шоукомб. – На что это ты уставился?
– Ни на что. – Мэтью снова обратил взгляд к миске жаркого.
– Ну‑ну.
Девушка вернулась, принесла деревянные ложки. Снова ее юбка задела руку Мэтью, и он дернулся, будто его в локоть ужалил шершень. Тот самый запах ударил в ноздри. Сердце и так билось, как пойманное. Мэтью взял ложку и почувствовал, что ладонь вспотела. Потом заметил, что Шоукомб смотрит на него пристально, видя его насквозь, как стеклянного.
Глаза Шоукомба сверкнули отблеском свеч. Он облизнул губы, прежде чем заговорить.
– Лакомый кусочек она, как тебе?
– Простите, сэр?
Шоукомб слегка осклабился в злобной издевательской усмешке.
– Лакомый кусочек, – повторил он. – Хотелось бы тебе взглянуть на ее корзинку?
– Мистер Шоукомб! – Вудворд постиг ситуацию, и она была для него неприемлемой. – Если вы не возражаете…
– Ну, вполне можете оба ее получить, если желаете. Будет стоить вам не больше гинеи на двоих…
– Совершенно неприемлемо! – Щеки Вудворда вспыхнули. – Я вам сказал, что я женат!
– Ну, так она же в Лондоне? Или вы хотите сказать, что у вас ее имя наколото на самом дрыне?
Если бы за окном не бушевала буря, если бы в сарае не стояли лошади, если бы вообще было местечко, где переночевать, Вудворд бы немедленно встал, собрав все свое достоинство, и распрощался с этим развращенным хамом. Чего ему на самом деле хотелось – это размахнуться и вмазать наотмашь по наглой ухмыляющейся роже. Но он был джентльмен, а джентльмены так не поступают. А потому он проглотил собственный гнев и отвращение, будто ведро желчи, и сухо заявил:
– Сэр, я верен своей жене. И был бы весьма признателен, если бы вы учли этот факт.
Шоукомб в ответ сплюнул на пол и снова перенес внимание на молодого человека.
– Ну а ты, юноша? Как насчет разок ее… это? За десять, скажем, шиллингов?
– Я… я хочу сказать…
Мэтью обратил к Вудворду взгляд, просящий о помощи, потому что, если честно, он сам не знал, что хочет сказать.
– Сэр, – ответил за него Вудворд, – вы ставите нас в трудное положение. Этот молодой человек… почти всю жизнь прожил в приюте. Это значит… – Он наморщил лоб, подбирая слова для своей мысли. – Вы должны понять, что его… опыт весьма ограничен. У него не было случая воспользоваться…
– Мать моя женщина! – перебил его Шоукомб. – То есть вы хотите сказать, что он еще ни разу не трахался?
– Ну… как я уже говорил, его жизненный опыт пока что не предоставил ему…
– Да говорите вы по‑человечески! Он – девственник ебучий, это вы хотите сказать?
– Замечу, что в вашей формулировке заключено терминологическое противоречие, сэр, но… да, именно это я и хочу вам сказать.
Шоукомб присвистнул в восторге, и взгляд, которым он посмотрел на Мэтью, вогнал молодого человека в густую краску.
– Ну, сынок, я еще не встречал типов твоей породы! Да лопни мои уши, если я хоть слыхал о таком! Тебе сколько лет?
– Мне… мне двадцать лет, – сумел ответить Мэтью. Щеки у него горели ярким пламенем.
– Двадцать лет, и живой манды не видел? Слушай, как у тебя еще штаны не лопнули?
– Я позволил бы себе спросить, сколько лет этой девушке, – вмешался Вудворд. – Ей ведь еще нет пятнадцати?
– Какой у нас сейчас год? – спросил Шоукомб.
– Тысяча шестьсот девяносто девятый.
Шоукомб стал считать на пальцах. Мод подала на стол деревянную тарелку с коричневыми ломтями кукурузного хлеба и снова уползла прочь. Трактирщик явно путался в расчетах на собственных пальцах, потом ему надоело, и он, опустив руки, ухмыльнулся Вудворду:
– Да ладно, она давно созрела, как инжирный пудинг.
Мэтью потянулся за «змеиным укусом» и почти с жадностью его проглотил.
– Как бы там ни было, – возразил Вудворд, – мы оба отклоняем ваше приглашение.
Взяв ложку, он погрузил ее в водянистое варево.
– Никаких приглашений. Деловое предложение это было. – Шоукомб глотнул еще рома и тоже приступил к своей миске. – Черт меня побери, если я в жизни слышал подобное! – проговорил он с набитым ртом, из которого текло по уголкам. – Я сам с двенадцати лет девчонок начал пялить!
– Одноглазый, – произнес Мэтью.
Именно об этом он хотел спросить, и сейчас момент был не хуже всякого другого, тем более чтобы отвлечь Шоукомба от текущей темы.
– Чего?
– Вы недавно упоминали Одноглазого. – Мэтью обмакнул кусок хлеба в жаркое и стал есть. Хлеб по вкусу больше напоминал обожженный кирпич, чем кукурузу, но против жаркого возразить было бы трудно. – О чем это вы говорили?
– Зверюга из зверюг. – Ухватив миску обеими руками, Шоукомб шумно стал из нее пить. – Ростом футов семь или восемь. Черный, как шерсть у Дьявола на жопе. Глаз ему выбило стрелой краснокожего, но такого здоровенного разве одной стрелой убьешь? Ну нет, сэр! Он только злее стал, как говорят. И кровожаднее. Когтями разорвет вам лицо, а мозги сожрет на завтрак. Он такой.
– Одноглазый – обыкновенный, блин, медведь! – подал голос сидящий у огня Абнер. От его лохмотьев шел пар. – Только здоровенный! Больше коня! Больше кулака Господня, вот!
– Не медведь ни хрена.
Шоукомб повернулся к автору этой последней декларации, блестя потеками жаркого на подбородке:
– А? Ты чего там говоришь?
– Не медведь, говорю, он.
Мод вышла вперед, подсвеченная сзади огнем очага. Голос ее был по‑прежнему визглив и неразборчив, но она старалась говорить как можно медленнее и отчетливее. Эта тема, как предположили и Вудворд, и Мэтью, была ей очень небезразлична.
– А кто, если не медведь? – спросил Шоукомб.
– Не просто медведь, – поправилась она. – Я его видела. Ты – нет. Я знаю, кто он.
– У нее тоже мозги набекрень, – пожал плечами Шоукомб, обращаясь к Вудворду.
– Видела, – повторила старуха, и голос ее зазвучал тверже. Она подошла к столу и остановилась рядом с Мэтью. Отблеск свечи падал на изборожденное морщинами лицо, но глубоко посаженные глаза оставались в тени. – У двери я стояла. Вон где, у двери. Джозеф шел домой. И наш мальчик. Я видела, они вышли из лесу, шли по полю. Меж ними олень висел. Я подняла фонарь, стала им орать… а тут вдруг эта тварь у них сзади. Ниоткуда встал. – Она подняла правую руку, костлявые пальцы сомкнулись на ручке несуществующего фонаря. – Я мужа хотела позвать, но ничего не крикнула. – Она сжала зубы. – Пыталась. Пыталась. Бог меня лишил голоса.
– Да уж скорее тебя крепкое пойло голоса лишило! – грубо захохотал Шоукомб.
Старуха не ответила. Она молчала, дождь колотил по крыше, да треснула в очаге сосновая ветка. Наконец старуха вздохнула – глубоко, прерывисто, с непередаваемой горестью и смирением.
– Мальчика нашего убил, а Джозеф и повернуться не успел, – сказала она, ни к кому не обращаясь. Мэтью показалось, что она смотрит на него, но он не был в этом уверен. – Голову ему снес, просто когтями махнул. И навалился на мужа, и ничего уже было не поделать. Я побежала, бросила в него фонарь, да только он большой. Страшно большой. Встряхнул своими здоровенными черными плечищами и поволок оленя прочь. А мне оставил, что осталось. Джозефу распороло шею, дыхательное горло и вообще. Три дня умирал.
Старуха мотнула головой, и Мэтью увидел влажный блеск в ее глазных впадинах.
– Бог мой! – произнес Вудворд. – И не было соседей, чтобы прийти вам на помощь?
– Соседей? – переспросила она недоверчиво. – Не, соседей тут нету. Мой Джозеф траппером был, с инджунами малость торговал. Так живем. Я чего тебе говорю: Одноглазый – не простой медведь. Тут, в этой земле, все темное, злое, жестокое. Когда ждешь домой мужа и сына, фонарь поднимешь и хочешь их позвать, тут что‑то на них наваливается, и ничего у тебя нет. Вот это и есть Одноглазый.
Ни Вудворд, ни Мэтью не знали, что ответить на эту страшную историю, зато у Шоукомба, который продолжал хлебать варево и запихивать в рот кукурузный хлеб, нашелся ответ.
– А, блин! – завопил он, хватаясь за челюсть, и лицо его исказилось от боли. – Женщина, ты чего в этот гадский хлеб насовала? – Он полез пальцами в рот, пошарил там и вытащил какой‑то небольшой коричневый предмет. – Чуть себе зуб не сломал об эту хренови… Мать твою! – Вдруг до него дошло, что он держит. – Это же и есть зуб!
– Мой небось, – сказала Мод. – Шатался у меня сегодня утром.
Она выхватила зуб из пальцев трактирщика и, не ожидая, чтобы он сказал еще что‑нибудь, снова вернулась к своим обязанностям у очага.
– Проклятая старуха на ходу рассыпается! – мрачно бросил ей вслед Шоукомб.
Он дернул еще рому, покатал его во рту и снова занялся ужином.
Вудворд разглядывал кусок лепешки, который только что погрузил в свою миску. Потом очень вежливо откашлялся.
– Боюсь, у меня аппетит несколько поубавился.
– Чего? Уже не голодны? Так давайте его сюда! – Шоукомб схватил миску магистрата и перевалил ее содержимое в свою. Он решил пренебречь столовыми приборами в пользу собственных рук, жаркое капало у него изо рта, оставляя пятна на рубашке. – Эй, клерк! – промычал он, пока Мэтью решал, стоит ли рисковать найти в хлебе гнилой зуб. – Если захочешь поиграть с девкой, я тебе десять пенсов плачу за посмотреть. Не каждый день видишь, как девственник вставляет телке.
– Сэр, – перебил Вудворд голосом, в котором появилась острота. – Я уже вам сказал, наш ответ – нет.
– А чего это вы за него говорите? Вы ему кто, отец, что ли?
– Нет, не отец. Но я за него отвечаю.
– А какого черта за двадцатилетнего мужчину кто‑то должен отвечать?
– В этом мире полно волков, мистер Шоукомб, – сказал Вудворд, приподняв брови. – И молодой человек должен быть очень осторожен, чтобы не попасть в их компанию.
– Да лучше уж вой волков, чем завывания святых, – сказал Шоукомб. – Может, тебя сожрут, зато от скуки не помрешь.
Мысленный образ, как волки пожирают человеческое мясо, привел на ум Мэтью другой вопрос. Он подвинул свою миску к трактирщику.
– Тут две недели назад из Чарльз‑Тауна в Фаунт‑Роял проезжал магистрат. Его звали Тимон Кингсбери. Он здесь, случайно, не останавливался?
– Не, я его не видел, – ответил Шоукомб, не отрываясь от обжорства.
– Он не доехал до Фаунт‑Рояла, – продолжал Мэтью. – Вероятно, он мог бы здесь остановиться, если бы…
– Наверно, и сюда не добрался, – перебил Шоукомб. – Попался ребятам с большой дороги в лиге от Чарльз‑Тауна, я так думаю. А может, Одноглазый его поймал. Здесь одинокий путешественник всегда в шаге от Ада.
Мэтью вдумался в эту фразу под звуки барабанящего по крыше дождя. Вода струйками втекала сквозь крышу, лужицами собираясь на досках пола.
– Я не говорил, что он был один, – произнес наконец Мэтью. Челюсти Шоукомба, кажется, чуть снизили обороты.
– Ты же только его назвал, нет?
– Да, но я не упомянул его клерка.
– Да блин! – Шоукомб грохнул миской по столу. Снова в его глазах засверкала ярость. – Так один он был или нет? И какая, на хрен, разница?
– Он был один, – спокойно ответил Мэтью. – Его клерка накануне вечером свалила болезнь. – Он посмотрел на пламя свечи, на черную нитку дыма, извивающуюся вверх с оранжевого острия. – Но я действительно не думаю, что это имеет значение.
– Действительно. – Шоукомб покосился мрачно на Вудворда. – У этого пацана зуд задавать вопросы, да?
– Он – весьма разумный молодой человек, – ответил Вудворд. – И в нем горит огонь любознательности.
– Ага. – Взгляд Шоукомба снова обратился к Мэтью, и у того возникло отчетливое и весьма неприятное ощущение, словно смотришь в леденящее дуло заряженного и взведенного ружья. – Гляди только, чтобы тебе этот огонек не задули.
Шоукомб еще несколько секунд подержал пронзительный взгляд, потом снова взялся за еду, которую отодвинул Мэтью.
Путешественники, извинившись, встали из‑за стола, когда Шоукомб объявил, что сейчас Абнер будет играть на скрипке, чтобы их «поразвлечь». Вудворд давно уже прилагал усилия, чтобы подавить зов телесных отправлений, но природа заговорила повелительно, и он был вынужден надеть пальто, взять фонарь и выйти в непогоду.
Удалившись в отведенную им комнату, где по крыше стучал дождь и коптила единственная свеча, Мэтью услышал, как начала скрипеть скрипка Абнера. Кажется, им все равно исполнят серенаду, хотят они того или нет. Усугубляя ситуацию, Шоукомб начал хлопать в ладоши и подвывать сомнительным контрапунктом. В углу завозилась крыса, которой это явно нравилось не больше, чем Мэтью.
Он сел на соломенный матрас и подумал, удастся ли сегодня заснуть, хотя он и устал с дороги. Учитывая крыс, имеющихся в комнате, и еще двоих вне ее, завывание которых доносилось из камина, задача будет непростая. Мэтью решил, что займется придумыванием и решением каких‑нибудь математических задач, естественно, на латыни. Обычно это ему помогало успокоиться в трудных ситуациях.
«Не думаю, что это имеет значение», – сказал он Шоукомбу по поводу того, действительно ли магистрат Кингсбери путешествовал в одиночку. Но самому Мэтью казалось, что это имеет значение. Ехать одному – весьма необычно и, как верно подметил Шоукомб, безрассудно. Магистрат Кингсбери бывал пьян каждый раз, когда Мэтью его видал, и, наверное, алкоголь ослабил его мозги. Но Шоукомб сам сказал, что Кингсбери был один. Он не спросил: «Был ли он один?» или «Кто еще с ним ехал?» Нет, он высказал утверждение: «Человек, путешествующий в одиночку…»
Громкость скрипки достигла ужасающих высот. Мэтью вздохнул и помотал головой от недостойности положения. Зато по крайней мере есть крыша над головой на эту ночь. Выдержит ли эта крыша целую ночь – уже второй вопрос.
И он все еще чуял аромат девушки.
Этот аромат обрушился на Мэтью, как из засады. Он был здесь, в ноздрях или в мозгу, но был.
«Хочешь разок?»
Да, подумал Мэтью. Математические задачи.
«Она зрелая, как инжирный пудинг».
И непременно по‑латыни.
Скрипка стонала и визжала, а Шоукомб начал притоптывать по полу. Мэтью уставился на дверь – запах девушки звал его.
Во рту пересохло. Живот стянуло немыслимым узлом. Да, подумал он, заснуть этой ночью – трудная будет задача.
Очень, очень трудная.

Глава 3

Мэтью вздрогнул и открыл глаза. Желтый свет едва мерцал, свеча догорела до исчезающего огарка. Рядом с ним на жесткой соломе шумно храпел Вудворд; рот его был полуоткрыт, подбородок подрагивал. Мэтью не сразу понял, что у него на левой щеке мокро. Тут вторая капля дождя упала с промокшего потолка ему налицо, и он резко сел, выругавшись сквозь сжатые зубы.
От этого внезапного движения крыса – очень большая, судя по звуку, – в тревоге пискнула и застучала коготками обратно в гнездо в стене. Шум дождя, капающего с потолка на пол, превратился в настоящую десятипенсовую симфонию. Мэтью подумал, что пора будет скоро строить ковчег. Может, и впрямь Абнер прав насчет конца света, и год 1700‑й никогда не появится в календарях.
Но как бы там ни было, а ему придется добавить к потопу собственную воду. И, быть может, не только, судя по тяжести в кишках. Черт возьми, если не выйти в эту непогоду, то придется садиться прямо здесь, как скотине. Можно попытаться сдерживаться, но есть вещи, которые сдержать невозможно. Он облегчится в кустах за сараем, как цивилизованный человек, пока эти крысы будут заниматься своим делом рядом с кроватью. В следующую – не дай Бог – поездку он напомнит себе, что надо уложить ночной горшок.
Мэтью встал с пыточного сооружения, которое здесь считалось кроватью. Таверна давно затихла; действительно, час был мертвый. Рокотал далекий гром, буря все еще висела над колонией Каролиной, раскинув черные крылья стервятника. Мэтью влез в сапоги. Своего пальто у него не было, а потому он натянул касторовое пальто магистрата, все еще мокрое после недавнего путешествия Вудворда за сарай. На сапоги магистрата, стоящие возле кровати, налипли комья глины, их не очистить без щетки из свиной щетины. Мэтью не хотел забирать единственную свечу, тем более что ветер ее тут же задует, а обитатели стены могут осмелеть в темноте. Он решил взять закрытый фонарь из другой комнаты, и надеяться, что тот даст достаточно света, чтобы не вступить в «нечестивую грязь», по выражению Вудворда. Заодно можно будет проверить лошадей, раз уж он окажется рядом с сараем.
Он взялся за дверной засов и стал его поднимать, когда услышал, что магистрат перестал храпеть и тихо застонал. Глянув на него, Мэтью увидел, что лицо Вудворда дергается и перекашивается под пятнистым куполом лысины. Мэтью остановился, всматриваясь в своего спутника при тусклом неровном свете. Рот Вудворда раскрылся, веки затрепетали. «Ой», – шепнул магистрат совершенно отчетливо. Голос его, хотя и шепчущий, был наполнен явной и ужасной болью. «О‑о‑ой, – простонал Вудворд в плену кошмара. – Энн, ему больно. – Послышался болезненный вздох. – Больно, больно, Боже, Энн… больно… больно…»
Он еще что‑то говорил, мешанина каких‑то слов, потом снова раздался тихий стон. Руки Вудворда сжались в кулаки перед грудью, голова вдавилась в солому. Изо рта донесся едва слышный звук, какой‑то намек на плач, затем тело его медленно обмякло, и снова послышался нормальный храп.
Все это было для Мэтью не ново. Много ночей ходил магистрат темными полями страдания, но об источнике его говорить отказывался. Мэтью однажды спросил, пять лет назад, что его беспокоит, и в ответ услышал отповедь, что дело Мэтью – изучать обязанности судебного клерка, а если он будет лодырничать в их постижении, то всегда может вернуться обратно в сиротский приют. Смысл, преподанный с необычайным количеством уксуса, был совершенно ясен: что бы ни мучило магистрата по ночам, говорить об этом не следует.
Мэтью полагал, что это как‑то связано с оставшейся в Лондоне женой судьи. Энн – должно быть, ее имя, хотя Вудворд никогда в часы бодрствования его не упоминал и никогда ничего об этой женщине не сообщал. На самом деле, хотя Мэтью и находился непрерывно в обществе Айзека Вудворда с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, он мало что знал о его прошлой жизни в Англии. Вот что было ему известно: Вудворд был адвокат с определенной известностью и достиг также успеха на финансовом поприще, но что вызвало перемену его судьбы, почему он покинул Лондон и уехал в полудикие колонии, оставалось тайной. По крайней мере из прочитанного и из рассказов Вудворда Мэтью знал, что Лондон – огромный город. Сам он никогда там не бывал, как и в Англии, поскольку родился на корабле посреди Атлантики на девятнадцатый день пути от Портсмута.
Он тихо поднял щеколду и вышел. В потемневшем зале угасающие огоньки очага все еще доедали кусочки дерева, хотя самые большие угли на ночь загасили. В воздухе держался горький дым. На крюках рядом с очагом висели два фонаря, оба из кованой жести с пробитыми гвоздем дырами для света. В одном из них имелась свеча, насаженная на внутренний штырь, и Мэтью выбрал его. Найдя на полу сосновую ветку, он зажег ее от тлеющих углей и поднес пламя к фитилю.
– Ты чего это вздумал, а?
От этого голоса, так внезапно прорезавшего тишину, Мэтью чуть не выскочил из сапог. Он резко обернулся, и скудный расходящийся свет фонаря упал на Уилла Шоукомба, который сидел за столом перед кружкой, зажимая в зубах почерневшую глиняную трубку.
– Порыскать решил?
Глубоко посаженные глаза трактирщика и все лицо казались грязно‑желтыми в неверном свете. Из его зубов выполз клуб дыма.
– Я… мне нужно выйти, – ответил Мэтью, все еще не успокоившись от неожиданного окрика.
Шоукомб медленно затянулся.
– Ладно, – сказал он. – Смотри там ноги не переломай.
Мэтью кивнул и пошел было к двери, но Шоукомб снова его окликнул:
– А твой хозяин – он не согласится ведь продать свою классную жилетку, нет?
– Нет, не согласится. – И, хотя знал, что Шоукомб его подначивает, он не мог это пропустить. – Мистер Вудворд мне не хозяин.
– Нет? А тогда почему он тебе говорит, что тебе можно делать, а что нельзя? Выходит так, что он твой хозяин, а ты его раб.
– Мистер Вудворд действует в моих интересах.
– Ну‑ну. – Шоукомб запрокинул голову и пустил струю дыма в потолок. – Сначала заставляет тебя таскать сундуки, потом не позволяет фитилек макнуть? И порет чушь насчет волков и что тебя надо оберегать. Ты же мужик двадцати лет от роду! Спорить могу, что он тебя заставляет себе сапоги чистить. Угадал?
– Я его клерк, – с нажимом сказал Мэтью, – а не лакей.
– Так кто ему сапоги чистит – он или ты?
Мэтью промолчал. Он действительно чистил сапоги магистрату, но эту работу выполнял без жалоб. За многие годы некоторые дела – содержание в порядке юридических документов, уборка в квартире, чистка одежды, упаковка сундуков и еще много мелочей – оказались на попечении Мэтью просто потому, что у него это получалось намного лучше.
– Я так и знал, – продолжал Шоукомб. – Он вроде тех, у кого голубая кровь в жилах. И ручки он марать не любит, верно ведь? В общем, как я сказал: он хозяин, а ты раб.
– Можете верить, во что вам хочется.
– Я верю в то, что вижу, – ответил Шоукомб. – Иди сюда, покажу тебе кое‑что. Раз ты раб и все прочее, можешь захотеть глянуть. – Мэтью не успел отказаться и пойти своей дорогой, как Шоукомб поднял правый сжатый кулак и раскрыл его. – Вот штука, которой ты никогда не видел и больше никогда не увидишь.
Свет фонаря отразился от поверхности золотой монеты.
– Вот! – Шоукомб протянул руку Мэтью. – Я тебе даже дам ее подержать.
Вопреки собственному здравому суждению – и необходимости как можно скорее облегчить пузырь – Мэтью подошел и взял монету. Он поднес ее поближе к фонарю и рассмотрел гравировку. Монета была прилично истерта, почти все буквы сгладились, но посередине еще сохранился кресту отделяющий друг от друга изображения двух львов и двух замков. Мэтью увидел по краю монеты полустертую надпись «Charles II» и «Dei Grat».
– Знаешь, что это? – спросил Шоукомб.
– Карл Второй был королем Испании, – сказал Мэтью. – Значит, это испанская монета.
– Верно, испанская. Знаешь, что это значит?
– То, что недавно здесь побывал испанец?
– Почти. Я ее забрал из сумки дохлого краснокожего. Так откуда же у краснокожего испанская монета? – Он не стал ждать догадок Мэтью. – Это значит, что где‑то поблизости шляется проклятый испанский шпион. Вертится где‑то среди индейцев почти наверняка. Ты знаешь, что испанцы сидят в этой стране, Флориде, меньше семидесяти лиг отсюда. И у них есть шпионы во всех колониях, и те шпионы распускают вести, что любая черная ворона, которая улетит от хозяина и доберется до Флориды, станет свободным человеком. Слыхано такое? Эти испанцы то же самое обещают всем разбойникам, убийцам, любой людской мерзости.
Он отобрал у Мэтью монету.
– Если бы ты сбежал во Флориду, а твой хозяин потребовал бы тебя выдать, они бы, испанцы, просто над ним надсмеялись бы. И то же самое про всякого, кто украл или убил: стоит сбежать во Флориду, испанцы берут его под крылышко. Я тебе так скажу: когда черномазые побегут во Флориду сотнями и станут там свободными людьми, этот мир покатится прямо в адское пламя.
Шоукомб бросил монету в кружку, еще не пустую, судя по звуку, с которым монета плюхнулась, и стал раздувать трубку, скрестив на груди руки.
– Ага, – сказал он и кивнул знающе, – испанский шпион тут шляется и платит краснокожим, чтобы поднять их на какую‑то пакость. Черт, да он может даже в Фаунт‑Рояле быть, если это англичанин‑предатель!
– Возможно. – Необходимость облегчиться стала неотложной. – Простите, я должен идти.
– Должен, так иди. И помни, смотри под ноги.
Шоукомб дал Мэтью дойти до дверей и тогда окликнул:
– Эй, клерк! Так он точно не расстанется с жилеткой?
– Абсолютно точно.
Шоукомб хмыкнул, окружив голову султаном дыма из трубки.
– Ну, посмотрим, – сказал он будто про себя.
Мэтью отпер щеколду и вышел. Буря несколько утихла, дождь перешел в туманную изморось. Далеко в небе еще вспыхивали молнии, подсвечивая тучи. Ноги сразу увязли в грязи. Пройдя с полдюжины шагов по слякоти, Мэтью был вынужден задрать ночную рубаху и помочиться там, где стоял. Однако приличия требовали, чтобы кишечник он облегчил в зарослях за сараем, потому что здесь не было ни листьев, ни хвои, чтобы после этого очистить тело. Потому, покончив с малым делом, Мэтью, освещая себе путь фонарем, пробрался за сарай, увязая по щиколотку в настоящей трясине. Миновав опушку, он набрал горсть мокрых листьев и присел на корточки. В небе вспыхивали зарницы, было мокро, грязно и противно – хуже не придумаешь. Однако есть процессы, которые никак не ускорить, сколько ни старайся.
После бесконечных, казалось, усилий, во время которых Мэтью проклинал Шоукомба и снова клялся в следующий раз прихватить ночной горшок, дело было закончено и мокрые листья использованы по назначению. Мэтью встал и поднял фонарь, чтобы найти обратную дорогу в эту, с позволения сказать, таверну. Пропитанная водой земля вновь стала размыкаться и смыкаться вокруг сапог; коленные суставы хрустели от напряжения, пока Мэтью вытаскивал ноги из грязи. Он хотел еще проверить лошадей, прежде чем вернуться в эту так называемую кровать, в уютный храп магистрата, в крысиный шорох из углов, в шум дождя, капающего на…
Он упал.
Упал так резко, что даже не сообразил, что случилось. Первой мыслью было, что ноги ушли совсем в топь. Вторая мысль – спасти пламя фонаря, чтобы не погасло. И поэтому, падая на брюхо в плеске воды и грязи вокруг касторового пальто магистрата, он сумел поднять руку, чтобы фонарь не залило. Мэтью сплюнул набившуюся в рот грязь и с пылающим от гнева лицом произнес:
– Проклятие!
Он попытался сесть. Лицо залепило грязью так, что даже глаза ослепли. Сесть оказалось труднее, чем он думал. Ноги схватила земля. Почва, как выяснилось, ушла из‑под подошв, и сейчас они запуталась в чем‑то, на ощупь похожем на куст ежевики, увязший в болоте. Оберегая фонарь, Мэтью сумел вывернуть правую ногу из этой путаницы, но то, что держало левую, не поддавалось. Полыхнула молния, дождь припустил сильнее. Мэтью подтянул под себя правую ногу, собрался и дернул левую вверх и наружу.
Послышался сухой треск – голень освободилась.
Посветив фонарем, Мэтью увидел, что наступил на что‑то, выступающее из земли, и это что‑то еще держит его за лодыжку.
Сперва он не понял, что это. Нога попала в нечто вроде залитой грязью клетки. Виднелись обколотые края, один из которых оставил у него на ноге кровоточащую царапину.
Дождь постепенно смывал грязь с непонятного предмета. Мэтью вгляделся и при очередной вспышке молнии сумел увидеть, что его держит. Сердце будто сжала ледяная рука.
Не надо было вспоминать занятия по анатомии, чтобы понять: он наступил на грудную клетку размером с человеческую. От нее еще не отвалилась секция позвоночника, и те клочья серо‑коричневого вещества, что с нее свисали, могли быть только гниющей плотью.
Придушенно вскрикнув, Мэтью задергал другой ногой, сбивая капкан. Кости треснули, сломались и отвалились, а Мэтью, отряхнув остатки ребер и позвонков, пополз прочь так быстро, как только позволяла грязь. Потом сел посреди листвы и хвои, прижался спиной к дереву. Глаза его вылезали из орбит, он дышал часто и прерывисто.
Издалека всплыла мысль, как будет недоволен магистрат из‑за своего пальто. Такими пальто не бросаются. Несомненно, оно загублено. Грудная клетка. Человеческого размера. Загублено, никак не отчистить. Черт бы побрал этот дождь и эту грязь, эту чертову глушь, проклятого Шоукомба и ночной горшок, которого нет у этого мерзавца.
Грудная клетка, снова подумал Мэтью. Дождь стекал по его лицу. Стал пробирать холод, и это помогло собраться с мыслями. Конечно, это может быть грудная клетка животного. Правда ведь?
Фонарь оказался вымазан грязью, но – слава Провидению – все еще горел. Мэтью встал и прошел по грязи к поломанным костям. Присев, он посветил фонарем, пытаясь определить, какому животному они принадлежали. Пока он был поглощен этим занятием, послышался негромкий хлюпающий звук откуда‑то справа. Посветив туда фонарем, Мэтью заметил зияющую дыру четырех футов в диаметре, открывшуюся в промокшей земле, – хлюпающий звук издавала грязь, соскальзывающая со стенок ямы.
Мэтью подумал, что именно это, наверное, и поддалось у него под ногами, вызвав падение, ибо уже сама земля возмутилась непрестанным потоком воды с неба. Он встал, подвинулся к краю ямы и посветил туда фонарем.
Сперва ему показалось, что в яме лежит груда палок. Все перемазанные грязью, перепутанные между собой. Но чем дольше он смотрел, тем яснее становилась картина.
Да. Яснее – и ужаснее.
Видны были кости руки, упавшие поперек полуразложившегося голого торса. Из глины торчал посеревший коленный сустав. Вон кисть руки, пальцы сгнили до костей и стремятся вверх, будто просят помощи. А вон и голова – в основном покрытый глиной череп, но кое‑где еще осталась плоть. Мэтью с пересохшим ртом и колотящимся сердцем разглядел след страшного удара, пробившего темя.
Такой удар можно нанести молотом, понял он. Молотом – или деревянным молотком, которым бьют крыс.
Может быть, в этой яме не один труп. Может быть, четыре или пять, перепутавшиеся между собой. Трудно сказать сколько, но костей очень много. И ни одно тело не было похоронено с одеждой.
Эй, клерк! Так он точно не расстанется с жилеткой? 
Земля покачнулась и поплыла у него под ногами. Потом раздался звук, будто зашипели сразу с десяток змей, и из земли показались еще человеческие кости, всплыли, словно обломки разбитых кораблей на коварных мелях. Как в одури кошмара, Мэтью стоял посередине уходящего вниз куска земли, и вещественные доказательства убийства открывались у него под ногами. И только когда его уже почти засосали объятия мертвецов, он повернулся, вытаскивая сапоги, и побрел к сараю.
Мэтью с трудом пробивался сквозь дождь в сторону таверны. Срочность дела будто снабдила ноги крыльями. Он еще раз поскользнулся и упал, пока добрался до двери, – на этот раз фонарь плюхнулся в лужу, и свечку залило. Красная глина покрывала Мэтью с головы до ног. Ворвавшись в таверну, он обнаружил, что Шоукомба уже нет за столом, хотя кружка на месте, и в воздухе держится едкий запах трубочного дыма. Подавив первое побуждение – криком предупредить магистрата, – Мэтью вбежал в комнату, захлопнул дверь и наложил щеколду. Вудворд по‑прежнему крепко спал, разметавшись.
Мэтью стал трясти его за плечо:
– Просыпайтесь! Вы меня слышите? – Его голос, хотя и придушенный страхом, был достаточно силен, чтобы пробить забытье судьи. Вудворд потянулся, веки его открылись, глаза пытались разглядеть, что перед ним. – Надо убираться отсюда! – настойчиво говорил Мэтью. – Немедленно! Надо уходить…
– Господи ты Боже мой! – простонал Вудворд и сел. – Что с тобой случилось?
– Послушайте! – заговорил Мэтью. – Я нашел тела! Скелеты, зарытые за сараем. Я думаю, Шоукомб – убийца!
– Что? Ты с ума сошел? – Вудворд принюхался к дыханию юноши. – Или дело в этом проклятом индейском эле?
– Нет, я нашел тела в яме! Может быть, Шоукомб убил и Кингсбери и бросил его туда. – На лице магистрата отразилось недоумение. – Послушайте меня! Нам надо уехать как можно ско…
– Джентльмены? – Голос Шоукомба. Услышав его с той стороны двери, Мэтью почувствовал, как кровь похолодела в жилах. Потом послышался осторожный стук по дереву. – Что‑нибудь случилось, джентльмены?
– Я уверен, что сегодня он собирается нас убить! – прошептал Мэтью магистрату. – Он хочет забрать ваш камзол!
– Мой камзол, – повторил Вудворд.
У него пересохло во рту; он посмотрел на дверь, потом на заляпанное грязью лицо Мэтью. Если что‑то в этом обезумевшем мире и было правдой, так это то, что Мэтью не лжет, а также никогда не следует полету фантазии. Горящий в глазах юноши страх был слишком подлинным, и у Вудворда тоже заколотилось сердце.
– Джентльмены? – Шоукомб говорил, приблизив рот к двери. – Я слышал, вы разговариваете. Что‑нибудь случилось?
– Ничего не случилось! – крикнул в ответ Вудворд. – Все у нас в порядке, спасибо!
На секунду наступило молчание. Потом раздались слова:
– Слушай, клерк, ты входную дверь оставил открытой! Как это тебя угораздило?
Настало время принимать одно из самых ужасных решений за всю жизнь Айзека Вудворда. Сабля, столь же ржавая, сколь и тупая, осталась в фургоне, обороняться было нечем – разве что крестом и молитвой, а это для данного случая не очень подходящее оружие. Если Шоукомб действительно убийца, то для него наступило время принести им смерть. Вудворд поглядел на единственное закрытое ставнями окно комнаты и принял решение: придется бросить все – сундуки, парики, одежду, – все вообще, чтобы спасти шкуру. Он показал Мэтью на окно и поднялся с влажной соломы.
– Ты что, пацан, язык проглотил? – спросил Шоукомб, и голос его стал злобным. – Я тебя спрашиваю!
– Минутку! – Вудворд открыл сундук, выбросил пару рубашек и взял в руки золототитый камзол. Его он оставить не мог, пусть даже убийца дышит ему в спину. Не было времени ни влезать в сапоги, ни хватать треуголку. Вцепившись в камзол, он выпрямился и дал Мэтью знак отпереть ставень.
Мэтью отпер. Щеколда слегка дзенькнула, и Мэтью распахнул ставень наружу, под дождь.
– Они из окна лезут! – заорал дядя Абнер, стоявший внизу. Мэтью заметил, что в одной руке у него фонарь, а в другой – вилы.
За спиной Вудворда раздался оглушительный треск, и дверь вылетела. Вудворд, побледнев, обернулся и увидел вломившегося Шоукомба. Трактирщик осклабился от уха до уха, обнажив пеньки зубов. За ним вошла Мод с подсвечником, в котором горели две свечи. Седые волосы развевались, морщинистое лицо свело дьявольской гримасой.
– Ах, ах, ах! – насмешливо сказал Шоукомб. – Ты только посмотри, Мод! Эти люди хотели сбежать, не заплатив по счету!
– Что означает это возмутительное вторжение? – вопросил Вудворд, пряча под маской негодования истинные чувства – неприкрытый и чистый страх.
Шоукомб расхохотался, мотая головой.
– Это, – сказал он, поднимая правую руку с зажатым в ней деревянным молотом, которым недавно Мод прикончила крысу, – означает, мудак ты хренов, что ни ты, ни твой клерк никуда сегодня не денетесь. В ад разве что… – Тут его глаза увидели вожделенный приз. – А, вот он где. Давай‑ка его сюда.
Шоукомб протянул чумазую левую руку.
Вудворд посмотрел на грязные пальцы, на камзол, который был ему так дорог, снова на жадную лапу Шоукомба, а потом поднял голову и сделал глубокий вдох.
– Сэр, – сказал он, – чтобы его забрать, вам придется меня убить.
Шоукомб снова засмеялся, и на этот раз смех был похож на кабанье хрюканье.
– Ну, еще бы не убить! – Он слегка прищурился. – Я вообще‑то думал, что ты сдохнешь, как мышь, а не как мужчина. Думал, ты только пискнешь, как та пьяная пичуга, когда я его прихлопнул. – Он внезапно взмахнул молотом перед лицом Вудворда. Магистрат вздрогнул, но не отступил. – Хочешь, чтобы я его сам взял? Ладно, мне не западло.
– Пришлют еще кого‑нибудь, – вдруг сказал Мэтью. – Из Чарльз‑Тауна. Оттуда пошлют…
– Еще одного магистрата? Да пусть их! Они будут посылать, а я их буду мочить!
– Тогда пошлют милицию, – сказал Мэтью, что было далеко не так страшно, как он хотел изобразить, и скорее всего – неправда.
– Милицию! – Шоукомб сверкнул зубами в тусклом свете. – Сюда пошлют милицию из самого Чарльз‑Тауна? Что‑то они не приезжали искать этого Кингсбери или кого‑нибудь вообще, кого я положил отдохнуть. – Улыбка превратилась в искривленный оскал. Он занес молот для удара. – Кажется, сперва я прикончу тебя, тощий ты сукин…
Вудворд сделал ход. Он резко хлестнул камзолом по глазам Шоукомба и набросился на него, схватив за руку раньше, чем молот пошел вниз. Шоукомб выругался, а Мод завизжала – этот визг наверняка обратил в бегство всех живущих в стене крыс. Левая рука Шоукомба взметнулась – сжатая в кулак – и обрушилась на подбородок магистрата. Голова Вудворда качнулась назад, глаза затуманились, но он не выпустил руку Шоукомба.
– Абнер! Абнер!! – вопила старуха.
Вудворд нанес удар по лицу Шоукомба, но кулак скользнул по скуле – трактирщик увидел его приближение и отвел голову. Потом он схватил магистрата за горло и сдавил. Они заметались по комнате – один хотел привести в действие молот, другой старался этому помешать.
Когда они оказались возле кровати, Шоукомб краем глаза уловил движение и повернулся в ту сторону за миг до того, как Мэтью изо всей силы ударил его по голове сапогом магистрата, подобранным с полу. Следующий взмах сапога пришелся трактирщику в плечо, и Мэтью увидел, как в глазах его блеснуло безумие. Шоукомб, поняв, что магистрат – более грозный противник, чем ему казалось, заревел разъяренным медведем и двинул Вудворда коленом по гениталиям. Магистрат вскрикнул и согнулся, схватившись за ушибленное место. Молот оказался свободен. Шоукомб занес его обеими руками, готовясь нанести дробящий кости удар.
– Нет! – выкрикнул Мэтью.
Сапог уже летел вперед, и, вложив в удар каждую унцию своей силы, Мэтью опустил деревянный каблук Шоукомбу на переносицу.
Раздался звук, будто лезвие топора врезалось в дуб. К этому звуку примешался треск костей трактирщика. Шоукомб придушенно вскрикнул и отшатнулся – теперь он хотел только схватиться за раненое лицо, а не увидеть цвет мозгов магистрата. Мэтью шагнул вперед, чтобы вырвать у трактирщика молот, но тут на него налетела визжащая ведьма, которая вцепилась в воротник его пальто, а другой рукой ткнула в глаза подсвечником.
Мэтью рефлекторно отмахнулся от нее, попав в лицо, но ему пришлось отшатнуться, а в комнату уже вбегал Абнер с вилами и фонарем.
– Убей их! – гнусаво завизжал Шоукомб. Он наткнулся спиной на стену и сползал на пол, зажимая лицо руками и уронив молот. Кровь, черная в охряном свете, текла у него меж пальцев. – Абнер! Убей обоих!
Старик, у которого с бороды капала вода, взял вилы наперевес и шагнул к Вудворду, который все еще стонал, пытаясь распрямиться.
Мэтью чувствовал спиной открытое окно. Ум сработал быстрее тела. Он сказал:
– Не убий.
Абнер застыл как вкопанный и заморгал.
– Чего?
– Не убий, – повторил Мэтью. – Так сказано в Библии. Ты знаешь слово Господне?
– Я? Слово Господне? Да, я помню…
– Абнер! Черт тебя побери, мочи их! – провыл Шоукомб в нос.
– В Библии, помнишь? Мистер Вудворд, не будете ли вы так добры выйти в окно?
У магистрата слезы текли по лицу от боли. Но он сумел собраться с мыслями, чтобы понять: двигаться надо быстро.
– Блин, дайте мне встать!
Шоукомб пытался подняться, но оба глаза у него уже побагровели и стали распухать. Встать было труднее, чем он ожидал, а устоять вообще не получилось. Он снова сполз на пол.
– Мод! Не выпускай их!
– Дай мне эти чертовы вилы! – Мод ухватилась за рукоять и потянула вилы на себя, но Абнер не выпустил.
– Парнишка прав, – сказал он спокойным голосом, будто ему только что открылась великая истина. – В Библии так сказано. Не убий. Да. Это слово Господа нашего.
– Идиот! Дай сюда!
Мод безуспешно попыталась выдернуть вилы из его рук.
– Быстрее, – сказал Мэтью, помогая магистрату перебраться через подоконник. Вудворд свалился в грязь, как мешок с мукой. Следующим полез Мэтью.
– Далеко не уйдете! – пообещал Шоукомб сдавленным от боли голосом. – Поймаем!
Мэтью оглянулся проверить, что Мод не сумела завладеть вилами. Абнер все еще держал их, лицо его бороздила мысль. Мэтью успел подумать, что этого приступа благочестия надолго не хватит: старик – такой же убийца, как и остальные двое, просто Мэтью бросил ему поперек дороги камень.
Перед тем, как выпустить подоконник, он заметил еще одну стоящую в дверях фигуру. Это была девушка – лицо бледное, темные грязные волосы свесились на глаза. Она стояла, обхватив себя за плечи защитным жестом. Мэтью понятия не имел ни о том, безумна ли она, как остальные трое, ни о том, что с ней станется. Единственное, что он знал точно, – не в его силах ей помочь.
– Беги, беги, как собака! – издевался Шоукомб. Кровь капала с его пальцев на пол, глаза превратились в опухшие щелки. – Если думаешь забрать свою саблю из фургона, то не старайся! Эта штука была тупа, как сапог! Так что бегите, посмотрим, далеко ли уйдете!
Мэтью выпустил подоконник и спрыгнул в грязь рядом с Вудвордом, который уже пытался встать. Мод осыпала Абнера ругательствами, и Мэтью знал: надо оставить как можно большее расстояние между собою и таверной, пока не началась погоня.
– Бежать можете? – спросил он магистрата.
– Бежать? – недоуменно посмотрел на него Вудворд. – Спроси лучше, могу ли я ползти!
– Что бы вы ни могли в этом смысле делать, сэр, постарайтесь делать это как можно быстрее. Думаю, что первым делом мы должны скрыться в лесу.
– А лошади и фургон? Мы их здесь не бросим!
– Времени нет. Полагаю, через несколько минут они за нами погонятся. Если они налетят на нас с топором или мушкетом…
– Ни слова более.
Вудворд с усилием заковылял к лесу на той стороне дороги от таверны. Мэтью шел рядом с ним, готовый подхватить, если магистрат пошатнется.
Вспыхнула молния, ударил гром, и на головы беглецов обрушился дождь. Еще не доходя до леса, Мэтью оглянулся на таверну и увидел, что никто за ними пока не гонится. Он надеялся, что Шоукомб потерял – хотя бы временно – желание собираться и выходить в эту бурю, а старуха или старик вряд ли смогут без него принять решение. Вероятно, Шоукомб слишком занят собственной болью, чтобы стремиться причинять ее другим. Мэтью подумал, не вернуться ли за лошадьми, но ему никогда в жизни не приходилось седлать или взнуздывать верховую лошадь, а ситуация была критической. Нет, решил он, лучше уйти в лес и держаться вдоль дороги – в ту сторону, куда они направлялись.
– Мы все бросили, – безутешно проговорил Вудворд, меся ногами грязь пополам с сосновыми иглами. – Все! Одежду, мои парики, судейские мантии. Боже правый, мой камзол! Этой скотине достался мой камзол!
– Да, сэр, – ответил Мэтью. – Но ему не досталась ваша жизнь.
– Жалкой же она будет с этой минуты! Ой‑ой‑ой, он чуть не сделал из меня сопрано! – Вудворд всмотрелся в непроглядную мглу впереди. – Куда мы идем?
– В Фаунт‑Роял.
– Куда? – споткнулся магистрат. – Не заразило ли тебя безумие этого человека?
– Фаунт‑Роял находится в конце этой дороги, – сказал Мэтью. – Если будем продолжать путь, то через несколько часов дойдем. – Оптимистичное заявление, подумал он. Раскисшая земля и полосующий дождь их существенно задержат, зато и преследователям тоже ходу не добавят. – Вернемся сюда с местной милицией и заберем наше имущество. Мне кажется, это наш единственный выбор.
Вудворд промолчал. Действительно, другого выбора у них не было. И если он сможет вернуть себе камзол – а также посмотреть, как Шоукомб дрыгает ногами в петле, – имеет смысл заплатить за это несколькими часами столь гнусного и недостойного положения. Он не мог избавиться от назойливой мысли, что если человек упадет в яму немилости Божией, то это дыра без дна. Он был бос, избитые яйца болели, голова обнажена на потеху всему миру, ночная рубаха промокла и покрылась коркой грязи. Но они хотя бы остались живы, чего не мог бы сказать о себе Тимон Кингсбери. «Исполнение приговора не входит в мои обязанности», – сказал он Шоукомбу. Что ж, это можно скорректировать.
Он вернется сюда и отберет свой камзол, пусть это даже будет последнее его деяние на этой земле.
Мэтью шел чуть быстрее магистрата и остановился его подождать. Через некоторое время ночь и буря поглотили их.

Глава 4

Наконец‑то дневное солнце пробилось сквозь облака и засияло над промокшей землей. По сравнению с холодом прошедшей ночи стало заметно теплее, так было больше похоже на обычный май, хотя тучи – темно‑серые, набухшие непролитым дождем – еще нависали в небе, еще медленно сходились со всех сторон света, чтобы снова закрыть солнце.
– Говорите, – сказал крепко сбитый мужчина в чересчур пышном парике, стоя у окна второго этажа своего дома и оглядывая пейзаж. – Говорите, я слушаю.
Второй, присутствующий в этой комнате – она была кабинетом, уставленным полками, книгами в кожаных переплетах, укрытым красно‑золотыми персидскими коврами поверх соснового пола, – сидел на скамье перед письменным столом из африканского красного дерева, держа на коленях гроссбух. Но он здесь был посетителем, поскольку человек в парике поднял свои 220 фунтов веса из собственного кресла, которое стояло по ту сторону письменного стола. Посетитель прочистил горло и показал пальцем на строку в гроссбухе.
– Снова хлопок не дал всходов, – сказал он. – То же самое и посеянный табак. – Он помедлил перед тем, как нанести следующий удар. – Должен с сожалением сказать, что две трети яблонь заражены вредителями.
– Две трети? – переспросил человек у окна, не оборачиваясь. Его парик, великолепие белых кудрей, растекался по плечам ярко‑синего костюма с медными пуговицами. На рукавах имелись белые кружевные манжеты, белые чулки покрывали толстые икры, а на ногах были начищенные черные башмаки с серебряными пряжками.
– Да, сэр. То же самое сливовые деревья и почти половина грушевых. В настоящий момент черешня еще не затронута, но Гуд считает, что во всех плодовых деревьях могли отложить яйца какие‑то вредители. Пекановые орехи и каштаны пока не пострадали, но плантации смыло так, что корни оказались над землей и могут подвергнуться повреждениям.
Говоривший прервал свою литанию сельскохозяйственных несчастий и чуть подвинул очки к переносице. Он был человеком среднего роста и сложения, а также средних лет и средней внешности. У него были светло‑каштановые волосы, выпуклый лоб и голубые глаза, и он имел вид усталого бухгалтера. Его одежда в отличие от утонченного костюма хозяина состояла из простой белой рубашки, коричневой жилетки и желтоватых штанов.
– Продолжайте, Эдуард, – спокойным голосом велел человек у окна. – Я готов слушать.
– Да, сэр. – Говоривший, Эдуард Уинстон, вернулся к тому, что было записано в его книге. – Гуд высказал предложение относительно плодовых деревьев и счел важным, чтобы я вам его передал.
Гость снова замолчал.
– И в чем оно состоит?
Перед тем как заговорить, Уинстон поднял руку и медленно провел по губам двумя пальцами. Человек у окна ждал, распрямив широкие плечи. Уинстон сказал:
– Гуд предложил их сжечь.
– Сколько их сжечь? Только пораженные?
– Нет, сэр. Все.
Наступило долгое молчание. Человек у окна сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. При этом его плечи потеряли квадратность и стали обвисать.
– Все, – повторил он.
– Гуд считает, что только огнем можно убить вредителя. Он говорит, что не будет пользы в конечном счете, если сжечь только те, у которых есть признаки заражения. Более того, он считает, что сады следует перенести, а землю очистить морской водой и золой.
Человек у окна издал тихий звук, в котором послышалось некоторое страдание. Когда он заговорил, голос его был тих.
– Сколько же всего деревьев следует сжечь? Уинстон заглянул в гроссбух:
– Восемьдесят четыре яблони, пятьдесят две сливы, семьдесят восемь черешневых, сорок четыре грушевых.
– То есть опять начать с самого начала?
– Боюсь, что да, сэр. Как я всегда говорю, береженого Бог бережет.
– Черт побери! – шепнул человек у окна. Он оперся руками на подоконник, глядя прищуренными покрасневшими глазами на свои погибающие мечты и дело рук своих. – Это она прокляла нас, Эдуард?
– Мне неизвестно, сэр, – ответил Уинстон с полной искренностью.
Роберт Бидвелл, человек у окна, был сорока семи лет от роду и нес на себе множество следов трудной жизни. Лицо с глубокими складками осунулось, лоб избороздили морщины, еще одна сетка морщин окружила тонкогубый рот и прорезала подбородок. И множество этих следов досталось ему в последние пять лет, с того дня, как он получил официальные бумаги, передающие ему 990 акров прибрежной земли в колонии Каролина. Но это была его мечта, и сейчас перед ним, под охряным солнцем, косо пробивающемся через зловеще нависшие тучи, лежало его творение.
Он нарек его Фаунт‑Роял. Причина тому была двоякая: одна – благодарность королю Вильгельму и королеве Марии за кладезь веры в его способности руководителя и исполнителя, а вторая – географическое положение на путях будущей торговли. Примерно в шестидесяти ярдах от передних ворот дома Бидвелла – который был единственным двухэтажным в округе – находился сам источник: продолговатое озерцо пресной, аквамаринового цвета воды, покрывающей почти три акра. Бидвелл узнал от землемера, который составил карту этой местности несколько лет назад, а заодно промерил источник, что в нем более сорока футов глубины. Источник был жизненно важен для поселка: в этой стране соленых болот и гнилых черных прудов живой ключ означал пресную воду в изобилии.
На отмелях озерца росли камыши; отважные дикие цветы, способные выносить резкий холод источника, пятнами цеплялись за травянистые берега. Поскольку источник был центром Фаунт‑Рояла, все улицы – глинистая поверхность их была укреплена песком и ракушечной крошкой – расходились от него. Их было четыре, и назвал их Бидвелл. Истина шла на восток, Трудолюбие – на запад, Гармония – на север, Мир – на юг. Вдоль улиц стояли белые дощатые дома, красные сараи, огороженные выгоны, односкатные сарайчики и мастерские, которые все вместе образовывали поселок.
На улице Трудолюбия раздувал мехи кузнец, на улице Истины расположилась школа вместе с деревенской лавкой, улица Гармонии приютила три церкви: англиканскую, лютеранскую и пресвитерианскую; кладбище на улице Гармонии было невелико, но, к несчастью, достаточно плотно заселено. Улица Мира вела мимо хижин рабов и личной конюшни Бидвелла к лесу, который слегка не доходил до болота с приливной водой, а дальше – море. Улица Трудолюбия переходила в сады и поля, где Бидвелл надеялся увидеть когда‑нибудь изобилие яблок, груш, хлопка, зерна, бобов и табака. На улице Истины располагалась также тюрьма, где держали «ее»; находившееся же неподалеку здание служило домом собраний. Лавка цирюльника‑хирурга поместилась на улице Гармонии, рядом с «Общедоступной таверной» Ван‑Ганди и некоторыми другими малыми предприятиями, рассеявшимися по зародышу города в надежде, что мечта Бидвелла о самом южном из больших городов принесет плоды.
Из 990 акров, приобретенных Бидвеллом, было застроено, вспахано и превращено в пастбища вряд ли больше двухсот. Вокруг всего поселка, садов и прочего шла стена из заостренных ошкуренных бревен для защиты от индейцев. Единственным путем в поселок и из него – если не считать морского берега, хотя и там в лесу стояла сторожевая башня, где днем и ночью дежурил милиционер с мушкетом, – были главные ворота, открывавшиеся на улицу Гармонии. Возле ворот также имелась сторожевая башня, откуда дежурному милиционеру виден был любой приближающийся к поселку по дороге.
Пока что за всю историю Фаунт‑Рояла индейцы не приносили никаких хлопот. Они были даже невидимы, и Бидвелл мог бы усомниться, что они есть ближе, чем за сотню миль, если бы Соломон Стайлз не обнаружил во время охотничьей экспедиции странные символы, нарисованные на сосне. Стайлз, траппер и в некотором смысле охотник, объяснил Бидвеллу, что индейцы таким образом отметили границу, которую не следует нарушать. Бидвелл решил пока это дело оставить, хотя, согласно королевскому декрету, земля принадлежала ему. Лучше не будоражить краснокожих, пока не придет время их выкурить. Видеть свою мечту в таком жалком виде – от этого у Бидвелла заболели глаза. Слишком много пустых домов, слишком много заросших бурьяном садов, слишком много сломанных изгородей. Безнадзорные свиньи валялись в грязи, шлялись собаки, мрачные и злобные. За последний месяц пять крепких строений – все к тому времени опустевшие – были превращены в кучу золы ночными пожарами, и запах гари еще держался в воздухе. Бидвелл знал, кого жители винили в этих пожарах. Если не прямо от ее руки, то от рук – или лап, возможно, – адских тварей и бесов, которых она вызвала. Огонь – их язык, и они очень ясно говорили то, что хотели сказать.
Его творение погибало. Она убивала его. Пусть решетки и толстые стены тюрьмы держат ее тело, ее дух – ее призрак – улетал танцевать и резвиться с нечестивым любовником, строить новые козни на горе и погибель мечте Бидвелла. Изгнать подобную гидру на милость джунглей было бы недостаточно: она открыто заявила, что не уйдет и никакая сила на земле не заставит ее покинуть свой дом. Не будь Бидвелл человеком законопослушным, он бы просто велел повесить ее, и все тут. На дело будет представлено суду, и помоги Бог судье, который станет его вести.
«Нет, – подумал он мрачно. – Помоги Бог Фаунт‑Роялу».
– Эдуард, – спросил Бидвелл, – каково сегодня у нас население?
– Точную цифру? Или оценку?
– Оценки достаточно.
– Около ста человек, – сообщил Уинстон. – Но еще до конца недели это изменится. Доркас Честер при смерти от лихорадки.
– Да, я знаю. Это болото еще долго будет наполнять наше кладбище.
– Кстати о кладбище… Алиса Барроу тоже слегла.
– Алиса Барроу? – Бидвелл повернулся от окна к собеседнику. – Она захворала?
– Сегодня утром я по некоторым делам заходил к Джону Суэйну, – сказал Уинстон. – Как утверждает Касс Суэйн, Алиса Барроу сообщила нескольким лицам, что страдает от снов о Черном Человеке. Сны так напугали ее, что она не желает вставать с постели.
Бидвелл гневно фыркнул:
– Так что, эти сны от нее расползаются, как прогорклое масло по горячей лепешке?
– Похоже на то. Мадам Суэйн мне говорила, что сны имели отношение к кладбищу. Более того, они были настолько ужасны, что у нее нет слов.
– Господи Иисусе! – произнес Бидвелл, краснея. – Ведь Мейсон Барроу – разумный человек! Неужто он не может заставить жену придержать язык? – Двумя широкими шагами он подошел к столу и с размаху хлопнул по нему ладонью. – Вот от таких глупостей и разваливается мой город, Эдуард! То есть наш город. Видит Бог, от него через полгода останутся одни руины, если эти языки не перестанут болтать!
– Я не хотел вас расстраивать, сэр, – пояснил Уинстон. – Я лишь пересказываю то, что вам, по моему мнению, необходимо знать.
– Посмотрите! – Бидвелл показал рукой на окно, где разбухающие дождем тучи снова начали закрывать солнце. – Пустые дома, пустые поля! В мае прошлого года у нас тут было больше трехсот жителей! Трехсот! А теперь вы мне говорите, что их всего сотня?
– Или около того, – поправил Уинстон.
– Вот именно, и скольких еще заставит бежать язык Алисы Барроу? Черт побери, не могу я сложа руки ждать, пока приедет судья из Чарльз‑Тауна! Что тут можно сделать, Эдуард?
На лице Уинстона выступила испарина от влажности в комнате. Он поправил очки.
– У вас нет иной возможности, кроме как ждать, сэр. Законы необходимо соблюдать.
– А какие законы соблюдает Черный Человек? – Бидвелл оперся руками на стол и наклонился к Уинстону, блестя выступившими на красном лице бисеринками пота. – Какие правила и постановления ограничивают его любовницу? Лопни мои глаза, но я не могу смотреть спокойно, как все, что я вложил в эту землю, будет разрушено каким‑то потусторонним мерзавцем, которому насрать на мечты людей! Свою корабельную компанию я построил, не сидя на заднице и не дрожа, как баба! – Это он произнес сквозь сжатые зубы. – Идете вы со мной или нет, это как вам хочется, Эдуард! А я пойду и положу конец болтовне Алисы Барроу!
Он зашагал к двери, не ожидая управляющего, который поспешно закрыл гроссбух и вскочил, чтобы бежать следом – как мопс за широкогрудым бульдогом.
Они спустились по предмету, который для обычных граждан Фаунт‑Рояла был чудом, достойным созерцания: по настоящей лестнице. У нее, правда, не было перил, поскольку плотник, руководивший ее возведением, умер от дизентерии до окончания работ. Стены особняка Бидвелла были украшены картинами и гобеленами английской пасторальной жизни, но внимательный осмотр выявлял следы плесени. На многих побеленных потолках имелись водяные пятна, а в темных нишах можно было заметить крысиный помет. Бидвелл и Уинстон спустились по ступеням, громко стуча сапогами, и привлекли внимание домоправительницы Бидвелла, всегда следившей за передвижениями своего хозяина. Эмма Неттльз была широкоплечей коренастой женщиной лет тридцати пяти и обладала носом столь внушительным и подбородком столь квадратным, что могла бы краснокожего воина испугать до смертных судорог. Сейчас она стояла у подножия лестницы; пышное тело было облечено в обычный балахон, накрахмаленная белая шляпа заставляла промасленные и прилизанные без нежностей волосы лежать недвижным строем.
– Какие будут приказания, сэр? – спросила она с весьма заметным шотландским акцентом. В ее мощной тени стояла одна из служанок.
– Я ухожу по делам, – коротко ответил Бидвелл, снимая с вешалки темно‑синюю треуголку – одну из нескольких разных цветов, подходящих к соответствующим костюмам. Он надвинул шляпу на лоб, что было не так просто, учитывая высоту парика. – На ужин пусть будут «рваные парнишки» и кукурузный хлеб. И присматривайте за домом.
Он шагнул мимо нее и служанки к входной двери, сопровождаемый Уинстоном.
– Это уж как всегда, сэр, – произнесла мадам Неттльз тихо, как только дверь закрылась. Глаза под нависшими веками были мрачны, как ее манеры.
Бидвелл остановился только на секунду – открыть украшенные чугунные ворота, окрашенные белым, шести футов в высоту и привезенные из Бостона за большие деньги, которые отделяли его особняк от прочего Фаунт‑Рояла, а потом зашагал по улице Мира таким шагом, который нелегок был и для более молодых и тощих ног Уинстона. Мужчины миновали источник, где Сесилия Симз наполняла ведро водой. Она попыталась поздороваться с Бидвеллом, но, увидев на его лице гневную решимость, подумала, что лучше держать язык за зубами.
Последние жалкие лучи уже скрылись за тучами, когда Бидвелл и Уинстон прошагали мимо медных солнечных часов, установленных на деревянном пьедестале на пересечении улиц Мира, Гармонии, Трудолюбия и Истины. Том Бриджес, погоняя запряженную волами телегу по дороге к своей ферме и пастбищу на улице Трудолюбия, поздоровался с Бидвеллом, но создатель Фаунт‑Рояла не замедлил шага и никак не реагировал на приветствие.
– Добрый день, Том! – ответил Уинстон, после чего ему пришлось поберечь дыхание, чтобы не отстать от работодателя, который свернул на восток, на улицу Истины.
В здоровенной луже посреди улицы расположились две свиньи, одна из которых радостно хрюкала и закапывалась в жижу под возмущенный лай пораженной паршой дворняги. Дэвид Каттер, Хирам Аберкромби и Артур Доусон стояли неподалеку от свиней и лужи, покуривая глиняные трубки и поглощенные каким‑то мрачным разговором.
– Добрый день, джентльмены! – произнес Бидвелл, проходя мимо, и Каттер, вытащив изо рта трубку, окликнул его:
– Бидвелл! Когда судья сюда доберется?
– В свое время, джентльмены, в свое время! – ответил Уинстон, не останавливаясь.
– Я к кукловоду обращаюсь, а не к марионетке! – рявкнул Каттер. – Надоело нам ждать, пока это дело уладится! Как по‑моему, так они нам вообще судью никогда не пришлют!
– Нам дал заверения их совет, сэр! – ответил Уинстон с пылающими от оскорбления щеками.
– К черту их заверения! – вмешался Доусон. Это был тщедушный рыжий мужичонка, занимавший в Фаунт‑Рояле должность сапожника. – Пусть они нас заверяют, что дождь этот кончится, – что нам толку?
– Не отставайте, Эдуард, – велел Бидвелл вполголоса.
– По горло уже сыты этим пустобрехством! – заявил Каттер. – Повесить ее, и все дела!
Аберкромби, фермер, один из первых поселенцев, откликнувшихся на объявление Бидвелла о создании Фаунт‑Рояла, тоже внес свою лепту:
– Чем быстрее ее повесят, тем спокойнее спать будем! Упаси нас Господь сгореть в своей постели!
– Да‑да, – буркнул Бидвелл и сделал рукой жест, заканчивающий разговор.
Шаг его стал быстрее, на лице заблестел пот, ткань под мышками потемнела. За его спиной тяжело дышал Уинстон; от обволакивающей сырости у него запотели очки. На следующем шаге он наступил правой ногой на груду конских яблок, которую только что ловко обошел Бидвелл.
– Уж если они нам кого и пришлют, – напоследок крикнул Каттер, – то психа какого‑нибудь, вытащенного из ихнего местного дурдома!
– Говорит о дурдоме со знанием дела, – сказал Бидвелл, ни к кому в особенности не обращаясь.
Они миновали школу и стоящий рядом дом учителя Джонстона. На пастбище рядом с фермой и сараем Линдстрома паслось небольшое стадо коров, а дальше расположился дом собраний, перед которым на флагштоке уныло повис британский флаг. Чуть дальше – и Бидвелл еще сильнее ускорил шаг – маячило грубое и лишенное окон здание тюрьмы, срубленное из тяжелых бревен, а на единственной входной двери висел железный замок. Перед тюрьмой торчал позорный столб, к которому привязывали негодяев, виновных в воровстве или богохульстве либо иным образом навлекших на себя гнев городского совета. Иногда их еще вымазывали той субстанцией, что сейчас налипла на правый сапог Уинстона.
Остаток улицы Истины за тюрьмой занимали несколько домов с сараями, садами и клочками полей. Некоторые были пусты, от одного остался лишь обгорелый каркас. Заброшенные сады заросли бурьяном и колючками, а поля сейчас более напоминали опасную топь, нежели плодоносную землю. Бидвелл подошел к двери дома почти у конца улицы и уверенно постучал, рукавом смахивая пот со лба.
Почти сразу приоткрылась дверь, и высунулась сероватая физиономия мужчины с запавшими глазами, которому явно не хватало сна.
– Добрый день, Мейсон, – вежливо поздоровался Бидвелл. – Я пришел навестить вашу жену.
Мейсон Барроу отлично знал, почему хозяин Фаунт‑Рояла пришел к его двери. Он открыл ее и отступил от входа. Черноволосая голова ушла в плечи, как у собаки, которая ожидает порки. Бидвелл и Уинстон вошли в дом, который по сравнению с только что покинутым особняком казался шляпной картонкой. Двое детишек Барроу – восьмилетняя Мелисса и шестилетний Престон – тоже были в передней. Старшая наблюдала из‑за стола, а младший цеплялся за отцовскую штанину. Бидвелл не был человеком невежливым: он прежде всего снял шляпу.
– Насколько я понимаю, она в постели.
– Да, сэр. Очень она разболелась.
– Я должен буду с ней поговорить.
– Да, сэр. – Барроу скованно кивнул. Бидвелл заметил, что детям тоже очень сильно недостает сна, как, впрочем, и хорошей горячей еды. – Как скажете, сэр. – Барроу показал в сторону комнаты в глубине дома.
– Очень хорошо. Эдуард, идемте со мной.
Бидвелл подошел, открыл дверь в дальнюю комнату и заглянул. Алиса Барроу лежала на кровати, натянув до подбородка смятую простыню. Открытые глаза уставились в потолок, землистое лицо покрывал пот. Единственное в комнате окно было закрыто ставнем, но света хватало, потому что горели сальные свечи и пучок смолистых веток в глиняной чаше. Бидвелл понимал, что это невероятная расточительность для фермера вроде Мейсона Барроу, дети которого, наверное, страдают от такой избыточной иллюминации. Когда Бидвелл переступил порог, у него под ногой скрипнула половица. Глаза женщины расширились, она резко ахнула, как от удара, и попыталась глубже забиться в постель. Бидвелл тут же застыл где стоял.
– Добрый день, мадам, – сказал он. – Могу я перемолвиться с вами словом?
– Где мой муж? – вскрикнула женщина. – Мейсон! Куда он ушел?
– Я здесь! – ответил Барроу, возникая за спиной двоих вошедших. – Все хорошо, бояться нечего.
– Не давай мне спать, Мейсон! Обещай, что не дашь!
– Обещаю, – ответил он, быстро глянув на Бидвелла.
– Что это еще за чепуха? – обратился к нему Бидвелл. – Эта женщина боится спать?
– Да, сэр. Боится заснуть и увидеть…
– Не называй! – снова взметнулся голос Алисы Барроу, трепещущий и молящий. – Если любишь меня, не называй его!
Девочка заплакала, мальчик продолжал хвататься за ногу отца. Барроу посмотрел прямо в лицо Бидвеллу:
– Она в плохом виде, сэр. Не спит уже две ночи. Не выносит темноты, даже тени днем.
– Вот как это начинается, – тихо сказал Уинстон.
– Возьмите себя в руки! – прикрикнул на него Бидвелл. Достав кружевной платок из кармана камзола, он вытер бусинки пота со лба и щек. – Пусть так, Барроу, но я обязан с ней поговорить. Мадам? Можно мне войти?
– Нет! – ответила она, натягивая влажную простыню до самых пораженных ужасом глаз. – Уходите!
– Спасибо.
Бидвелл подошел к ее кровати и встал, глядя на нее сверху вниз и сминая обеими руками шляпу. Уинстон пошел за ним, но Мейсон Барроу остался в другой комнате, успокаивая плачущую девочку.
– Мадам, – сказал Бидвелл, – вы должны воздержаться от рассказов об этих снах. Мне известно, что вы сообщили Касс Суэйн. Я просил бы…
– Я Касс рассказала, потому что она моя подруга! – ответила женщина из‑под простыни. – И другим подругам рассказала! А почему нет? Они должны знать то, что я знаю, если им жизнь дорога!
– И что же делает ваше знание настолько ценным, мадам?
Она отбросила простыню с лица и поглядела на Бидвелла с вызовом. Глаза были мокрые и испуганные, но подбородок устремился на Бидвелла, как клинок.
– То, что каждого, кто живет в этом городе, ждет верная смерть.
– Эта ценность, боюсь, не дороже шиллинга. Всякого, кто живет на свете, ждет верная смерть.
– Не от его руки! Не от огня и мучений Ада! О да, он мне рассказал! Он показал мне! Он провел меня по кладбищу и показал мне имена на надгробиях! – У нее на шее натянулись жилы, жидкие темные волосы липли к коже. Измученным шепотом она сказала: – Он показал мне могилу Касс Суэйн! И Джона тоже! Он мне показал имена моих детей! – Голос ее надломился, слезы потекли по щекам. – Моих детей, лежащих мертвыми в земле! О Боже милостивый!
Она издала тяжелый, душераздирающий стон и снова натянула простыню налицо, крепко зажмурив глаза.
От горящих свеч, сосновых веток и оседающей влаги комната превратилась в духовку. Бидвеллу казалось, что простой вдох требует неоправданно много усилий. Он услышал далекий рокот – приближалась очередная гроза. Нужны были ответы на фантазмы Алисы Барроу, но даже ради спасения жизни Бидвелл не мог найти ни одного. Не приходилось сомневаться, что великое Зло свалилось на город и выросло в мрачный день и черную ночь, как ядовитый гриб. Зло проникло в сны жителей Фаунт‑Рояла и сводило их с ума. Бидвелл знал, что Уинстон прав: именно так это и началось.
– Наберитесь мужества, – сказал он не слишком убедительно.
– Мужества? – недоверчиво переспросила она. – Мужества – против него? Он показал мне кладбище, полное могил! Нельзя шагу ступить, чтобы на них не наткнуться! Безмолвный город. Все ушли… или погибли. Он мне сказал. Стоял точно рядом со мной, и я слышала, как он мне в ухо дышит. – Она кивнула, глядя прямо на Бидвелла и видя не его, а что‑то совсем другое. – Те, кто останется, погибнут и будут гореть в адском пламени. Вот что он мне сказал, прямо в ухо. В геенне огненной, вечность и один день. Безмолвный город. Безмолвный. Он мне сказал: «Алиса, тс‑с‑с». Он мне сказал: «Тс‑с‑с, слушай мой голос. Посмотри на это, – сказал он, – и ты узнаешь, кто я».
Она заморгала, взгляд ее сделался осмысленным, но не до конца, как будто она не совсем понимала, где находится.
– Я посмотрела, – сказала она, – и теперь я знаю.
– Понимаю, – сказал Бидвелл, пытаясь говорить спокойно и разумно, насколько это возможно для человека, у которого терпение натянуто до предела, – но мы должны вести себя ответственно и не так охотно сеять страхи среди своих сограждан.
– Я не сею страхи! – резко ответила она. – Я только хочу сказать правду, которую мне показали! Это место проклято! Вы это знаете, я это знаю, любая живая душа в здравом рассудке это знает! – Женщина смотрела прямо в пламя свечи. Девочка в соседней комнате еще всхлипывала, и Алиса Барроу, с усилием повысив голос, сказала: – Тише, Мелисса. Ну, тише, тише.
Бидвелл снова не нашел слов. Он заметил, что пальцы его до боли стиснули треуголку. Далекий гром зарокотал ближе, у Бидвелла по спине покатился пот. Эта духовка будто смыкалась над ним, не давала дышать. Надо уйти отсюда. Он резко повернулся, чуть не свалив Уинстона, и сделал два шага к двери.
– Я видела его лицо, – сказала женщина. Бидвелл остановился, будто налетев на кирпичную стену. – Его лицо, – повторила она. – Я его видела. Он дал мне посмотреть.
Бидвелл глядел на нее, ожидая, что она еще скажет. Она сидела, простыня свалилась набок, и страшная мука блестела в ее глазах.
– У него было ваше лицо, – сказала она с дикой, полубезумной ухмылкой. – Как маска. Он его надел, ваше лицо, и показал мне моих детей, мертвых, в земле.
Ее руки взметнулись и зажали рот, будто она боялась закричать так, что душа наружу вылетит.
– Спокойнее, мадам, – произнес Бидвелл, но у самого у него голос дрожал. – Давайте будем держаться реальности, а эти видения преисподней оставим в стороне.
– Мы все здесь сгорим, если не сделать по‑евойному! – огрызнулась она. – Он хочет, чтобы ее выпустили, вот чего он хочет! Чтобы ее выпустили, а мы все ушли отсюда!
– Не могу больше этого слышать. – Бидвелл повернулся и вышел из комнаты.
– Чтобы ее выпустили! – кричала женщина. – Он не даст нам покоя, пока она с ним не будет!
Бидвелл, не останавливаясь, вышел из дома, Уинстон за ним.
– Сэр! Сэр! – позвал Барроу, выбегая из дому.
Бидвелл остановился, изо всех сил пытаясь придать себе спокойный вид.
– Я прошу прощения, сэр, – сказал Барроу. – Это не то чтобы она вас не уважала…
– Я не в обиде. Состояние здоровья вашей жены внушает опасения.
– Да, сэр. Только… уж раз так получилось, вы, наверное, меня поймете, когда я скажу, что нам надо уехать.
Из темнобрюхих туч стал моросить мелкий дождик. Бидвелл надел на голову треуголку.
– Поступайте как хотите, Барроу. Я вам не господин.
– Да, сэр. – Фермер облизал губу, набираясь храбрости сказать, что у него на уме. – Это хороший был город, сэр. То есть до того, как… – Он пожал плечами. – Все теперь не так, как было. Вы меня простите, сэр, но мы не можем остаться.
– Так давайте! – Броня Бидвелла треснула, и гнев пополам с досадой хлынули из щели черной желчью. – Никто на цепи держать не будет! Давайте бегите, как перетрусившие псы, с ними со всеми! А я – не стану! Видит Бог, не для того я здесь поселился, чтобы какие‑то призраки выдрали меня…
Загудел колокол. Глубокий, медленный звон. Раз, потом еще раз и еще раз.
Это был голос колокола дозорной башни на улице Гармонии. Колокол продолжал звучать, объявляя, что дозорный заметил кого‑то, идущего по дороге.
– …выдрали меня отсюда с корнями! – закончил Бидвелл со свирепой решимостью.
Он обернулся в сторону главных ворот, закрытых и заложенных засовами от индейцев. Новая надежда расцвела в сердце Бидвелла.
– Эдуард, это наверняка судья из Чарльз‑Тауна! Да! Это должен быть он! Пойдемте!
Не говоря более ни слова, Бидвелл зашагал к перекрестку четырех улиц. Дождь припустил всерьез, но пусть даже случится самый страшный потоп со времен Ноя, он не помешает Бидвеллу лично встретить судью в этот счастливый день.
Колокольный звон пробудил к жизни хор лающих псов, и пока Бидвелл и Уинстон спешили к северу по улице Гармонии – один улыбаясь от восторга, другой – ловя ртом воздух, за ними увязывалась, вертясь, стая пустобрехов, как за ярмарочными клоунами.
К воротам оба добрались уже мокрые от дождя и пота и дышали, как кузнечные мехи. С дюжину жителей высыпали из домов поглазеть – гость из внешнего мира бывал здесь весьма редким явлением. Малкольм Дженнингс на сторожевой башне перестал дергать веревку колокола, и двое мужчин – Эсаи Полинг и Джеймс Рид – готовились поднять бревно засова.
– Стойте, стойте! – крикнул Бидвелл, проталкиваясь среди зевак. – Дайте мне место. – Он подошел к воротам, дрожа от нетерпения. Бидвелл посмотрел на Дженнингса, стоящего на платформе башни, куда вела пятнадцатифутовая лестница. – Это белые?
– Да, сэр, – ответил Дженнингс. Тощий и горький пьяница, с битой башкой под темной гривой, с пятью, не больше, зубами в этой башке, он обладал глазами ястреба. – Их двое. То есть я хочу сказать… я думаю, что это белые.
Бидвелл не мог взять в толк, что это должно значить, но ему было не до каких‑то глупостей в столь торжественный момент.
– Отлично! – сказал он Полингу и Риду. – Открывайте! Бревно приподняли и вытащили из скобы. Потом Рид схватился за две деревянные рукояти и отворил ворота.
Бидвелл шагнул наружу, раскрывая объятия своему спасителю. Но в следующую секунду его энтузиазм гостеприимства получил тяжелый удар.
Перед ним стояли двое: один большой, с лысой головой, другой тощий и коротко стриженный, чернявый. Но среди них не было того, кого он надеялся приветствовать.
Он предположил, что они белые – под той грязью, что их покрывала, невозможно было разглядеть. Тот, что побольше – и постарше, – был одет в пропитанное грязью пальто, которое, кажется, когда‑то было черным. Он был бос, тощие ноги вымазаны глиной. На том, что помоложе, было что‑то вроде ночной рубахи, в которой он будто недавно катался по грязи. Еще на нем были ботинки, хотя до невозможности грязные.
Дворняги так увлеклись всем этим столпотворением, что начали рычать и самозабвенно брехать на двух новоприбывших, которые, кажется, растерялись в присутствии людей, одетых в чистую одежду.
– Попрошайки, – произнес Бидвелл. Голос его был спокоен, опасно спокоен. Он услышал раскаты грома над диким лесом и подумал, что это над ним смеется Бог. Распростертые руки тяжело упали вниз. – Мне послали попрошаек, – сказал он громче и начал смеяться вместе с Богом.
Сначала тихо, потом смех взвился из него, как пружина, хриплый и безудержный. От этого смеха болело горло, слезились глаза, и хотя Бидвелл страстно желал остановиться, изо всех сил пытался, он обнаружил, что имеет над этим смехом не больше власти, чем если бы сам был юлой, запущенной рукой шаловливого ребенка.
– Попрошайки! – вскрикивал он сквозь приступы хохота. – Я… я спешил… встречать попрошаек!
– Сэр, – произнес тот, что побольше, и шагнул вперед босыми ногами. На перемазанном лице отразился гнев. – Сэр! 
Бидвелл только мотал головой, смеялся – смех звучал теперь скорее как рыдания – и отмахивался рукой, отгоняя этих бродяг.
Айзек Вудворд набрал в грудь воздуху. Как будто целой ночи мокрого ада было недостаточно, еще этот лощеный щеголь явился испытывать его терпение. Так вот оно лопнуло.
– Сэр! – взревел он своим судебным голосом, настолько громким и резким, что на миг заставил замолчать даже тявкающий хор собак. – Я – магистрат Вудворд, прибывший из Чарльз‑Тауна!
Бидвелл услышал. Он задохнулся от изумления, подавился последним глотком смеха и встал, потрясение таращась на полуголый грязевой пирожок, который только что объявил себя магистратом.
Единственная мысль вонзилась в мозг жалом шершня: «Если они нам кого и пришлют, то психа какого‑нибудь, вытащенного из ихнего местного дурдома!»
Он услышал стон совсем рядом. Веки у него задрожали. Мир – буря с ливнем, голос Бога, зеленая глушь во все стороны, попрошайки и магистраты, вредители яблонь, развал и разруха, как тени крыльев падальщика, – закружился вокруг него. Он шагнул назад, ища, на что опереться.
Не на что. Бидвелл свалился на улице Гармонии, голова наполнилась серым туманом, и он заснул, как в колыбели.

Глава 5

В дверь постучали.
– Магистрат? Мастер Бидвелл послал меня сказать вам, что гости скоро будут.
– Иду немедленно, – отозвался Вудворд, узнав шотландский выговор домоправительницы.
Ему тут же вспомнилось, как в последний раз, когда стучали в дверь, его чуть не прикончили. Разумеется, сама мысль, что этот негодяй сейчас носит его вышитый камзол, вызывала дрожь в пальцах, застегивающих пуговицы светло‑голубой рубашки, которую магистрат только что надел.
– Черт! – сказал он своему отражению в овальном стенном зеркале.
– Сэр? – переспросила миссис Неттльз из‑за двери.
– Я сказал, что уже иду! – повторил он.
– Да, сэр, – ответила она и тяжелой походкой удалилась по коридору в сторону комнаты, отведенной Мэтью.
Вудворд застегнул рубашку до конца – она оказалась чуть коротка в рукавах и более чем тесна в талии. Рубашка была в числе предметов одежды – рубашек, брюк, жилетов, чулок и башмаков, – которые собрал для него и Мэтью их хозяин, как только пришел в себя и узнал, что произошло с их пожитками. Бидвелл, поняв, что провидение – у него в руках, с величайшей благодарностью отвел им две комнаты у себя в особняке, организовал сбор одежды, подходящей приблизительно по размеру, а также постарался предоставить свеженаправленные бритвы и горячую воду для ванн. Вудворд уже боялся, что никогда не сможет содрать со своей шкуры всю эту грязь, но последние следы исчезли под действием грубой мочалки и приложенных в достаточном количестве трудов.
Он уже надел ранее пару черных брюк – опять‑таки слегка тесноватых, но вполне пригодных, – и белые чулки вместе с черными тупоносыми башмаками. Поверх рубашки Вудворд натянул жемчужно‑серый жилет, одолженный Бидвеллом из собственного гардероба. Еще раз рассмотрел в зеркале свое лицо, молча сокрушаясь, что придется предстать перед новыми людьми с голой головой и неприкрытыми старческими пятнами, поскольку парик – вещь настолько личная, что вопрос о том, чтобы его одолжить, даже не ставился. Но да будет так. Зато хотя бы голова сохранилась на плечах. Если сказать правду, он предпочел бы проспать весь вечер, нежели быть главным гостем на ужине у Бидвелла, поскольку он все еще был измотан, но Вудворду удалось продремать три часа после ванны, и этого хватит до тех пор, пока снова представится возможность вытянуться на этой превосходной перине, на настоящей кровати с четырьмя ножками, что сейчас у него за спиной.
Напоследок Вудворд открыл рот и проверил состояние зубов. Горло слегка пересохло, но не в такой степени, чтобы это нельзя было исправить глотком рома. Потом, благоухая сандаловым мылом и лимонным лосьоном после бритья, он открыл дверь просторной комнаты и вышел в освещенный свечами коридор.
Вудворд спустился вниз на шум голосов и оказался в обшитой панелями комнате, расположенной рядом с вестибюлем главного входа. Здесь уже все было готово для собрания: кресла и прочая мебель сдвинуты в стороны, чтобы дать место для передвижения людей, в каменном камине пылал предусмотрительно разведенный огонь – дождливый вечер становился прохладным. С потолка свисали люстра из оленьих рогов, среди их острых кончиков горела дюжина свечей. Бидвелл уже находился здесь, в новом пышном парике и бархатном костюме цвета темного портвейна. С ним были двое других джентльменов, и, когда Вудворд вошел, Бидвелл, прервав разговор, объявил:
– А, вот и наш магистрат! Как отдохнули, сэр?
– Боюсь, что недостаточно долго, – признался Вудворд. – Я не до конца избавился от последствий невзгод прошедшей ночи.
– Магистрат рассказывает потрясающую историю! – обратился Бидвелл к своим собеседникам. – Похоже, что его вместе с его писцом чуть не убили в придорожной таверне! Этот негодяй явно опытен в убийствах, так, сэр?
Он приподнял брови, приглашая Вудворда перехватить нить рассказа.
– Да, это так. Мой клерк спас наши шкуры – и это все, что нам удалось спасти. По необходимости нам пришлось оставить весь багаж. О, я с нетерпением жду завтрашнего дня, мистер Бидвелл.
– Магистрат попросил меня послать отряд милиции, чтобы вернуть его земные сокровища, – объяснил Бидвелл двоим своим собеседникам. – А также арестовать этого человека и предать его правосудию.
– Я тоже поеду, – объявил Вудворд. – Я не пропущу удовольствия видеть выражение лица Шоукомба, когда на его руках замкнутся оковы.
– Уилла Шоукомба? – Один из джентльменов – тот, что помоложе, лет тридцати с небольшим, – нахмурился. – Я останавливался как‑то у него в таверне, когда ездил в Чарльз‑Таун! У меня были подозрения относительно этого человека.
– Они были отнюдь не безосновательны. Более того, он убил магистрата, который ехал сюда две недели назад. Его звали Тимон Кингсбери.
– Позвольте мне вас представить, – сказал Бидвелл. – Магистрат Айзек Вудворд, перед вами Николас Пейн, – он кивнул в сторону молодого человека, и Вудворд пожал протянутую руку Пейна, – и Элиас Гаррик. – Вудворд пожал руку и Гаррику. – Мистер Пейн – капитан нашей милиции. Он возглавит утреннюю экспедицию за мистером Шоукомбом. Вы согласны, Николас?
– Это мой долг, – ответил Пейн, хотя по блеску стальных глаз было очевидно, что он возмущен планами ареста, составленными без его утверждения. – И для меня честь служить вам, магистрат.
– Мистер Гаррик – владелец нашей крупнейшей фермы, – продолжал Бидвелл. – Он также один из первых, кто связал свою судьбу со мной.
– Да, сэр, – подтвердил Гаррик. – Я построил здесь дом в самый первый месяц.
– А! – глянул Бидвелл в сторону двери. – Вот и ваш писец!
Мэтью как раз входил, обутый в башмаки, которые жали ему ноги.
– Добрый вечер, господа, – поздоровался он и сумел выдавить улыбку, хотя был усталым, как собака, и совершенно не расположен к веселой компании. – Простите за опоздание.
– Вам не за что извиняться, – ответил Бидвелл, жестом приглашая его заходить. – Мы как раз слушали историю ваших ночных приключений.
– Я бы назвал их злоключениями, – поправил Мэтью. – Ни за что на свете не хотел бы их повторять.
– Это клерк магистрата, мистер Мэтью Корбетт, – объявил Бидвелл, представил Мэтью Пейну и Гаррику, и снова произошел обмен рукопожатиями. – Я как раз рассказывал магистрату, что мистер Пейн – капитан нашей милиции и должен будет повести…
– …экспедицию для захвата Шоукомба завтра утром, – перебил Пейн. – И, поскольку дорога долгая, мы выйдем прямо на рассвете.
– Это одно удовольствие – подняться рано ради возмездия, сэр, – сказал Вудворд.
– Очень рад. Я найду еще одного‑двух человек, чтобы ехать с нами. Следует брать с собой оружие, или вы полагаете, что Шоукомб сдастся без насилия?
– Оружие, – ответил Вудворд. – Непременно оружие.
Разговор перешел на другие темы, особенно о том, что происходит сейчас в Чарльз‑Тауне, и потому Мэтью – одетый в белую рубашку, коричневые бриджи и белые чулки – получил возможность бегло рассмотреть Пейна и Гаррика. Капитан милиции был здоровяком роста примерно пять футов десять дюймов. Мэтью дал ему на взгляд около тридцати лет. Длинные волосы песочного цвета Пейн заплетал сзади в косичку, перевязанную черным шнурком. Лицо его было отлично уравновешено длинным носом с тонкой переносицей и густыми светлыми бровями, нависшими над серо‑стальными глазами. По телосложению Пейна и экономности его движений Мэтью определил, что это человек серьезный, не чуждый активной жизни и, возможно, завзятый лошадник. Пейн явно не был франтом: его костюм составляли простая серая рубашка, сильно поношенный кожаный камзол, темно‑коричневые бриджи, серые чулки и коричневые сапоги.
Гаррик, который слушал существенно больше, чем говорил, произвел на Мэтью впечатление джентльмена приземленного, пятидесятые годы которого вот‑вот перейдут в шестидесятые. Был он худ, костляв, лицо со впалыми щеками обожжено и обветрено суровым солнцем прежних лет. Карие глаза смотрели из глубоких орбит, левая бровь рассечена и приподнята вверх шрамом. Седые волосы напомажены и зачесаны строго назад, и одет он был в кремовые бархатные штаны, синюю рубаху и пожелтевший от времени камзол с тем ядовитым оттенком, какой был у некоего испорченного сыра, запах которого Мэтью однажды, по несчастью, вдохнул. Что‑то в выражении лица и поведении Гаррика – медленное моргание, неуклюжий и тяжеловесный язык, когда он давал себе труд заговорить, – привели Мэтью к заключению, что этот человек может быть солью земли, но он определенно ограничен в выборе других приправ.
Появилась молодая прислуга‑негритянка с подносом, на котором стояли бокалы – настоящий хрусталь, произведший на Вудворда впечатление, поскольку подобные предметы роскоши редко приходилось видеть в этих суровых приграничных колониях, – полные до краев красного вина. Бидвелл стал настойчиво угощать, и никогда не лилось вино в более благодарные глотки, чем глотки магистрата и его клерка.
Хрустальный звон дверного колокольчика доложил о прибытии новых гостей. Еще двое джентльменов вошли в комнату в сопровождении миссис Неттльз, которая тут же удалилась наблюдать за ходом дел в кухне. Вудворд и Мэтью уже были знакомы с Эдуардом Уинстоном, но пришедший с ним человек – прихрамывавший и опирающийся на витую трость с набалдашником из слоновой кости – был им неизвестен.
– Наш школьный учитель Алан Джонстон, – представил его Бидвелл. – Нам очень повезло иметь в нашем городе мастера Джонстона. Он принес нам блага оксфордского образования.
– Оксфордского? – Вудворд пожал руку учителю. – Я тоже учился в Оксфорде.
– Действительно? Можно ли спросить, в каком колледже?
Отлично поставленный голос учителя, хотя и был сейчас негромок, нес в себе силу, которая, не сомневался Вудворд, отлично служила ему для поддержания почтительного внимания учеников в классе.
– Церкви Христовой. А вы?
– Всех Святых.
– О, это было прекрасное время, – сказал Вудворд, но глядел при этом на Бидвелла, поскольку внешность учителя показалась ему в немалой степени странноватой. У Джонстона на лице лежала белая пудра, а брови были выщипаны в ниточку. – Помню, много вечеров мы провели, тщательно изучая дно пивных кружек в «Шашечнице».
– Я лично предпочитал «Золотой крест», – ответил Джонстон с тонкой улыбкой. – Тамошний эль был радостью студента: очень крепкий и очень дешевый.
– Я смотрю, среди нас истинный ученый, – улыбнулся в ответ Вудворд. – Значит, колледж Всех Святых? Думаю, лорд Маллард на следующий год снова будет пьян.
– Навеселе – в этом я уверен.
Пока шел разговор между однокашниками по Оксфорду, Мэтью успел произвести собственное исследование Алана Джонстона. Учитель, худой и высокий, был одет в темно‑серый костюм в черную полоску, белую рубашку с оборками и черную треуголку. На голове у него был простой белый парик, а из нагрудного кармана сюртука выступал белый кружевной платок. Из‑за пудры на лице – и пятен красного тона на скулах – определить возраст было трудно, хотя Мэтью решил, что ему где‑то между сорока и пятьюдесятью. У Джонстона был длинный аристократический нос со слегка раздутыми крыльями, узкие темно‑синие глаза, не то чтобы недружественные, а будто что‑то не договаривающие, и высокий лоб мыслителя. Мэтью быстро глянул вниз и увидел, что Джонстон одет в начищенные черные ботинки и белые чулки, но что правым коленом ему служит бесформенный ком. Подняв глаза, Мэтью увидел, что учитель смотрит прямо ему в лицо, и ощутил, как щеки заливает краска.
– Поскольку вам интересно, молодой человек, – сказал Джонстон, чуть приподняв тонко выщипанные брови, – сообщаю, что это – врожденный дефект.
– Ох… я… простите меня… то есть… я не хотел…
– Ай‑ай‑ай, молодой человек! – Джонстон протянул руку и похлопал Мэтью по плечу. – Наблюдательность – признак хорошего ума. Вам следует оттачивать это свойство, но воздерживаться от его столь прямого использования.
– Да, сэр, – ответил Мэтью, желая провалиться сквозь пол.
– Иногда у моего клерка глаза бывают слишком велики, – попытался Вудворд наложить пластырь извинения на рану самолюбия. Он тоже заметил изуродованное колено.
– Лучше слишком большие, чем слишком малые, – ответил на это учитель. – Однако в данном городе и в данное время разумно было бы сохранять глаза и голову в среднем состоянии между двумя крайностями. – Он отпил вина, а Вудворд кивнул в знак согласия с благоразумным замечанием. – И раз мы заговорили об этих вещах и это цель вашего визита, могу ли я спросить: вы ее уже видели?
– Нет пока что, – быстро ответил Бидвелл. – Я думал, что магистрат вначале хотел бы услышать все подробности.
– Подробности, вы хотите сказать, или странности? – спросил Джонстон, вызвав невеселый смех Пейна и Уинстона, но лишь слабую улыбку Бидвелла. – Скажу вам как выпускник Оксфорда выпускнику Оксфорда, сэр, – обратился он к магистрату, – я не хотел бы оказаться в ваших сапогах.
– Если бы вы были в моих сапогах, сэр, – ответил Вудворд, наслаждаясь поединком остроумия с учителем, – вы были бы не выпускником Оксфорда, а кандидатом на виселицу.
Джонстон чуть‑чуть прищурился:
– Простите?
– Мои сапоги находятся в распоряжении убийцы, – пояснил Вудворд и в деталях описал события в таверне Шоукомба.
Магистрат понимал, что подобный рассказ о чуть не состоявшейся трагедии привлечет внимание аудитории, как пламя свечи – любопытных мотыльков, и потому стал раздувать это пламя изо всех сил. Мэтью с удивлением услышал в очередном пересказе, что магистрат с самого начала был уверен, что Шоукомб «негодяй со злобными намерениями» и что он, магистрат, сразу решил быть настороже, чтобы не получить от Шоукомба нож в спину.
В то время, как глина фактов лепилась в литературное произведение, снова прозвонил дверной звонок, и появилась миссис Неттльз, эскортирующая очередного гостя. Это был изящный тонкокостный джентльмен, который напомнил Мэтью мелкую сову на насесте под крышей сарая. Лицо у него было действительно птичье, с бледными поджатыми губами и крючковатым носом; большие светло‑голубые глаза плавали за круглыми стеклами очков, на наморщенном куполе лба выгнулись дугой пушистые темные брови. Одет он был в простой черный костюм, синюю рубашку с оборками манжет и высокие сапоги. Длинные каштановые волосы, тронутые на висках сединой, висели ниже плеч, а голову венчала черная треуголка.
– Доктор Бенджамин Шилдс, наш хирург, – представил его Бидвелл. – Как дела, Бен?
– Боюсь, неудачный день, – ответил доктор голосом куда более внушительным, чем его внешний вид. – Извините, что запоздал. Я только что из дома Честера.
– И каково состояние мадам Честер? – спросил Уинстон.
– Безжизненное. – Шилдс снял треуголку и передал ее миссис Неттльз, стоявшей за ним темной стеной. – Печально, но она отошла не более часа назад. Это все болотный воздух! От него закупориваются легкие и густеет кровь. Если в ближайшее время не будет облегчения, Роберт, нашим заступам предстоит новая работа. Здравствуйте! – Он шагнул вперед и протянул Вудворду руку. – Вы – тот магистрат, которого мы ждем! Слава Богу, что вы наконец прибыли!
– Насколько я понял из объяснений совета в Чарльз‑Тауне, – ответил Вудворд после рукопожатия (рука доктора показалась ему ненормально холодной и влажной), – я на самом деле третий магистрат, участвующий в этой ситуации. Первый погиб от чумы в марте, не успев выехать из города, а второй… судьба магистрата Кингсбери была неизвестна до вчерашней ночи. Это мой клерк Мэтью Корбетт.
– Приятно познакомиться, молодой человек. – Доктор пожал руку Мэтью. – Сэр! – снова обратился он к Вудворду. – Мне все равно, третий вы, тринадцатый или тридцать третий магистрат! Единственное, что мы хотим, – это чтобы ситуация разрешилась, и чем скорее, тем лучше. – Он подчеркнул свое заявление острым взглядом поверх очков, потом понюхал воздух, впитывая наполняющий комнату аромат. – А, жареное мясо! Что у нас сегодня на столе, Роберт?
– Цыплята в перечном соусе, – ответил Бидвелл с намного меньшей жизнерадостностью, чем за минуту до этого.
Его расстроила смерть Доркас Честер, весьма пожилой дамы, чей муж Тимоти был портным в Фаунт‑Рояле. Действительно, ткань жизни расползается. И замечание доктора о заступах вызвало у Бидвелла неуютное воспоминание о снах Алисы Барроу.
– Ужин будет сейчас подан, – объявила миссис Неттльз и удалилась, унося треуголку доктора.
Шилдс отошел к камину и стал греть руки.
– Жаль мадам Честер, – сказал он, пока никто не перевел разговор на другую тему. – Она была прекрасной женщиной. Магистрат, вам представился случай осмотреть наш город?
– Нет пока что.
– Лучше поторопитесь. При такой смертности Источник Королевский вскоре придется переименовать в Могилу Братскую.
– Бен! – произнес Бидвелл, и это вышло резче, чем он хотел. – Я думаю, что нет смысла пользоваться подобными выражениями. Вы так не считаете?
– Да, вы правы. – Шилдс потер руки, будто пытаясь стереть с них холод кожи покойной Доркас Честер. – Однако, к несчастью, в них слишком большая доля правды. Магистрат в ближайшее время сам это узнает, и мы только можем ускорить процесс. – Он оглянулся на стоящего рядом учителя. – Алан, вы больше не будете?
Не ожидая ответа, он взял бокал из руки Джонстона и приложился к нему от души. Потом снова обратил мрачный взгляд на Айзека Вудворда.
– Я стал врачом не затем, чтобы хоронить своих пациентов, но в последнее время мне больше бы подошла вывеска гробовщика. В последние две недели. Малютка Ричардсон, упокой Господь его душу. Теперь Доркас Честер. Кого я буду провожать на следующей неделе?
– Так не годится, – твердо сказал Бидвелл. – Я настаиваю, чтобы вы держали себя в руках.
– Держал себя в руках. – Доктор кивнул и поглядел в неглубокое озерцо красного вина. – Роберт, я слишком давно держу себя в руках. Я устал держать себя в руках.
– Виновата погода, – заговорил Уинстон. – Наверняка дожди скоро кончатся, и мы тогда…
– Не только в погоде дело! – перебил его Шилдс, вызывающе задрав костистый подбородок. – Дело в духе этого места. Здесь тьма. – Он одним глотком осушил бокал. – Темнота в полдень, такая же, как в полночь, – произнес он влажными губами. – Распространяются болезни. Болезни духа и болезни тела. Они взаимосвязаны, джентльмены. Одно управляет другим. Я видел, как болезнь духа у мадам Честер лишила здоровья ее тело. Я видел и ни черта сделать не мог. Теперь заразился дух Тимоти. И сколько еще пройдет времени, пока мне придется присутствовать при его кончине?
– Простите, сэр, – обратился к нему Гаррик, опередив Бидвелла, который собирался дать отповедь. – Когда вы говорите, что болезнь распространяется… вы хотите сказать… – Он замялся, будто собирая воедино то, что хотел спросить. – Вы хотите сказать, что у нас… мор? 
– Бенджамин, осторожнее, – тихо предостерег учитель.
– Нет, не это он хочет сказать! – пылко заговорил Бидвелл. – Доктор огорчен смертью мадам Честер, вот и все! Бен, скажите ему, что вы не говорили о море.
Доктор молчал, и Мэтью показалось, что он собирается объявить: да, Фаунт‑Роял постиг мор. Но вместо этого он тяжело и глубоко вздохнул и ответил:
– Нет, я не говорю об эпидемии. По крайней мере об эпидемии, вызванной физической причиной.
– Наш дорогой доктор хочет сказать, мне кажется, – обратился Джонстон к Гаррику, – что нынешняя духовная… гм… уязвимость нашего города сказывается на физическом состоянии нас всех.
– То есть вы говорите, что ведьма насылает на нас болезнь, – сформулировал Гаррик неповоротливым языком.
Бидвелл решил, что пора остановить поток, пока не прорвало дамбу, если Гаррик – искусный фермер, но не великий ум в менее приземленных вещах – повторит эти размышления публично.
– Джентльмены, давайте смотреть в будущее, а не в прошлое! Элиас, наше избавление – в руках магистрата. Мы должны уповать на Господа и на закон, а подобные разрушительные речи себе запретить.
Гаррик посмотрел на Джонстона в ожидании перевода.
– Он говорит, чтобы мы не тревожились, – объяснил учитель, – И я того же мнения. Магистрат разрешит наши затруднения.
– Вы облекаете меня великим доверием, господа. – Вудворд был и польщен, и обременен такими заявлениями. – Я надеюсь, что смогу оправдать ваши ожидания.
– Уж постарайтесь. – Шилдс отставил пустой бокал. – Судьба этого города – в ваших руках.
– Джентльмены! – объявила воздвигнувшаяся в дверях миссис Неттльз. – Ужин подан.
Столовая располагалась в задней части дома рядом с кухней, и это было чудо темных деревянных панелей, гобеленов и каменного очага размером с фургон. Над ним на стене висела величественная голова лося, а по обе стороны красовалась коллекция мушкетов и пистолетов. Ни Вудворд, ни Мэтью не ожидали увидеть в этих прибрежных болотах настоящий особняк, а уж столовая – которая могла бы украсить любой английский замок – лишила их дара речи. Над массивным прямоугольным столом висела столь же массивная люстра, укрепленная на потолке корабельными цепями, а пол покрывал ковер – красный, как бычья кровь. Стол ломился от тарелок с яствами, среди которых жареные цыплята, еще шипящие соком, занимали центральное место.
– Магистрат, вы сядете рядом со мной, – указал Бидвелл. Мэтью было ясно, что Бидвелл наслаждается своим властным положением, и он явно человек необычайного богатства.
Он заранее выбрал места для своих гостей, и Мэтью оказался на скамье вроде церковной между Гарриком и доктором Шилдсом. Из кухонной двери вышла другая девочка‑негритянка, неся деревянные кружки, наполненные – Вудворд осторожно попробовал, памятуя укус индейского эля, – холодной водой, недавно набранной в источнике.
– Не следует ли нам вознести благодарственную молитву? – спросил Бидвелл раньше, чем первый нож успел пронзить хрустящую корочку жареной курятины. – Мастер Джонстон, не окажете ли нам честь?
– Разумеется.
Джонстон и прочие сидящие за столом склонили головы, и учитель произнес молитву, благодарящую за обилие стола, превозносящую Бога за промысл Его, что Он благополучно доставил магистрата в Фаунт‑Роял, и просящую об окончании дождей, если, конечно, таков божественный план. Но под молитву Джонстона далекий рокот грома возвестил о пришествии очередной бури, и «аминь» учителя прозвучало для Мэтью так, будто было произнесено сквозь зубы.
– Давайте ужинать, – объявил Бидвелл.
Засверкали при свечах ножи, разделывая «рваных парнишек» – название, редко упоминаемое в наши современные дни, разве что спортсменами, которые помнят азартную игру, когда собак напускают на цыплят и спорят, чья собака порвет больше. Минута одухотворенной сосредоточенности гостей Бидвелла сменилась отрыванием мяса от костей зубами и пальцами. Куски тяжелого, грубого помола кукурузного хлеба, который отдавал горелым зерном и ощущался в желудке как церковный кирпич, пошли в дело собирания подливы. Блюда дымящейся фасоли и вареного картофеля стояли в пределах досягаемости, а служанка принесла общий кубок – изящную серебряную кружку, полную рома с пряностями, чтобы запивать всю эту благодать.
Мерно забарабанил по крыше дождь. Вскоре Мэтью стало ясно, что пир привлек немало непрошеных гостей: больших жужжащих слепней и – более неприятных – комаров, которые звенели вокруг и оставляли зудящие укусы. В покое ленивой беседы – часто прерывавшейся шлепком по наглому слепню или комару – Бидвелл отпил из кружки с ромом и передал ее магистрату. Потом он прочистил горло, и Вудворд понял, что сейчас пойдет разговор о деле.
– Я должен вас спросить, что вы знаете о создавшейся здесь ситуации, сэр, – сказал Бидвелл, блестя куриным жиром на подбородке.
– Я знаю только то, что сообщил мне совет. То есть что в вашей тюрьме находится женщина, обвиняемая в колдовстве.
Бидвелл кивнул, взял со своей тарелки кость и стал ее высасывать.
– Ее имя – Рэйчел Ховарт. Она смешанной крови, английской и португальской. В январе ее муж Дэниел был найден в поле мертвым. У него было перерезано горло.
– Голова едва держалась на шее, – добавил доктор.
– Были и другие раны на теле, – продолжал Бидвелл. – Нанесенные зубами или когтями зверя. На лице, на руках, на ладонях. – Он положил обглоданную кость на тарелку и взял другую, на которой еще было мясо. – Кто бы ни убил его, сделано это было… свирепо по меньшей мере. Но это была не первая смерть подобного рода.
– Англиканский священник Берлтон Гроув, – заговорил Джонстон, протягивая руку к серебряной кружке. – Он был точно так же убит в ноябре. Труп нашла в церкви его жена – точнее сказать, вдова. Очень скоро после этого она покинула наш поселок.
– Вполне понятно, – сказал Вудворд. – Сейчас у вас есть священник?
– Нет, – ответил Бидвелл. – Время от времени я произношу проповеди. А также доктор Шилдс, мастер Джонстон и еще несколько человек. Одно время у нас был лютеранский пастор для немцев, но он почти не говорил по‑английски и прошлым летом нас покинул.
– Немцев?
– Да. У нас здесь было несколько немецких и голландских семей. Их и сейчас… сколько? – обратился он за помощью к Уинстону.
– Семь немецких семейств, – подсказал Уинстон, отмахнулся от комара, звеневшего возле его лица, и закончил: – Два голландских.
– Эдуард – мой городской управляющий, – объяснил Бидвелл магистрату. – Он ведет бухгалтерию, чем занимался еще в моей корабельной компании в Лондоне.
– Я не могу случайно знать название вашей компании? – спросил Вудворд.
– «Аврора». Может быть, вы приплыли на одном из моих судов.
– Возможно. Но не слишком ли вы далеко забрались от центра коммерции?
– Вовсе нет. Сейчас у руля остались двое моих сыновей, и жена с дочерью тоже в Лондоне. Я этим молодым людям доверяю, они будут делать то, что нужно. А я тем временем обеспечиваю моей компании будущее.
– В Фаунт‑Рояле? Каким образом?
Бидвелл слегка улыбнулся, как кот, проглотивший канарейку.
– Вам должно быть очевидно, сэр, что я владею самым южным поселением в этих колониях. Вы также должны понимать, что испанцы не слишком далеко отсюда, на земле, именуемой Флорида. – Он сделал знак доктору Шилдсу, прося передать кружку с ромом. – Я намереваюсь, – сказал он, – сделать из Фаунт‑Рояла город, который сможет сравниться… нет, превзойдет Чарльз‑Таун в качестве места торговли между колониями и Индиями. В свое время я перенесу сюда свою компанию, чтобы воспользоваться преимуществами такой торговли. Я ожидаю также наличия здесь военной силы, ибо король заинтересован, чтобы территориальная жадность испанцев не распространялась в северном направлении. – Ухватив кружку за ручку, он сделал добрый глоток. – Еще одна причина создавать базу флота в Фаунт‑Рояле – борьба с пиратами и каперами, регулярно нападающими на суда, везущие груз из Индий. И кто же будет строить эти военные корабли, как вы думаете?
Бидвелл склонил голову набок, ожидая ответа Вудворда.
– Разумеется, вы.
– Разумеется. Это также означает строительство причалов, складов, пакгаузов, домов для офицеров… ну, в общем, вы сами видите эти будущие выгоды.
– Вижу, – ответил Вудворд. – Я полагаю, что вы также улучшите дорогу до Чарльз‑Тауна?
– В свое время, магистрат, городской совет Чарльз‑Тауна построит эту дорогу. О, я, конечно, пойду им навстречу, и мы достигнем какого‑то компромисса. – Он пожал плечами. – Но для них будет очевидно, что Фаунт‑Роял намного удобнее расположен для создания военно‑морской базы и торгового порта, и они будут зависеть от моей торговли.
Вудворд слегка хмыкнул.
– Честолюбивые планы, сэр. Я подозреваю, что советники уже должны о них знать. Может быть, именно поэтому столько времени ушло, чтобы направить сюда магистрата.
– Вполне вероятно. Но я не собираюсь выбрасывать Чарльз‑Таун из морской торговли. Я просто вижу возможности. Почему основатели Чарльз‑Тауна не построили его южнее, я не знаю. Возможно, дело в тамошних реках и в потребности в пресной воде. Но этот источник, как видите, дает нам необходимые ее количества. Уж точно ее хватит, чтобы залить бочки жаждущих моряков из Индий, это я вам гарантирую!
– Э‑э… сэр? – обратился к нему Мэтью, почесывая комариный укус на правой щеке. – Если ваши планы так ясны… то почему вы не начали еще строительство причалов и складов?
Бидвелл бросил быстрый взгляд на Уинстона; Мэтью показалось, что взгляд был нервозный, что‑то говорящий.
– Потому что, – произнес Бидвелл, глядя на Мэтью в упор, – все надо делать по порядку. – Отодвинув тарелку с костями, он переплел руки на столе. – Это как когда корабль строите, молодой человек. Никто не начинаете мачты; первым делом надо заложить киль. Поскольку несколько лет нужно, чтобы осушить болота и провести подготовительные работы до того, как начать строить причалы, я должен добиться, чтобы Фаунт‑Роял мог сам себя прокормить. Это значит, что фермеры, – кивок в сторону Гаррика, – смогут выращивать достаточно зерна и овощей, что сапожник, портной, кузнец и прочие ремесленники будут иметь условия для работы и жизни, что будут нормальная школа и церковь, что будет создана атмосфера трудолюбия и уверенности, что население с каждым годом будет расти.
Произнеся эту сентенцию, Бидвелл замолчал, уставившись на тарелку с костями так мрачно, будто это были скелеты сгоревших домов, усыпавшие Фаунт‑Роял.
– Должен с сожалением сказать правду, – продолжил он после мрачной тишины. – Очень мало этих условий сейчас выполнено. Да, наши фермеры делают все, что могут, несмотря на погоду, а она делает все, чтобы им помешать, но битва не становится легче. У нас есть основные продукты питания – кукуруза, бобы, картофель – и дичь в изобилии. Но производство коммерческих культур, таких как хлопок или табак… пока что попытки результата не дали. Мы быстро теряем население, как из‑за болезней, так и… – он снова замялся, болезненно перевел дыхание, – …из страха перед ведьмой.
Он снова посмотрел в глаза Вудворда:
– Моя страстная мечта – построить здесь город. Портовый город, который будет гордостью моих владений. Честно говоря, сэр, я сильно напряг свои счета, чтобы эта мечта стала жизнью. Я никогда не терпел ни в чем поражения. Никогда! – Он приподнял подбородок на долю дюйма, будто провоцируя кулак судьбы на удар. Вудворд заметил на этом подбородке большой краснеющий укус насекомого. – И здесь я не собираюсь его терпеть, – произнес Бидвелл с железом в голосе и на этот раз обвел взглядом весь стол, всех, кто его слушал. – Я отказываюсь терпеть поражение, – сообщил он всем. – Никакая ведьма, колдун или дьявол не погубят Фаунт‑Роял, пока у меня есть хоть капля крови в жилах, и это моя клятва всем вам!
– Я поддерживаю вашу клятву своей, сэр, – отозвался Пейн. – Я не буду убегать от женщины, пусть она даже лижет ягодицы дьявола.
– Скорее уж член посасывает, – заметил доктор голосом слегка неразборчивым, свидетельствующим о том, что вино и ром совместно преодолели укрепления разума. – Так ведь, Элиас?
Внимание магистрата и его клерка обратилось к Гаррику, обветренное лицо которого чуть покраснело.
– Да, сэр, так, – согласился фермер. – Я видел эту ведьму на коленях, она своему хозяину так служила.
– Одну минуту! – Вудворд ощутил, как у него подпрыгнуло сердце. – Вы хотите сказать… что действительно были свидетелем подобного?
– Был, – ответил фермер без раздумий. – Я видел, как Рэйчел Ховарт стоит на коленях на земле. А он стоял перед ней, руки в боки. Она его держала за…
Фермер замолчал и неловко заерзал на скамье.
– Продолжайте, – попросил Бидвелл. – Расскажите магистрату все, что видели.
– Ну… это… это страшно большое у него было, – выдавил из себя Гаррик, – и… черный такой и блестел. Мокрый такой, как слизняк. И хуже всего… – Он обернулся за помощью к Джонстону, к Шилдсу, но оба эти джентльмена предпочли опустить глаза. Гаррик заставил себя смотреть на магистрата и договорить до конца. – Он был покрыт колючками. – Выдавив из себя эту фразу, Гаррик тоже опустил взгляд в тарелку.
– Колючками, – повторил Вудворд.
У него в голове слегка шумело – то ли от рома, то ли под влиянием только что услышанных показаний.
– Мистер Гаррик! – наклонился вперед Мэтью. – А как выглядело лицо этого мужчины?
– Лицо?
– Ну да, сэр. Я так понимаю, что вы это лицо видели?
– Ну… – Гаррик наморщил лоб, пока не поднимая глаз. – Я сильно напугался. Не очень помню эту его часть.
– Послушай, мальчик! – резко засмеявшись, вмешался Шилдс. – Если бы ты засек тетку, которая сосет футовый черный дрын весь в колючках, ты бы стал разглядывать физиономию, которая над этим всем висит?
– Не знаю, – спокойно ответил Мэтью. – Я никогда не бывал в подобном положении.
– Он был в плаще и клобуке, надвинутом на голову. Вы так мне рассказывали, Элиас? – напомнил Бидвелл.
– Да, сэр, так это было. Черный плащ и золотые пуговицы спереди. Они при луне блестели. – Гаррик снова замолчал, вспоминая, с трудом проглотил слюну, и глаза его остекленели. – А там, где было у него лицо, там… там просто было темное, и все. Будто глядишь в дыру, где дна не видно. Я здорово напугался, чуть штаны не обмочил. Стоял и смотрел на них. А тут он вдруг заметил меня, наверное, потому что назвал по имени. Он так сказал: «Элиас Гаррик, тебе нравится то, что ты видишь?» – Подняв дрожащие пальцы, Гаррик обтер губы. – Я… я хотел бежать. Я пытался, только он меня не пустил. Будто вкопал в землю. И заставил меня открыть рот. Заставил сказать: «Да». Тогда он… захохотал и отпустил меня. Я побежал домой, но слишком испугался, чтобы будить Бекки. Я ей не сказал… не мог рассказать. Но я пошел к мистеру Пейну, и он меня отвел к мистеру Бидвеллу.
– И вы твердо уверены, что женщина, которую вы видели… гм… за обслуживанием этого создания, была Рэйчел Ховарт? – спросил Вудворд.
– Да, сэр, уверен. Моя ферма прямо рядом с землей Ховартов. У меня в ту ночь живот скрутило, я проснулся и вышел на улицу срыгнуть. И тут я увидел, как кто‑то идет через кукурузное поле Ховартов, рядом с тем местом, где Джесс Мейнард нашел тело Дэниела. Я подумал, что странно это, когда кто‑то разгуливает потемну без фонаря, и я перелез через изгородь и пошел следом. Зашел за сарай и там вот это увидел.
– Значит, лицо женщины вы видели? – спросил Мэтью.
– Опять он со своим лицом! – презрительно фыркнул доктор Шилдс.
– Я видел ее волосы, – продолжал фермер. – И видел… ну… когда я подошел, на ней не было одежды.
– Женщина была голая? 
Вудворд, повинуясь импульсу, потянулся к кружке. Там еще оставался один глоток, который Вудворд и допил.
– Да, сэр, голая, – кивнул Гаррик. – Это она была, точно. Рэйчел Ховарт, ведьма. – Он посмотрел на Вудворда, на хозяина дома, снова на магистрата. – Кому бы еще это быть?
– Никому другому, – категорически заявил Бидвелл. – Магистрат, вы же помните признаки одержимости бесом?
– Разумеется.
– Ведьма почти призналась в участии в убийстве преподобного Гроува и своего мужа. На ней отметины, и она не может произнести молитву Господню. У нее злой глаз, и – что красноречивее всего говорит о ней – у нее под полом найдены соломенные куклы, которых она использовала, чтобы вводить своих жертв в транс. Рэйчел Ховарт – ведьма, ведьма и ведьма, в чем нет ни малейших сомнений, и она со своим чернохренным хозяином чуть не погубила мой город!
– Вы меня звали, мастур Бидвелл? – донесся голос от кухонных дверей.
Там стоял человек с кожей черной, как полированное эбеновое дерево, и внимательно вглядывался в обеденный зал. Появление такой вороны сразу же после недавней дискуссии заставило поежиться и Вудворда, и его клерка.
– Да, Гуд! Заходи, нам нужны твои таланты!
Черный вошел в комнату. У него был с собой деревянный ящик и что‑то, завернутое в мешковину. Мэтью смотрел, как этот человек – седой и древний, но двигавшийся уверенно и с моложавой легкостью, – поставил деревянный ящик в углу. Грубая ткань его костюма в тонкую серую полоску на темно‑сером фоне промокла, указывая, что владелец костюма сколько‑то времени прошагал под дождем. Он развернул мешковину и вытащил пшеничного цвета скрипку и смычок; потом встал на ящик и начал дергать и настраивать струны. Удлиненное лицо склонилось набок. Он прислушивался к звучанию струн. Пока настраивался инструмент, две девушки‑негритянки вошли убрать посуду, а третья внесла горящую свечу.
Бидвелл достал из кармана камзола золотую табакерку. Открыв ее, он сунул по щепотке в каждую ноздрю.
– В общем, – произнес он, прочихавшись, – я думаю, что ее надо повесить здесь, а не везти в Чарльз‑Таун.
– Магистрат, я вам дам завтрашний день, чтобы вы отобрали свою собственность у этого негодяя‑трактирщика. Но не могли бы вы на следующий день вынести приговор?
– Видите ли, – начал Вудворд, оглядывая сидящих за столом. Доктор Шилдс был весьма занят процессом нюханья табака, Джонстон и Гаррик раскуривали трубки (первый – гладкую вересковую, второй – из стержня кукурузного початка) от свечи, которую держала служанка, а Пейн достал из жилетного кармана кожаный кисет. Только Уинстон смотрел на магистрата с полным вниманием. – Я, видите ли… я не могу сказать, не будет ли…
– Мистер Бидвелл, сэр? – прервал его Гаррик, когда одна из служанок потянулась за его тарелкой. – Могу ли просить у вас позволения вот этот кусок курятины отнести домой, моей Бекки? Она была бы очень рада попробовать.
– Да, конечно. Наоми, возьми цыпленка и заверни его для мистера Гаррика. Приложи фасоли и картошки и ломоть ванильного пирога. Нам вскоре подадут наш прекрасный десерт, джентльмены. – Глаза Бидвелла, все еще слезящиеся от понюшки, снова обратились на магистрата. – Так вы сможете вынести приговор этой ведьме послезавтра, сэр?
– Я… боюсь, что нет.
Он ощутил, как жутко зачесалась шея, и приложил пальцы к месту, которое, судя по волдырю, не менее двух раз укусил какой‑то гигант.
– Когда же? Вам нужен еще день, чтобы привести себя в норму?
– Нет, сэр, – ответил Вудворд. От него не ускользнула вспышка пламени в глазах собеседника. – Я – слуга закона. Я обязан поговорить с ведьмой – то есть с этой женщиной, а также со свидетелями как против нее, так и в ее пользу.
– Здесь нет ни одного свидетеля в ее пользу! – громко заявил Уинстон. Он тоже чувствовал, что его палубы раскачиваются от рома. – Кроме одного, а я не думаю, что вам захочется, чтобы он к вам пришел!
– Не только в этом дело, – сказал Пейн, вытащивший из кожаного мешочка тонкий коричневый цилиндр, – а еще и в том, что многие, видевшие ее в общении с ее господином, уже сбежали. – Он вложил цилиндрик в рот и наклонился к поднесенной свече, окуная кончик в пламя. Клуб голубого дыма вылетел из его уст. – Осталось, быть может, свидетеля два или три, но и только.
– Она чертова ведьма, и я это видел своими собственными глазами! – с силой сказал Гаррик, адресуясь Вудворду. – Николас был среди тех, кто нашел кукол! Я стоял с Джеймсом Ридом и Кельвином Боннардом, и на наших глазах этих кукол вытащили из подпола! Она не может произнести молитву Господню, и знаки Дьявола на ней! Что вам еще нужно, чтобы ее повесить?
– Да, что еще? – Ноздри Шилдса покрылись крошками нюхательного табака. Коричневая пыль засыпала лацканы. – Бог мой, слепой вы, что ли? Да чем быстрее она запляшет на перекладине, тем лучше для всех на…
Уууняууу! – раздался звук, будто кто‑то с силой наступил кошке на хвост. Такой громкий и противный звук, что все вздрогнули, а одна служанка выронила тарелки. Повисло молчание, нарушаемое лишь мерным стуком дождя по крыше.
– Прошу прощения, – произнес Гуд, глядя в пол. Смычок его реял над дрожащими струнами. – Не ту струну зацепил.
Не ожидая ответа, он опустил смычок и начал играть всерьез – на этот раз тихо и куда более мелодично. Мелодия сладкая, как тянучка, поплыла через задымленный обеденный зал, а Гуд, играя, закрыл глаза, будто сливался с музыкой.
Джонстон откашлялся, вынув трубку из зубов.
– Роберт, магистрат прав. Если эту женщину надлежит повесить, это будет сделано по букве закона. Я скажу так: выведите свидетелей, и пусть они говорят. Пусть магистрат побеседует также с мадам Ховарт и лично разгадает, ведьма она или нет.
– Глупости! – нахмурился Гаррик. – Это только значит дать ей время вредить дальше!
– Элиас, мы не дикари. – Учитель заговорил мягче. – Мы все строим здесь живой город, и ни в коем случае не следует омрачать его будущее нашими сегодняшними действиями. – Он снова взял мундштук в зубы и затянулся, пока Гуд продолжал демонстрировать чудесное владение гармонией и чувством времени. – Я предлагаю, чтобы магистрат действовал так, как считает необходимым, – продолжал Джонстон. – Сколько это может занять времени? Неделю? Я прав?
Он посмотрел на Вудворда, ожидая ответа.
– Вы правы, – ответил судья с кивком благодарности за пролитое на воды масло.
Бидвелл начал что‑то говорить, и лицо его пылало недовольством, как и укусами насекомых, но передумал и промолчал. Снова погрузив пальцы в табакерку, он позволил себе вторую понюшку.
– Да, вы правы, черт побери, – сказал он спокойно. И захлопнул табакерку. – Мы же не хотим превращаться в озверевшую толпу? Тогда бы этот гад с черным дрыном был бы тем, кто смеется последним.
Мелодия скрипки ни разу не дрогнула, глаза Гуда оставались закрытыми.
– Что ж, хорошо. – Бидвелл хлопнул ладонью по столу, будто вынося постановление, – очень похоже на то, как Вудворд стукнул бы молотком. – Я даю вам неделю на допрос ведьмы и свидетелей.
– Весьма благодарен, – ответил Вудворд не без язвительности, поскольку не любил, чтобы его подгоняли при выполнении работы, которую он считал грязной.
Пока шел этот небольшой поединок воль, Мэтью с интересом наблюдал за Николасом Пейном. В частности, как Пейн потребляет табак, поджигая туго скрученные листья. Мэтью видел такое только дважды, и это было большой редкостью в Английском Королевстве нюхателей и трубокуров. Насколько он понимал, это называлось «курить по‑испански».
Пейн затянулся, выпустил синий дым в загустевший уже воздух и вдруг повернулся, глядя прямо Мэтью в лицо.
– У вас глаза вылезли на лоб, молодой человек. Можно мне спросить, на что это вы смотрите?
– Я… э‑э… – Мэтью подавил желание отвести взгляд. И решил, что не будет поднимать эту тему, хотя не мог сразу понять, почему разум велел ему это взять на заметку. – Ни на что, сэр. Извините.
Пейн опустил свою курительную палочку – Мэтью вспомнил, что она называется «сигара», – и обратился к хозяину дома:
– Если мне предстоит вести эту экспедицию на рассвете, то я лучше пойду найду еще двоих‑троих прямо сейчас. – Он встал. – Спасибо за обед и за общество. Магистрат, мы с вами встретимся возле общественных конюшен. Они прямо за кузницей на улице Трудолюбия. Всем спокойной ночи.
Он кивнул, и все остальные – кроме Бидвелла и доктора Шилдса – встали из вежливости, после чего Пейн быстрыми шагами покинул зал, зажав в зубах сигару.
– Николас не совсем здоров в некотором смысле, – сказал Джонстон после ухода Пейна. Ухватившись за собственное деформированное колено для дополнительной опоры, он снова опустился на скамью. – Эта ситуация всех нас доводит до крайности.
– Да, но рассвет нашей долгой ночи уже наступил. – Бидвелл оглянулся через плечо. – Гуд! – Черный человек тут же перестал играть и опустил скрипку. – Есть по этой весне черепахи?
– Да, сэр. И большие.
Голос Гуда был медоточив, как и его скрипка.
– Поймай нам завтра одну. Магистрат, завтра у нас будет на обед черепаховый суп. Вас это устраивает?
– Весьма, – ответил Вудворд, расчесывая на лбу очередной массивный волдырь. – Молю Бога, чтобы завтра нашей охотничьей экспедиции сопутствовала удача. Если вы хотите, чтобы в вашем городе состоялось повешение, я буду рад произнести приговор Шоукомбу, как только мы вернемся.
– Это будет великолепно! – Глаза Бидвелла зажглись огнем. – Да! Показать жителям, что колеса правосудия действительно пришли в движение! Это будет потрясающая закуска перед главным блюдом! Гуд, сыграй нам что‑нибудь веселенькое!
Черный слуга поднял скрипку и завел другую мелодию. Она была быстрее и живее предыдущей, но Мэтью подумал, что она более окрашена грустью, чем весельем. Глаза Гуда снова закрылись – он отделился от внешнего мира.
Прибыл ванильный пирог, а с ним еще одна кружка рома. Разговор о Рэйчел Ховарт увял, зато расцвел разговор Бидвелла о его собственных планах. У Мэтью слипались глаза, тело чесалось в дюжине мест, и он жаждал наконец оказаться в кровати в своей комнате. В люстре наверху догорали свечи. Гаррик, извинившись, ушел домой, и вскоре за ним последовал учитель. Доктор Шилдс, пропитав себя еще и жидкостью из новой кружки, положил голову на стол и тоже выбыл из общества. Бидвелл отпустил Гуда, который тщательно завернул скрипку в мешковину перед тем, как выйти навстречу непогоде. Уинстон тоже начал клевать носом, потом голова его откинулась назад, рот открылся. И у Вудворда глаза стали тяжелые, подбородок отваливался. Наконец хозяин дома встал, зевнул и потянулся.
– Я вас покидаю, – объявил Бидвелл. – Надеюсь, вы будете хорошо спать в эту ночь.
– Не сомневаюсь, сэр, спасибо.
– Если вам что‑нибудь понадобится, миссис Неттльз к вашим услугам. Полагаю, ваше завтрашнее предприятие увенчается успехом. – Он направился к выходу, но у порога остановился. – Магистрат, не рискуйте собой. Пейн умеет держать пистолет. Пусть он и его люди сделают черную работу. Вы мне нужны для более важной цели. Вы понимаете?
– Да.
– Тогда спокойной ночи, джентльмены.
Бидвелл вышел, и через миг с лестницы послышались его тяжелые шаги.
Вудворд посмотрел на обоих спящих, убедился, что они не слышат, и обратился к Мэтью:
– Ничто так не обостряет ум, как групповой нажим, правда? Одна неделя, чтобы решить судьбу женщины, которую я ни разу в жизни не видел. Даже бессердечным убийцам в Ньюгейтской тюрьме дают больше времени. Ну что ж… – Он встал, глаза у него слипались. – Я пойду спать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сэр, – ответил Мэтью.
Когда магистрат вышел тяжелым шагом, он встал со скамьи и взял опустевшую кружку, стоявшую рядом с распростертой на столе рукой доктора Шилдса. Он заглянул в нее и вспомнил ту кружку, в которую Шоукомб бросил золотую монету. Испанскую монету, взятую у индейца. Что делал индеец с испанской монетой? Этот вопрос не давал ему покоя весь сегодняшний день, побуждал искать ответа. И он по‑прежнему требовал выяснения, чтобы Мэтью мог полностью сосредоточиться на своих обязанностях клерка и на деле ведьмы. Возможно, Шоукомба удастся убедить пролить на этот вопрос больше света перед тем, как он закачается.
Завтра намечался воистину интересный день. Мэтью поставил кружку на стол и устало направился по ступеням к своей комнате. Через несколько минут он крепко спал в заемной одежде.

Глава 6

В первый раз магистрата и его клерка в мерзкую таверну Шоукомба привело Провидение, сейчас их вернула сюда необходимость.
Таверна торчала прыщом сбоку от раскисшей колеи. При виде нее у Вудворда засосало под ложечкой. Они с Мэтью сидели в фургоне, запряженном лошадьми, которыми правил Малкольм Дженнингс – тот, с ястребиными глазами и беззубым ртом. Слева уверенно ехал верхом Николас Пейн на крупном гнедом жеребце, а справа на вороном третий милиционер по имени Дункан Тайлер – пожилой человек с седой бородой и морщинистым лицом, но держался он прямо и предвкушал предстоящую работу. Дорога от Фаунт‑Рояла заняла добрых три часа, и хотя дождь перестал еще до рассвета, небо было серое от туч. Навалился влажный давящий зной, от которого грязь парила. Все путешественники взмокли под рубахами от пота, лошади упрямились.
За пятьдесят ярдов от таверны Пейн поднял руку, давая Дженнингсу знак остановить фургон.
– Ждите здесь, – скомандовал он, и они с Тайлером направили лошадей к двери таверны.
Пейн сдержал коня и спешился. Из седельной сумки он достал кремневый пистолет и взвел механизм. Тайлер тоже спешился и – тоже с пистолетом в руке – последовал за капитаном милиции на крыльцо таверны.
Мэтью и магистрат смотрели, как Пейн сжал кулак и грохнул в дверь.
– Шоукомб! – донесся его голос. – Открывай!
Ответа не последовало. Мэтью в любую секунду ожидал услышать противный треск пистолетного выстрела. Дверь была не заперта и от удара кулака приоткрылась на пару дюймов. Внутри не было ни проблеска света.
– Шоукомб! – крикнул Пейн предостерегающе. – Лучше выходи сам!
Никакого ответа.
– Будто хотят, чтобы им головы снесли, – произнес Дженнингс, сжимая поводья так, что руки побелели.
Пейн поднял сапог и ударом ноги распахнул дверь.
– Осторожнее! – выдохнул Вудворд.
Пейн и Тайлер вошли в таверну. Мэтью и Вудворд ожидали криков и выстрелов. Но ничего не произошло. Вскоре Пейн появился снова. Он держал пистолет дулом вниз и жестом велел Дженнингсу подтащить фургон и пассажиров к самой таверне.
– Где они? – спросил Вудворд, выбираясь из фургона. – Вы их нашли?
– Нет, сэр. Похоже, что они смылись.
– Черт побери! – Вудворд побагровел. – Вот хитрый мерзавец! Но погодите, надо же еще обыскать сарай!
– Дункан! – крикнул Пейн в темноту таверны. – Я вернусь к сараю!
Он зашлепал по грязи, а Мэтью за ним на расстоянии, почтительном по отношению к возможному ружейному огню из сарая или из леса. Быстро оглядев обстановку, Мэтью заметил, что она действительно изменилась: лошадей в корале не было, сам кораль был открыт настежь, и свиньи тоже исчезли. Также куда‑то девались петух, куры и цыплята. Дверь сарая стояла чуть приотворенная, запорное бревно лежало неподалеку в грязи. Пейн снова поднял пистолет.
– Выходи! – крикнул он в дверь. – Иначе стреляю!
Снова никто не ответил. Пейн бросил на Мэтью острый взгляд, будто предупреждая его оставаться там, где стоит, подошел к двери и открыл ее шире. Заглянул внутрь, готовый направить ствол в сторону любого движения. Потом сделал глубокий вдох, собрался и вошел.
Мэтью ждал с колотящимся сердцем. Вскоре Пейн вышел, держа пистолет дулом вниз.
– Нет его там. Стоят два фургона, но лошадей нет.
Значит, они точно удрали, подумал Мэтью. Очевидно, когда Шоукомб понял, что его жертвы могли добраться до Фаунт‑Рояла, он сообразил, что его царству настает конец.
– Я покажу, где он закапывал тела, – сказал он Пейну и повел его вокруг сарая, в рощу. Земля пропиталась водой и расступилась, обнажив злодеяния Шоукомба. Небольшое облако мух роилось над склизкими останками. Пейн зажал рукой рот от вони и направился к яме, но бросил лишь беглый взгляд и вернулся.
– Да, – сказал он, внезапно побледнев. – Вижу картину.
Мэтью и Пейн вернулись к таверне. Тайлер снял почти все ставни, впустив солнечный свет в жалкое царство Шоукомба. От такой иллюминации крысы, устроившие карнавал во всех комнатах, с негодующим писком разбежались по норам, кроме одной здоровенной особи, которая оскалила зубы и могла бы напасть, если бы сапог Тайлера не нанес ей упреждающий удар. Дженнингс радостно занялся собиранием таких предметов, как фонари, деревянные миски, ложки, ножи и прочие мелкие приспособления, которые легко унести с собой. Мэтью обнаружил магистрата в комнате, откуда они сбежали прошлой ночью. Свет из окна падал на разбитую дверь и темные пятна крови Шоукомба на полу.
– Пропало, – мрачно сказал Вудворд. – Все вещи пропали.
Так оно и было. Багаж – два сундука и коробка с париками, саквояж с письменными принадлежностями Мэтью, чернильница, блокнот – все исчезло.
– Мой камзол! – Вудворд мог бы рухнуть в горе на соломенное ложе, но свидетельства обитания в нем крыс удержали его от такого поступка, хотя он и был на грани обморока. – Это животное Шоукомб унес мой камзол, Мэтью! – Он посмотрел в лицо своему клерку, и Мэтью увидел, что на глазах магистрата выступили слезы душевной муки. – Никогда мне его уже не вернуть, – сказал он. – Никогда.
– Это же был всего лишь предмет одежды, – ответил Мэтью и тут же понял, что этого говорить не надо было – магистрат вздрогнул, как от удара.
– Нет. – Вудворд медленно покачал головой и стоял, ссутулившись, будто сокрушенный неимоверной скорбью. – Это была моя жизнь.
– Магистрат! – окликнул из другой комнаты Пейн и заглянул внутрь раньше, чем Вудворд смог взять себя в руки. – Они ушли не так давно. Очаг все еще тлеет. Вы нашли свое имущество?
– Нет. Его унесли.
– О, мне очень жаль. У вас там были ценные предметы?
– Да, очень ценные. Шоукомб унес все.
– Очень странное состояние дел, – сказал Мэтью после недолгого размышления. Он подошел к открытому окну и всмотрелся в сторону сарая. – Лошадей нет, но Шоукомб оставил два фургона. Я полагаю, один из них наш. Шоукомб забрал наш багаж и своих свиней и кур, но оставил фонари. Я бы сказал, что хороший фонарь стоит не меньше курицы, как вы думаете?
– Эй, эй! Смотрите‑ка, что я нашел! – раздался счастливый возглас из общего зала.
Пейн бросился посмотреть, что там за открытие, а за ним направились магистрат и Мэтью.
Дженнингс, развернувший джутовый мешок, чтобы уложить туда трофеи, держал в руках деревянную кружку.
– Ром! – объявил он. – Стояла вот тут, прямо на столе! Наверное, и бутылка рядом. Надо будет поискать как следует до того, как…
– Одну минутку, – вмешался Мэтью, подходя к нему и беря у него из рук кружку.
Ничего более не говоря, он перевернул кружку над ближайшим столом.
– Ты что, пацан! – воскликнул Дженнингс, когда напиток хлынул на стол. – Ты с ума…
Дзеньк!
Со дна густой коричневой жидкости выпала золотая монета. Мэтью взял ее и рассмотрел внимательно, но он уже знал, что это.
– Испанская монета, – сказал он. – Шоукомб мне сказал, что забрал ее у мертвого индейца. Я видел, как он ее бросил в эту кружку.
– Дайте‑ка посмотреть!
Пейн протянул руку за монетой, и Мэтью отдал ему кусочек золота. Пейн подошел к окну, чтобы рассмотреть получше. Тайлер стоял у него за спиной, заглядывая через плечо.
– Вы правы, монета действительно испанская, – сказал капитан милиции. – Вы говорите, что Шоукомб забрал ее у мертвого индейца? 
– Так он утверждал.
– Странно. Откуда бы у индейца испанское золото?
– Шоукомб говорил, что здесь… – Мэтью вдруг замолчал. «Испанский шпион где‑то бродит», – собирался сказать он. Но ему вдруг вспомнилось, как Пейн зажигал сигару на вчерашнем обеде. Курит по‑испански. Кто научил Пейна употреблять табак таким образом?
Мэтью вспомнил еще и другие слова Шоукомба насчет испанского шпиона: «Черт побери, он может даже жить в Фаунт‑Рояле, англичанин‑перебежчик!»
– Что говорил?
Голос Пейна звучал совершенно спокойно, пальцы сомкнулись на испанской монете.
– Он… он говорил… – Мэтью лихорадочно думал. Выражение лица Пейна было ему плохо видно, потому что пробивающийся сквозь испарения свет очерчивал капитана силуэтом. – Он… он думал, что индейцы могли найти золото пиратов, – договорил он неуверенно.
– Золото пиратов? – Дженнингс унюхал иную опьяняющую влагу. – Где? Поблизости?
– Спокойнее, Малкольм, – предупредил его Пейн. – Одна монета – еще не клад. Нам с пиратами не приходилось иметь стычек, да нам этого и не хочется. – Он склонил голову набок, и Мэтью понял, что у него завертелись шестеренки. – Шоукомб ошибся, – заявил Пейн. – Ни один чернофлажник в здравом уме не станет прятать добычу в индейских лесах. Они свое золото прячут там, где его легко откопать, но дурак был бы пират, если бы его добро смогли найти и выкопать дикари.
– Представляю себе, – сказал Мэтью, которому совершенно не хотелось глубже раскапывать могилу этого обмана.
– И все же… откуда еще мог индеец добыть вот это? Разве что произошло кораблекрушение, и как‑то монету примыло к берегу. Занятно. Как вы полагаете, магистрат?
– Другая возможность, – размышлял вслух Вудворд, – что какой‑то испанец дал эту монету индейцу в стране Флориде.
– Нет, местные краснокожие так далеко не забираются. Племена Флориды не отпустили бы их оттуда со скальпом на голове.
– Что еще более странно, – вмешался Мэтью, желая увести разговор от этой темы, – тот факт, что Шоукомб оставил монету в кружке.
– Наверное, спешил поскорее отсюда убраться.
– И при этом собрал весь наш багаж и своих свиней и кур? Вряд ли. – Мэтью обвел взглядом помещение. Ничего не было сдвинуто с мест, ни один стол не перевернут, никаких следов крови или свидетельств борьбы. Очаг еще не остыл, кухонные котлы стояли в золе. И ни намека на то, что случилось с Шоукомбом и его домочадцами. Мэтью поймал себя на мысли о девушке. С ней‑то что сталось? – Не знаю. Единственное, что я знаю, – что Шоукомб никогда бы не бросил эту монету. Я имею в виду, при обычных обстоятельствах.
Пейн тихо хмыкнул. Он еще несколько секунд повертел монету в пальцах, потом отдал ее Мэтью.
– Я думаю, она ваша. Скорее всего другого возмещения вам от Шоукомба не добиться.
– Наша цель – не возмещение, сэр, – возразил Вудворд, – а правосудие. И я должен признать, что сегодня правосудию натянули нос.
– Что ж, полагаю, Шоукомб вряд ли сюда вернется. – Пейн нагнулся и поднял с пола огарок. – Я бы предложил остаться здесь на ночь и дежурить по очереди, но мне не улыбается быть съеденным заживо. – Он неспокойно оглядел темные углы, откуда все еще слышалось возбужденное попискивание. – Тут только Линч и мог бы жить.
– Кто? – переспросил магистрат.
– Гвинетт Линч, наш крысолов из Фаунт‑Рояла. Но даже ему могли бы отгрызть ноги в этой проклятой дыре. – Пейн отбросил огарок в темный угол. Что‑то большое брызнуло оттуда прочь. – Я видел в сарае сбрую и упряжь. Дункан, мы бы с вами могли прицепить наших лошадей к фургону магистрата и отвезти его. Вас это устроит, магистрат?
– Вполне.
– Тогда ладно. Думаю, надо отсюда уходить.
Пейн и Тайлер вышли на улицу разрядить пистолеты в воздух, потому что эти механизмы, будучи взведенными, оставались опасными, как свернувшаяся змея. Пистолет Тайлера выстрелил сразу, но у Пейна оружие стало пускать искры и сработало лишь после некоторой задержки и шипения.
Через полчаса лошади были впряжены в возвращенный фургон, Вудворд взял вожжи и поехал вслед за первым фургоном по раскисшей дороге обратно в Фаунт‑Роял. Мэтью устроился на неудобной скамье рядом с магистратом, а Пейн и Тайлер ехали с Малкольмом Дженнингсом. Мэтью еще раз оглянулся на таверну Шоукомба, пока она не скрылась из виду, представляя себе, что здесь будет через несколько дней – или, не приведи Господь, – недель безраздельного крысиного господства. Образ молодой девушки, которая, похоже, только присутствовала при преступлениях своего хозяина, снова встал перед ним, и Мэтью не удержался от мысли, как это Бог может быть таким жестоким. Но она ушла навстречу своей судьбе – как и все они, – и ничего здесь нельзя поделать. С этой мыслью он отвернулся от прошлого и нацелил взор в будущее.
Мэтью и Вудворд остались вдвоем впервые с момента прибытия в Фаунт‑Роял, поскольку даже сегодня утром к общественным конюшням их проводил по приказу миссис Неттльз молодой негр‑слуга. Таким образом, это был первый случай для Мэтью высказать свои замечания о публике на вчерашнем обеде без посторонних ушей.
Но для начала возможностью говорить свободно воспользовался магистрат.
– Что ты думаешь о Пейне, Мэтью?
– Кажется, он свое дело знает.
– Да, знает. И еще он, кажется, знает дело… как он их назвал? «Чернофлажников». Интересно.
– Что именно?
– В Нью‑Йорке несколько лет назад… мне помнится, году в тысяча шестьсот девяносто третьем или около того… мне досталось дело человека, которого обвиняли в пиратстве. Дело мне запомнилось, потому что это был человек образованный, лесоторговец, который разорился, и его предприятие досталось кредиторам. Жена и двое его детей умерли от чумы. Он был совсем не такой человек, чтобы подумать даже, будто он обратится к такой жизни. И я помню… он называл своих товарищей «чернофлажниками». До того случая я никогда этого термина не слышал. – Вудворд глянул на небо, прикидывая, скоро ли серые тучи выпустят еще одну бурю. – И с тех пор тоже не слышал, пока его не произнес Пейн. – Он перенес внимание на простирающуюся впереди дорогу. – Очевидно, это термин уважительный и не в последнюю очередь – гордый. Так один член общества называет другого.
– И вы предполагаете, что Пейн…
– Я ничего не предполагаю, – перебил Вудворд. – Я только говорю, что это интересно, вот и все. – Он помолчал, подчеркивая важность своих слов. А потом произнес небрежно: – Мне бы хотелось лучше ознакомиться с биографией мистера Пейна. Разумеется, из чистого интереса.
– А что стало с лесоторговцем?
– Бывшим лесоторговцем, – поправил магистрат. – Он совершал убийства в открытом море и занимался пиратством. Он был виновен, какие бы обстоятельства его до этого ни довели. Я сострадал его душе, но у меня не было другого выхода, кроме как приговорить его к повешению. И оно произошло.
– Я собирался спросить вас, что вы думаете о вчерашних гостях, – сказал Мэтью. – Например, учитель Джонстон. Что вы думаете о его напудренном лице?
– Такая мода сейчас в Европе популярна, но я ее и в колониях иногда встречал. Хотя на самом деле у меня есть для его внешнего вида другое объяснение.
– И каково же оно может быть?
– Он ведь учился в Оксфорде. Колледж Всех Святых. Ну так у этого колледжа есть репутация забавы для молодых денди и игроков, которые учатся там уж никак не ради духовного просветления. Средоточием этих дебоширов в колледже Всех Святых была организация, называемая Адский Клуб. Это очень старое общество, закрытое для всех, кроме нескольких избранных – представителей богатых фамилий, обладающих пониженной чувствительностью. Среди членов Адского Клуба было в обычае намазываться белым пеплом по утрам после непристойного веселья. – Он мельком глянул на Мэтью и снова стал смотреть на дорогу. – Я думаю, этому придавалось какое‑то псевдорелигиозное значение. Будто омовение лица снимает грех – в этом роде. К несчастью, сердца они пудрить не могли. Но скорее всего Джонстон просто в курсе европейской моды и желает ей подражать, хотя как может такая мысль прийти в голову обитателю подобной глуши – ума не приложу.
Мэтью промолчал, но вспомнил, как настаивал магистрат, чтобы переодеться к обеду в этой мерзкой таверне.
– Вот что тут забавно, – задумался вслух Вудворд. – Если Джонстон был членом Адского Клуба – я не говорю, что он им был, хотя на то есть указания, – зачем бы ему держаться этого обычая столь долго после Оксфорда? Я хочу сказать, я сам носил алый кафтан с зелеными кистями на рукавах, когда был студентом колледжа, но мне бы и в голову не пришло надеть что‑нибудь подобное сегодня. – Он покачал головой. – Нет, наверняка Джонстон придерживается европейской моды. И я, разумеется, сомневаюсь, чтобы он пудрил лицо днем. Такие вещи – только для вечерних торжеств.
– Он кажется умным человеком, – сказал Мэтью. – Мне интересно, как это учитель, получивший образование в Оксфорде, согласился приехать в поселок вроде Фаунт‑Рояла. Естественно было бы думать, что он предпочтет более цивилизованные места.
– Верно. Но почему каждый из них оказался в Фаунт‑Рояле? Если на то пошло, как может человек в здравом уме и твердой памяти согласиться жить на самом краю земли? Однако люди соглашаются, иначе бы не было ни Нового Йорка, ни Бостона, ни Филадельфии, ни Чарльз‑Тауна. Возьмем, например, доктора Шилдса. Что заставило его бросить наверняка хорошо налаженную практику в городе ради труднейшей работы в приграничном поселке? Огромные деньги, которые платит ему Бидвелл? Или благородное чувство профессионального долга? Или что‑то совсем другое?
Вудворд снова поднял глаза к небу и отыскал взглядом медленно чертящего круги ястреба. Он понял, что ястреб высматривает на земле жертву – белку или кролика.
– Доктор Шилдс показался мне человеком несчастливым, – продолжал Вудворд, прочистив горло. Оно слегка саднило сегодня с утра, и он напомнил себе, что надо будет его прополоскать соленой водой. – Мне кажется, он хочет утопить свою печаль в спиртном. И конечно же, высокая смертность в Фаунт‑Рояле не облегчает депрессии доктора. И все же… остается надеяться, что доктор Шилдс не слишком усердно советуется с рюмкой, когда выполняет профессиональные обязанности.
Ястреб, круживший в небе, вдруг нырнул за добычей, и у Вудворда мелькнула мысль, что вот так и смерть всегда ходит над человеком кругами в этом мире бунтов и катастроф.
Эта мысль повлекла за собой другую, также касающуюся смерти: перед глазами возникли пальчики, вцепившиеся в железную раму кровати. Косточки – такие идеальные и такие хрупкие – побелели от судорожной хватки.
Вудворд крепко зажмурился. К нему почти вернулись звуки. Почти. Он бы не вынес повторения этих звуков, пусть даже из такой дали времени и места. Из густых зеленых зарослей слева донесся победный клекот ястреба и короткий предсмертный вопль мелкого зверька.
– Сэр? – Вудворд открыл глаза. Мэтью смотрел на него с тревогой. – Сэр, вам нехорошо?
– Да нет, – ответил Вудворд. – Наверное, утомился немного. Пройдет.
– Я возьму вожжи, если хотите.
– Нет необходимости. – Вудворд слегка хлестнул лошадей вожжами, показывая, что полностью владеет ситуацией. – Ехать пассажиром было бы так же утомительно. Кроме того, на этот раз мы хотя бы знаем, что Фаунт‑Роял недалеко.
– Да, сэр, – ответил Мэтью. Подождав немного, он достал из кармана штанов монету, которую туда спрятал. Положив ее на ладонь, он стал рассматривать рисунок. – Я мистеру Пейну сказал неправду, – признался он. – Про эту монету. Шоукомб действительно взял ее с тела мертвого индейца… но мне он сказал, что думает, будто здесь в округе есть испанский шпион, который платит индейцам за лояльность.
– Что? То есть он ничего не говорил о пиратском золоте?
– Нет, сэр. Я это придумал из‑за того, как Пейн вчера вечером курил табак. Он курил сверток, называемый сигарой. Это…
– Да, это испанский обычай, – кивнул Вудворд и сощурился – признак, который сообщил Мэтью, что Вудворд заинтересовался. – Хм‑м‑м… Да, я понимаю, зачем ты это придумал. Из моих знакомых англичан очень мало кто курит таким образом. Я подумал об этом вчера вечером, но ничего не сказал. Однако возникает вопрос, где Пейн мог этому научиться.
– Да, сэр. Шоукомб также высказал предположение, что испанским шпионом может оказаться англичанин. Или по крайней мере англичанин с виду. И что он может быть жителем Фаунт‑Рояла.
– Любопытно. Какова может быть цель у такого шпиона? А! – сказал он, отвечая сам себе. – Конечно! Докладывать о развитии Фаунт‑Рояла. Который еще, стоит добавить, может оказаться известным под названием «Безрассудство Бидвелла».
Но какую роль в этом играют индейцы, что их приходится приручать испанским золотом?
Мэтью уже задавал себе этот вопрос и немного над ним думал. Сейчас он высказал свое мнение – что всегда делал излишне охотно:
– Одним из мотивов создания Фаунт‑Рояла было желание Бидвелла превратить его в форт, чтобы присматривать за испанцами. Может оказаться, что они уже намного ближе к нам, чем Флорида.
– То есть ты хочешь сказать, они живут среди индейцев? Мэтью кивнул:
– Может быть, небольшой экспедиционный отряд. Если не среди индейцев, то достаточно близко к ним, чтобы искать их расположения.
Вудворд чуть не осадил лошадей – так подействовало на него это рассуждение.
– Боже мой! – произнес он. – Если это правда – если есть хоть малейшая возможность, что это правда, – то Бидвеллу необходимо знать! Если испанцы сумеют натравить индейцев на Фаунт‑Роял, им пальцем не придется шевелить, чтобы снести с лица земли весь поселок!
– Да, сэр, но я не уверен, что мистера Бидвелла следует сейчас тревожить такими сведениями.
– Почему? Он бы ведь пожелал знать?
– Несомненно, сэр, – согласился Мэтью. – Но на данный момент у нас с вами только предположения. И таковыми они должны остаться, пока не удастся найти какие‑то доказательства.
– Ты не считаешь монету достаточным доказательством?
– Нет, сэр. Как заметил мистер Пейн, одна монета – еще не клад. Она также не доказательство, что в лесах стоят лагерем испанцы. Но если подобная мысль найдет дорогу из уст мистера Бидвелла в уши жителей, это наверняка будет означать конец Фаунт‑Рояла.
– Ты предлагаешь нам сидеть сложа руки?
Вопрос Вудворда прозвучал довольно резко.
– Я предлагаю нам смотреть и слушать, – ответил Мэтью. – Предлагаю провести осторожные расспросы и – насколько у нас получится – последить за действиями мистера Пейна. Если и правда здесь есть шпион, он может сейчас ожидать, какой поворот примут события вокруг дела о колдовстве. В конце концов, если Сатана бродит по этим полям, Фаунт‑Роял может сам по себе увянуть и рассыпаться в прах.
– Вот проклятие! – фыркнул магистрат. – Ты выдвигаешь подобные предположения, но ничего делать не хочешь!
– Сейчас не время. К тому же я уверен, что нам обоим предстоит посвятить много времени и сил делу Рэйчел Ховарт.
Вудворд хотел было ответить, но передумал. Колеса фургона продолжали трудное качение по грязи, обе лошади шли медленным, но ровным шагом. После задумчивого молчания Вудворд прокашлялся.
– Рэйчел Ховарт, – произнес он. – Не могу сказать, что с нетерпением жду нашего с ней знакомства. Что ты думаешь о рассказе Гаррика?
– Очень необычно.
– Я бы сказал, что это сильнейшее преуменьшение. Не думаю, чтобы мне приходилось слышать что‑нибудь подобное. Даже уверен, что не приходилось. Но правдоподобно ли это?
– Если только он не лжец искуснее всех, кого мне доводилось слышать, то сам он в это верит.
– Тогда, значит, он видел что‑то за сараем? Но акт, который он описывал… как, во имя всего святого, может женщина поступить подобным образом?
– Не думаю, что здесь есть что‑нибудь святое, – напомнил Мэтью.
– Нет. Разумеется, нет. Два убийства. Кажется вполне разумным, что первым должен был быть убит священник. Дьявольские силы в первую очередь должны были стремиться к уничтожению того, кто способен владеть мечом Господним.
– Да, сэр. Но в данном случае мне кажется, что меч Сатаны оказался сильнее.
– За подобное богохульство я засажу тебя в цепи раньше, чем тебя призовут на высший суд ударом молнии, – предостерег Вудворд.
Мэтью смотрел на зеленые заросли по обе стороны дороги, но ум его обратился к другим зрелищам: а именно – разысканию истины в этом деле о колдовстве. Кощунственная мысль – и Мэтью знал, что рискует за нее вечным проклятием, – но иногда у него возникало сомнение, действительно ли этой земной ареной ярости и жестокости правит Бог. Мэтью не хуже других умел петь гимны и произносить банальные слова на строго выстроенных воскресных службах, которые состояли в основном из того, что священник часов пять или шесть выпрашивал у Иеговы милости к его израненному и изувеченному Творению. Но Мэтью в своей жизни видел весьма мало свидетельств работы Божией, хотя зачастую, ему казалось, замечал следы пальцев Сатаны. Легко возносить хвалы Богу тому, кто одет в чистую белую рубашку и ест на фарфоре; куда как труднее тому, кто лежит на грязном матрасе в спальне приюта и слышит душераздирающий крик мальчика, которого в полночь позвали в покои директора.

* * *

Иногда ему снились отец и мать. Не часто, но иногда. В этих снах он видел две фигуры и знал, что это его родители, но лиц никогда не мог разглядеть. Слишком глубокие лежали тени. Он мог бы и не узнать их, даже если бы видел лица, потому что мать умерла от заражения крови, когда ему было три года, а отец – молчаливый и работящий пахарь‑колонист в Массачусетсе, из кожи вон вылезавший, чтобы в одиночку поднять сына, – погиб от удара лошадиного копыта по черепу, когда Мэтью шел шестой год. Этим роковым взмахом конской ноги Мэтью бросило в странствия, которые и выковали, и испытали его характер. Первой остановкой на этом пути была убогая грязная хижина дяди и тетки, которые держали свиноферму на острове Манхэттен. Поскольку они оба были пьяницы и почти все время находились в бессознательном состоянии, а двое их детей‑дебилов восьми и девяти лет сочли Мэтью удачным объектом для издевок, включающих регулярные полеты в огромную кучу свиного навоза рядом с домом, – Мэтью в семь лет запрыгнул сзади в уходящий на юг фургон с сеном, закопался поглубже и покинул любящие объятия своих ближайших родственников.
Далее были почти четыре месяца жизни впроголодь в припортовом Нью‑Йорке с группой сирот, которые то нищенски выпрашивали подачки у купцов и торговцев, то пытались красть у них, когда огонь голода припекал слишком сильно. Мэтью знал, что такое драка за несколько крошек черствого хлеба, и ощущал себя королем, если выходил из битвы с разбитым носом, но с зажатым в руке пропитанием. Финал этого эпизода его жизни наступил, когда один из гаванских купцов подвиг констебля на действия, и люди закона совершили рейд на выброшенный на берег корабль, где прятались Мэтью и его товарищи по несчастью. Их поймали в сети и связали, как лягающихся, плюющихся, перепуганных и злобных зверенышей – каковыми они и были.
Потом их повезли в черном фургоне, все так же связанных, но еще и с кляпами во рту, чтобы не слышно было мерзких слов, которых они нахватались у купцов; повезли по укатанным земляным улицам города. Четыре лошади волокли груз сопливых преступников, хлестал кнут возчика, человек со звонком распугивал с дороги прохожих. Фургон остановился напротив дома, кирпичная стена которого имела цвет сажи и блестела под дождем, как шкура затаившегося ящера, желтоглазого и голодного. Мэтью и прочих мальчишек не слишком любезно вытащили из фургона и ввели сквозь железные ворота – он навеки запомнил ужасный звук, с которым закрылись за спиной створки и упал в гнезда болт щеколды. Потом под арку, через дверь, в какой‑то холл, и здесь Мэтью оказался в прохладных объятиях Сент‑Джонского приюта для мальчиков.
Первый день его в этом царстве ужаса состоял в том, что его отскребали с помощью жесткого мыла, макали в вонючую жидкость, жалящую кожу, чтобы убить всех блох и вшей, волосы остригли наголо, ногти обрезали, зубы почистили под присмотром старших мальчиков – их называли выпускниками, что ему еще предстояло узнать, – за которыми надзирал всевидящий «командир» по фамилии Гаррисон, семнадцати лет от роду, страдающий сухорукостью слева. Потом одетый в черную рубаху со стоячим воротником и тупоносые пуританские башмаки Мэтью был приведен в комнату, где за письменным столом сидел старик с пронзительными синими глазами и копной седых волос и ждал его. Стол украшали гусиное перо, книга для записей и чернильница.
Их оставили одних. Мэтью оглядел комнату – там было много книжных полок и окно, выходящее на улицу. Он сразу же подошел по деревянному полу к окну, стал всматриваться наружу, в серый свет. В туманной дали виднелись мачты кораблей, стоящих в гавани. Странное это было окно – девять квадратов, вделанных в какую‑то металлическую раму. Ставни были открыты, но когда Мэтью потянулся в наружный мир, руку остановила какая‑то поверхность, почти невидимая. Мэтью приложил к одному из квадратов ладонь и нажал, но она не поддалась. Внешний мир был виден, ставни распахнуты, но какая‑то непонятная сила мешала высунуть руку.
– Это называется «стекло», – спокойным голосом сказал человек за столом.
Мэтью приложил вторую руку и всеми пальцами надавил на непонятную волшебную штуку. Сердце билось изо всех сил, и до Мэтью дошло, что это что‑то для него непостижимое. Как такое может быть, что окно сразу и открыто, и закрыто?
– У тебя есть имя? – спросил человек.
Мэтью не стал тратить на него внимание – он был захвачен изучением загадочного окна.
– Я – директор Стаунтон, – сказал человек по‑прежнему спокойно. – Ты можешь сказать, сколько тебе лет? – Мэтью подался вперед, прижался к поверхности носом. Перед ним расцвел узор от его дыхания. – Подозреваю, тебе пришлось пережить трудные времена. Расскажешь про них?
Мэтью снова пустил в ход пальцы, тыкая и ощупывая окно, и юный лоб его нахмурился морщинами раздумья.
– Где твои родители? – спросил Стаунтон.
– Умерли, – ответил Мэтью, не успев подумать.
– А как была их фамилия?
Мэтью постучал костяшками пальцев по стеклу:
– Откуда такая штука?
Стаунтон помолчал, склонив голову набок и рассматривая мальчика. Потом он протянул вперед тощую руку в старческих пятнах, взял со стола очки и надел их.
– Это делает стекольщик.
– А что такое стекольщик?
– Человек, который делает стекло и вставляет его в свинцовые рамы. – Мэтью потряс головой, не понимая. – Ремесло, которое появилось в этих колониях не так давно. Тебе интересно?
– Никогда такого не видел. Окно сразу и открыто, и закрыто.
– Что ж, можно сказать и так. – Директор слегка улыбнулся, от чего изможденное лицо смягчилось. – А у тебя есть любопытство, мальчик.
– Ничего у меня нету, – произнес Мэтью, стойкий, как алмаз. – Пришли эти суки и все у нас у всех позабирали.
– Я видел сегодня шестерых из твоего племени. Ты – единственный, кто проявил интерес к окну. Я думаю, что у тебя есть некоторое любопытство.
Мэтью пожал плечами. Он почувствовал давление мочевого пузыря, а потому поднял перед рубахи и помочился на стену.
– Я вижу, ты научился вести себя как животное. Кое от чего придется отучаться. Облегчаться без помощи горшка и не в укромном месте, как полагается джентльмену, – за это положены два удара плетью, которые нанесет тебе исполнитель наказаний. Сквернословие также будет караться двумя ударами плети. – Голос Стаунтона стал серьезным, глаза под очками – строгими. – Так как ты новичок, эта первая демонстрация дурных привычек будет тебе прощена, хотя ты вытрешь за собой. В следующий раз за подобную вещь я лично прослежу, чтобы плетей тебе выдали должным образом, и поверь мне, сынок, – наш исполнитель наказаний очень хорошо знает свое дело. Ты меня понимаешь?
Мэтью хотел было снова пожать плечами, отмахнувшись от упреков старика, но он ощущал направленный на него пронизывающий взгляд и подумал почему‑то, что, если не ответить, в дальнейшем может быть плохо. Он кивнул, а потом отвернулся от директора, чтобы рассмотреть как следует стекло этого окна. Потрогал пальцами, ощутил рябь и вздутия на его поверхности.
– Сколько тебе лет? – спросил Стаунтон. – Семь? Восемь?
– Между, – сказал Мэтью.
– Ты умеешь читать и писать?
– Цифры немного знаю. Десять пальцев на руках, десять на ногах. Получается двадцать. Дважды двадцать – сорок. Еще раз дважды… – Он задумался. Отец его учил когда‑то простому счету, и они изучали алфавит, когда копыто лошади столкнулось с костью черепа. – Сорок и сорок, – сказал он. – И еще я знаю эй‑би‑си‑ди‑и‑эф‑джи‑эйч‑ай‑джей‑эн‑эл‑оу‑пи‑кей.
– Что ж, это уже начало. Тебе родители дали имя, я полагаю?
Мэтью замялся. Ему казалось почему‑то, что, если назвать этому директору свое имя, он получит какую‑то власть над Мэтью, а к этому мальчик готов не был.
– Вот это окно, – спросил он. – Оно дождь не пускает внутрь?
– Да, не пускает. А в ветреный день оно впускает солнце, но останавливает ветер. Поэтому у меня здесь больше света для чтения, и я не боюсь, что книги и бумаги перепутает ветер.
– Во бля! – искренне восхитился Мэтью. – Чего только не придумают!
– Следи за выражениями, молодой человек, – предупредил Стаунтон, но не без веселой нотки в голосе. – Следующее ругательство принесет тебе волдырь на задней части. Теперь я хочу, чтобы ты узнал и запомнил следующее: я хочу быть твоим другом, но тебе выбирать, быть нам друзьями или оппонентами – то есть врагами. В этом приюте живут шестьдесят восемь мальчиков возраста от семи до семнадцати лет. У меня нет ни времени, ни средств нянчиться с вами, и терпеть дурные манеры или недисциплинированное поведение я также не намерен. Что не вылечит плеть, то исправит макальная бочка. – Он подождал, чтобы это заявление проникло на должную глубину. – Тебе будут даваться уроки, которые необходимо будет выучить, и работа, которую необходимо будет сделать, соответственно твоему возрасту. От тебя ожидается, что ты научишься писать и читать, равно как и выполнять арифметические действия. Ты будешь по воскресеньям посещать церковь и учить священное писание. И ты будешь вести себя как положено юному джентльмену. Но, – вдруг добавил Стаунтон намного мягче, – здесь не тюрьма, а я не надзиратель. Главная цель данного заведения – подготовить тебя к уходу из него.
– Когда? – спросил Мэтью.
– В должное время и никак не раньше. – Стаунтон взял перо из чернильницы и занес его над открытой страницей. – Теперь я бы хотел узнать твое имя.
Мэтью снова отвлекся на оконное стекло.
– А я точно хотел бы посмотреть, как это делается, – сказал он. – Это ж непонятно, как такое можно сделать?
– Не так уж непонятно. – Стаунтон внимательно посмотрел на мальчика, потом сказал: – Знаешь что, сынок? Мы с тобой заключим договор. Мастерская стекольщика не так уж далеко отсюда. Ты мне назовешь свое имя и расскажешь, как здесь оказался, а я – раз тебя так заинтересовало это ремесло – попрошу стекольщика прийти и объяснить. Для тебя это приемлемо?
Мэтью задумался. Он понял, что этот человек предлагает ему нечто, подносящее искру к его свече: знание.
– Емлемо, – повторил он, кивая. – Меня зовут Мэтью Корбетт. С двумя «т».
Директор Стаунтон записал имя в книгу мелким, но аккуратным почерком, и так жизнь Мэтью резко свернула с прежней проселочной дороги.
Снабженный книгами и терпеливым поощрением Мэтью оказался способным учеником. Стаунтон сдержал слово и привел стекольщика, который рассказал собранию мальчиков о своем ремесле, и его посещение имело такой успех, что вскоре за ним последовали сапожник, парусник, кузнец и другие честные работящие граждане города из‑за стен приюта. Стаунтон – искренне религиозный человек, в прошлом священник, – был скрупулезно честен, но ставил перед своими питомцами высокие цели и отличался немалой требовательностью. После нескольких встреч с плетью Мэтью перестал употреблять нецензурные выражения, и манеры его улучшились. Через год обучения он сделал такие успехи в чтении и письме, что Стаунтон решил обучать его латыни – честь, которой удостоились всего только двое других мальчиков из всего приюта, и ключ, который открыл ему множество других томов из библиотеки Стаунтона. Два года интенсивного обучения латыни, а также дальнейшие уроки английского и арифметики – и Мэтью оставил позади остальных учеников – такой он обладал способностью безраздельно концентрировать внимание.
Неплохая это была жизнь. Он выполнял те работы по хозяйству, которые от него требовались, а потом возвращался к учебе со страстью, граничащей с религиозной. Некоторые из мальчиков, с которыми он попал в приют, вышли оттуда, став учениками ремесленников, вместо них пришли новые пансионеры, а Мэтью оставался неподвижной звездой – одинокой и возвышенной, – которая направляла свой свет только на получение ответов на тот рой вопросов, что не давал ему покоя. Когда Мэтью исполнилось двенадцать, Стаунтон – которому уже было шестьдесят четыре и у которого начал развиваться паралич – стал учить его французскому: как для того, чтобы распространять язык, который он сам находил восхитительным, так и чтобы и далее культивировать у Мэтью вкус к умственным занятиям.
Дисциплина мысли и контроль над действием стали целью жизни Мэтью. Пока другие мальчики играли в такие игры, как расшибалочка или воротца, Мэтью можно было найти за латинской книгой по астрономии или за переписыванием французского текста ради улучшения почерка. Его преданность умственному труду – рабство у аппетита собственного разума – стала беспокоить директора Стаунтона, который счел необходимым поощрять участие Мэтью в играх и упражнениях, ограничивая ему доступ к книгам. И все же Мэтью держался отдельно, в стороне от других учеников. Он рос долговязым, нескладным и совершенно не приспособленным для физических радостей, которыми наслаждались его сотоварищи, так что даже в их гуще он оставался одинок.
Мэтью только‑только исполнилось четырнадцать, когда директор Стаунтон обратился к воспитанникам и персоналу приюта с ошеломляющим заявлением. Ему приснился сон, в котором явился Христос в сверкающих белых одеждах и сообщил ему, что его работа в Доме закончена. Теперь ему надлежит покинуть приют и направиться на запад, в приграничную глушь, дабы нести индейским племенам спасение Господне. Этот сон был для Стаунтона так реален и непререкаем, что даже вопроса не могло быть об ослушании. Для него это был божественный призыв, гарантирующий восхождение на Небеса.
Перед тем как отбыть – в возрасте шестидесяти шести лет и в полупараличе, – директор Стаунтон передал приюту свое собрание книг, а также оставил фонду приюта большую часть денег, которые накопил в банке за более чем тридцатилетнюю службу. Лично Мэтью он оставил коробочку, завернутую в простую белую бумагу, и попросил мальчика не открывать ее, пока сам Стаунтон не сядет утром в фургон и не уедет. Вот так, пожелав каждому из своих воспитанников удачи и хорошей жизни, директор Стаунтон взял в руки вожжи своего будущего и направился к парому, который должен был перевезти его через Гудзон в его личную землю обетованную, имея с собой лишь Библию как щит и товарища.
Оставшись один в приютской церкви, Мэтью развернул и открыл коробочку. Там лежала пластина стекла величиной с ладонь, специально сделанная стекольщиком. Мэтью знал, что дал ему директор Стаунтон: ясный взгляд на мир.
Однако вскоре у Дома появился новый директор – Эбен Осли, который, по мнению Мэтью, был круглым и жирномордым куском чистейшей гнусности. Очень быстро Осли рассчитал всех работников Стаунтона и набрал собственную банду громил и хулиганов. Плеть пошла в ход, как никогда раньше, а макальная бочка стала общим кошмаром, который грозил за малейшее нарушение. Порки превратились в избиения, и много бывало ночей, когда Осли уводил к себе какого‑нибудь мальчишку после того, как в спальнях гасили свет. О том, что там происходило, нельзя было говорить, и один мальчик так переживал этот позор, что повесился на колокольне.
Пятнадцатилетний Мэтью был слишком стар, чтобы привлечь внимание Осли. Директор оставил его в покое, и Мэтью еще глубже зарылся в учебу. Осли не разделял приверженность Стаунтона к чистоте и порядку, и вскоре школа превратилась в свинарник, а крысы так обнаглели, что за ужином таскали еду с тарелок. Несколько мальчиков сбежали, кое‑кого из них вернули, подвергли суровой порке и посадили на хлеб и воду. Некоторые умерли и были похоронены в грубо сколоченных сосновых ящиках на кладбище возле церкви. Мэтью читал книги, совершенствовался в латыни и французском, но в глубине души поклялся, что когда‑нибудь обрушит правосудие на Эбена Осли – как точильный круг на кусок гнилого дерева.
Потом настал день, в середине пятнадцатого года жизни Мэтью, когда в Дом явился некий человек, желающий выбрать кого‑нибудь из воспитанников в ученики клерка. Группу из пяти старших и наиболее образованных учеников построили во дворе, и человек прошел вдоль строя, задавая мальчикам разные вопросы о них самих. Когда же он дошел до Мэтью, то первый вопрос задал не он, а мальчик:
– Сэр, позволено ли мне будет поинтересоваться вашей профессией?
– Я – магистрат, – ответил Айзек Вудворд, и Мэтью глянул на Осли, который стоял неподалеку с натянутой улыбкой, но глаза его были холодны и бесстрастны. – Расскажите о себе, молодой человек.
Пришла пора покидать приют, и Мэтью это знал. Ему предстояло увидеть большой мир, но никогда он не забудет этот Дом, не забудет, чему здесь научился. Поглядев прямо в довольно грустные глаза магистрата, он ответил:
– Мое прошлое вряд ли должно представлять для вас интерес, сэр. Насколько я понимаю, вы хотите убедиться в моей полезности сейчас и в будущем. Что касается этого, я говорю и пишу по‑латыни. Также бегло владею французским. Я ничего не знаю о праве, но быстро учусь. Почерк у меня разборчивый, внимание хорошее, и нет вредных привычек, стоящих упоминания.
– Если не считать самодовольства и ощущения, что он слишком велик для собственных штанов, – перебил Осли.
– Уверен, что господин директор предпочитает штанишки поменьше, – ответил Мэтью, по‑прежнему глядя на Вудворда. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Осли задеревенел в едва сдерживаемой злобе. Один из мальчиков успел подавить смешок, который его погубил бы. – Как я уже сказал, у меня нет вредных привычек, о которых стоило бы говорить. Я могу выучить все, что мне нужно знать, и из меня получится очень хороший клерк. Вы меня заберете отсюда, сэр?
– Этот юноша совершенно не годится для вашей работы! – снова выступил Осли. – Он смутьян и лжец! Корбетт, ты свободен.
– Одну минутку, – сказал магистрат. – Если он настолько мне не подходит, зачем вы вообще включили его в список?
Лунообразная физиономия Осли налилась красным.
– Ну… потому что… то есть… я…
– Я хотел бы видеть образец вашего почерка, – обратился Вудворд к мальчику. – Напишите мне… ну… о! Молитву Господню. По‑латыни, раз вы такой ученый. – Магистрат повернулся к Осли: – Это можно организовать?
– Да, сэр. У меня в кабинете есть бумага и перо.
Осли бросил на Мэтью такой взгляд, что, если бы это был нож, он застрял бы между глаз; потом он отпустил остальных мальчиков и повел магистрата и Мэтью в свой кабинет.
Когда испытания закончились, магистрат признал Мэтью пригодным и бумаги о переводе были подписаны, Вудворд сообщил, что у него есть дело в городе, но утром он вернется и увезет Мэтью с собой.
– Я очень надеюсь, что молодой человек будет в хорошей форме, – обратился Вудворд к директору школы. – Поскольку он теперь на моем попечении, мне весьма не понравится, если этой ночью он пострадает от какого‑нибудь несчастного случая.
– Вам не о чем беспокоиться, сэр, – прозвучал довольно прохладный ответ Осли. – Но я потребую сумму в одну гинею, чтобы предоставить ему стол и кров до вашего возвращения. Он же теперь на вашем попечении.
– Я вас понимаю.
И золотая монета в одну гинею – двадцать один шиллинг, заоблачная цена – покинула бумажник Вудворда и перешла в протянутую руку Осли. Таким образом было заключено соглашение и куплена защита для Мэтью.
Однако за ужином в столовую вошел один из громил Осли. В наступившем молчании он направился прямо к Мэтью и схватил его за плечо.
– Идем со мной, – сказал он, и у Мэтью не было другого выхода, кроме как подчиниться.
Осли сидел в комнатах директора за тем же столом, который в лучшие времена занимал Стаунтон. Помещение стало грязным, оконные стекла покрылись сажей. Осли прикурил от свечи длинную трубку и темными глазками уставился на Мэтью.
– У меня ужин стынет, – сказал Мэтью, провоцируя плеть.
– Ах, какой ты умный, да? – Осли затянулся и выпустил дым из ноздрей. – Такой умник‑разумник. Так вот ты и вполовину не такой умный, как тебе кажется, мальчишка.
– Требуете вы от меня ответа, сэр, или желаете, чтобы я молчал?
– Молчал. Просто стой там и слушай. Ты думаешь, что раз ты будешь служить теперь у магистрата, то сможешь мне напакостить? Я угадал? Может, ты думаешь, что я что‑нибудь такое сделал, к чему следует привлечь его внимание?
– Сэр! – сказал Мэтью. – Мог бы я вам предложить книгу по логике для чтения перед сном?
– Чего? При чем тут книга по логике?
– Вы мне велели молчать, но стали задавать вопросы, которые требуют ответа.
– Захлопни пасть, паразит недоношенный! – Осли в порыве гнева вскочил на ноги. – Лучше хорошенько запомни, что я тебе скажу! Моя должность дает мне абсолютную власть управлять этим учреждением так, как я сочту нужным! В том числе поддерживать порядок и осуществлять наказания так, как считаю нужным я! – Тут Осли, сообразив, что чуть не вышел из себя, снова сел в кресло и посмотрел на Мэтью сквозь клубы дыма. – Никто не сможет доказать, что я пренебрег этим долгом или был слишком усерден в методах, – произнес он сухо. – По очень простой причине: такого не было. И все действия, предпринимаемые мною, были направлены на благо моих подопечных. Ты с этим согласен или нет?
– Насколько я понимаю, сейчас вы хотите, чтобы я говорил?
– Да, хочу.
– Меня мало беспокоят ваши методы осуществления наказаний, хотя я бы сказал, что некоторые из них назначались с болезненной радостью, – ответил Мэтью. – Мои возражения касаются ваших методов, применяемых после гашения огней в спальнях.
– И какие методы ты имеешь в виду? Мои частные беседы с заблудшими упрямыми мальчишками, зараженными разрушительными настроениями? Мое стремление взять этих мальчиков в руки и направить их на путь истинный? Это и есть то, что ты имеешь в виду?
– Я думаю, вы отлично понимаете, что я имею в виду, сэр.
Осли коротко и резко всхохотнул:
– Ты же ничего не знаешь. Ты своими собственными глазами наблюдал какое‑либо неприличие? Нет. О, конечно, до тебя доходили слухи. Потому что все вы меня ненавидите, вот почему. Вы меня ненавидите, потому что я – ваш хозяин, а дикие псы не выносят ошейника. А теперь, поскольку ты вообразил себя таким умником, ты думаешь мне нагадить с помощью этой сороки в черной мантии? Так я тебе скажу, почему ты этого делать не станешь. 
Мэтью ждал, пока Осли снова набьет трубку табаком, примнет его и зажжет намеренно медленными движениями.
– Твои обвинения, – едко сказал Осли, – будет очень трудно доказать. Как я уже говорил, мои полномочия дают мне абсолютную власть. Я знаю, что назначал весьма суровые наказания, быть может, избыточно суровые. Вот почему у тебя могло появиться желание меня оклеветать. А другие ученики? Что ж… Мне нравится моя должность, молодой человек, и я собираюсь еще много лет на ней оставаться. И то, что уходишь отсюда ты, не значит, что другие – твои друзья, те, среди кого ты вырос, – вскоре покинут это учреждение. Твои действия могут сказаться на их благополучии. – Он сделал затяжку, запрокинул голову и выпустил дым в потолок. – Здесь так много молодых, – сказал он. – Куда более молодых, чем ты. И знаешь ли ты, сколько еще больниц и церквей пытаются нам подкинуть детишек? Не проходит и дня, чтобы я не получал запросов о количестве у нас свободных мест. Мне приходится стольким детям отказывать! Так что, сам понимаешь, в потоке воспитанников недостатка не будет. – Он посмотрел на Мэтью с холодной улыбкой. – Позволишь дать тебе совет?
Мэтью промолчал.
– Считай себя счастливым, – продолжал Осли. – Считай, что продолжается твое образование – познание реального мира. Стань для магистрата полезным работником, служи с открытой душой и доброй совестью и проживи долгую счастливую жизнь. – Он поднял толстый палец, привлекая внимание Мэтью. – И никогда – никогда! – не замышляй войну, которую у тебя нет надежды выиграть. Я понятно говорю?
Мэтью заколебался. Его ум уже обрабатывал углы и плоскости этой проблемы, расчленял ее и анализировал, поворачивал так и этак, встряхивал, ища не до конца забитый гвоздик, который можно расшатать, растягивал как цепь, чтобы осмотреть звенья в надежде найти проржавевшее, которое можно сломать.
– Я понятно говорю? – повторил Осли с нажимом.
У Мэтью остался только один ответ – по крайней мере в эту минуту.
– Да, сэр, – произнес он спокойнейшим голосом.
– Отлично. Можешь вернуться к своему ужину.
Мэтью вышел из кабинета директора и вернулся к еде. Конечно же, она остыла и потеряла всякий вкус. В этот вечер он попрощался с друзьями и залез в свою койку в спальне, но сон не шел. То, что должно было стать поводом для радости, превратилось в источник рефлексии и немалых сожалений. С первым светом Мэтью оделся и стал ждать. Вскоре раздался дверной звонок, и один из воспитателей пришел отвести его к магистрату Вудворду во двор.
Когда карета магистрата отъехала, Мэтью оглянулся на Дом и увидел стоящего у окна Осли. Мэтью ощутил острие ножа, приставленного к горлу. Он отвернулся от окна, уставившись на собственные сцепленные на коленях руки.
– У вас угнетенный вид, молодой человек, – сказал магистрат. – Вы чем‑то расстроены?
– Да, сэр, – честно признался Мэтью.
Он думал об Осли у окна, о колесах экипажа, уносящего его прочь от приюта, о мальчиках, которые остались там, об ужасных наказаниях, которые Осли мог на них обрушить. Пока что власть у Осли. «Я собираюсь оставаться здесь еще много лет», – заявил директор. Если так, Мэтью будет знать, где его найти.
– Вы расположены говорить о причине вашего расстройства? – спросил Вудворд.
– Нет, сэр. Это моя проблема, и только моя. Я найду способ ее решить. Найду. 

* * *

– Что?
Мэтью посмотрел в лицо магистрата. Без парика и треуголки Вудворд казался намного старше, чем тогда, когда забирал Мэтью из приюта. Сквозь густые ветви деревьев моросил мелкий дождь, над раскисшей дорогой висел пар. Впереди ехал фургон Пейна.
– Ты что‑то говорил, Мэтью? – спросил Вудворд. Кажется, он сказал «найду».
Несколько секунд ушло у Мэтью, чтобы вернуться из прошлого в настоящее.
– Наверное, я размышлял вслух, – сказал он и дальше ехал молча.
Через некоторое время впереди показались из тумана крепостные стены Фаунт‑Рояла. Дозорный на башне зазвонил в колокол, ворота отперли и отворили, и Мэтью с магистратом вернулись в город ведьмы.

Глава 7

И день этот наступил, провозглашенный криком петуха.
Было пасмурно и прохладно, лишь как призрак маячило солнце над восточным горизонтом. Из окна комнаты Мэтью видны были конюшня Бидвелла, дощатые хижины рабов рядом с ней, сторожевая башня и густой сосновый лес, тянувшийся вдаль к болоту. Довольно безрадостный вид. Кости у Мэтью ныли от постоянной сырости, а из‑за единственного комара, пробравшегося под москитную сетку, сон его был более чем беспокойным. Но день настал, и предвкушение его ощущалось остро.
Он зажег свечу, поскольку утро было темно и пасмурно, и побрился с помощью опасной бритвы – мыло и таз с водой стояли в холле снаружи. Потом он надел черные брюки, белые чулки и кремовую рубашку из собранного для него Бидвеллом ограниченного гардероба. Он уже задувал свечу, когда в дверь постучали.
– Завтрак на столе, сэр, – объявила миссис Неттльз.
– Уже иду. – Он открыл дверь и оказался перед внушительной, с квадратным подбородком женщиной в черном. Она держала в руке фонарь, желтый свет и тени делали ее строгий облик почти пугающим. – Магистрат уже встал?
– Уже спустился, – ответила она. Намасленные каштановые волосы были зачесаны со лба так туго, что это, как показалось Мэтью, должно было бы быть больно. – Ждут вас, чтобы произнести благодарственную молитву.
– Очень хорошо.
Он закрыл дверь и пошел за женщиной по коридору. Под ее тяжестью половицы тихо попискивали. Но, не дойдя до лестницы, миссис Неттльз вдруг так резко остановилась, что Мэтью чуть на нее не налетел. Она повернулась к нему и подняла фонарь – посмотреть ему в лицо.
– В чем дело? – спросил он.
– Могу я говорить прямо, сэр? – Голос ее звучал приглушенно. – И довериться, что вы никому не повторите, что я сказала?
Мэтью попытался оценить выражение ее лица, но свет слишком сильно бил ему в глаза. Он кивнул.
– Сегодня опасный день, – сказала она почти что шепотом. – Вы и магистрат – в большой опасности.
– Какого рода?
– Опасность утонуть во лжи и кощунстве. Вы кажетесь сообразительным человеком, но вы не понимаете этого города и что в нем творится. Со временем поймете, если ум ваш не будет отравлен.
– Кем отравлен? Ведьмой, вы хотите сказать?
– Ведьмой! – Это слово прозвучало с хорошей дозой горечи. – Нет, я не про Рэйчел Ховарт. Что бы вы от нее ни услышали – как бы ее ни восприняли, – она вам не враг. Она, молодой человек, жертва. И прежде всего ей нужна ваша помощь.
– Как это?
– Они готовы ее повесить, – шепнула миссис Неттльз. – Они бы ее прямо сейчас повесили, если бы могли. Но она не заслужила веревку. Что ей нужно – так это защитник, боец за правду. Кто‑то, кто докажет ее невиновность, когда все на нее ополчились.
– Мадам, я всего лишь клерк. У меня нет такой силы, чтобы…
– Только у вас и есть такая сила, – не дала она ему договорить. – Магистрат – он из тех, что ведут только прямую борозду? Так вот здесь все поле кривое!
– То есть вы утверждаете, что мадам Ховарт – не ведьма? Несмотря на то что ее муж был зверски убит, что она не может произнести молитву Господню, что на ней отметины Дьявола?
– Ложь на лжи. Я вижу, вы человек ученый. Так вот: верите вы в колдовство?
– Книги по демонологии весьма хорошо обоснованы, – ответил Мэтью.
– Идите вы со своими книгами! Я вас спрашиваю: вы верите?
Мэтью задумался – такого вопроса перед ним никогда не ставили. Конечно, он знал случай в Салеме – это было всего несколько лет назад. Он читал «Достопамятные бедствия» Коттона Мейзера и «Доказательство существования мира духов» Ричарда Бакстера, и оба эти автора говорили о колдовстве и бесовской одержимости как о непреложных фактах. Но он также читал «Разоблачение предполагаемого колдовства» Джона Уэбстера и «Спорные вопросы колдовства» Джона Уэгстаффа, и обе эти книги утверждали, что всегда либо «колдовство» оказывалось заведомой фальшивкой, либо «ведьмы» были безумны и направлять их надо было в приют для душевнобольных, а вовсе не на виселицу. Между этими двумя полюсами и колебался Мэтью.
– Не знаю, – ответил он.
– Так вот что заметьте себе, – сказала ему миссис Неттльз. – Сатана действительно ходит по улицам Фаунт‑Рояла, но Рэйчел Ховарт не из тех, что с ним. Однако есть здесь много такого, что сильно боится света, и вот это вам святая правда.
– Если вы так убеждены, почему вы не скажете мистеру Бидвеллу?
– Что? Чтобы он подумал, что меня тоже заколдовали? Для любой женщины, которая слово замолвит за Рэйчел Ховарт, тут же свяжут еще одну петлю.
– Миссис Неттльз! – раздался громкий голос с низу лестницы. – Где там мистер Корбетт? – Это звал Бидвелл, и голос у него был весьма раздраженный. – Мы ждем завтрака, женщина!
– Я у вас в руках! – горячо шепнула она Мэтью. – Прошу вас, никому ни слова!
– Хорошо, – согласился он.
– Мы здесь, сэр! – отозвалась миссис Неттльз на призыв хозяина дома, снова направляясь к лестнице. – Прошу прощения, молодой человек несколько поздно встал!
На завтрак подали ломти ветчины с кукурузной кашей, бисквиты и местный мед с кружками крепкого янтарного чая. Мэтью еще не отошел от вчерашнего ужина из черепахового супа, черепахового мяса и кукурузного хлеба, так что ел он весьма сдержанно. Вудворд, у которого саднило горло и заложило нос после неспокойной ночи, выпил столько чаю, сколько в него поместилось, и потом стал сосать лимон. Зато у Бидвелла аппетит был волчий; хозяин дома поглощал ветчину ломоть за ломтем и съел целую миску каши заодно с тарелкой бисквитов.
Наконец Бидвелл откинулся на стуле, шумно выдохнул и похлопал себя по набитому животу.
– Вот это завтрак! – Его взгляд упал на недобитую жертву этой бойни. – Магистрат, вы бисквит будете доедать?
– Нет, сэр, спасибо.
– Тогда не возражаете?
Бидвелл потянулся за бисквитом и запихнул в рот раньше, чем кто‑нибудь успел бы возразить. Вудворд с трудом сглотнул – у него очень болело горло – и позволил себе еще глоток терпкого чаю.
– Магистрат, вы не заболели? – спросил Мэтью.
Трудно было не заметить бледность старика и темные круги у него под глазами.
– Я не очень хорошо спал в эту ночь. Кажется, комары меня полюбили.
– Дегтярное мыло, – заявил Бидвелл. – Им надо помыться с вечера. Дегтярное мыло их всех отпугивает. Ну… почти всех.
– Я думал, что в Чарльз‑Тауне насекомые особенно кровожадны. – Вудворд почесал краснеющий волдырь на тыльной стороне правой руки – один из дюжины укусов, полученных уже сегодня утром. – Но ваши комары, сэр, их далеко превзошли.
– К ним надо привыкнуть, вот и все. А дегтярное мыло действительно помогает.
– Тогда жду с нетерпением, чтобы меня просмолили дегтем.
Вудворд знал, что вид у него непрезентабельный, о чем сообщило зеркало в момент бритья. Он жалко выглядел в заемной одежде, которая могла быть гордостью пахаря, но мало отвечала его изящным вкусам. И без парика чувствовал себя почти голым и каждую минуту помнил о пигментных старческих пятнах. Никогда в жизни не ощущал он себя настолько старым и настолько пленником судьбы. Ему казалось, что все его лицо отваливается от костей черепа, зубы становятся щербатыми и кривыми, и он боялся, что выглядит как сельский простофиля, а не утонченный горожанин. Еще его мучили боль в горле и заложенный нос. В другое утро он мог бы снова лечь в постель с чашкой горячего рома и горячим компрессом, но сегодня его ждала важнейшая работа. Он заметил, что Мэтью пристально на него смотрит, а вид у молодого человека взволнованный.
– Я скоро приду в себя, – пообещал Вудворд.
Мэтью ничего не сказал, не желая ставить магистрата в неловкое положение излишней заботливостью. Он налил себе чаю, подумав, что ходить в болотных испарениях с непокрытой головой не слишком полезно для здоровья Вудворда. Но на заднем плане его мыслей вертелся давешний разговор с миссис Неттльз. Ее пристрастность в данном вопросе была очевидной, но не было ли ее целью замутить его разум, а не прояснить? Действительно: если она тоже заколдована, то будет служить хозяину Рэйчел Ховарт. И не пытается ли этот хозяин использовать его, Мэтью, чтобы поколебать суждение магистрата? Он не мог избавиться от размышлений над столь различными мнениями о колдовстве тех авторов, которых он читал. Миссис Неттльз он сказал чистую правду: он действительно не знал, во что верит.
Но Мэтью не пришлось размышлять особенно долго, потому что в дверях появилась сама миссис Неттльз.
– Сэр? – сказала она, обращаясь к Бидвеллу. – Экипаж готов.
Ее лицо снова стало суровым, и она даже не глянула в сторону Мэтью.
– Прекрасно! – Бидвелл встал. – Джентльмены, едем? На улице стояла запряженная карета с черным возницей Гудом, который играл на скрипке в первый вечер и поймал черепаху на ужин. Бидвелл, Вудворд и вслед за ними Мэтью влезли в карету и под беспокойными тучами тронулись от особняка мимо источника по улице Мира. На улице были жители, но немного; освещение – или отсутствие такового – придавало утру хмурость, и Мэтью своими глазами видел, как вытекает жизнь из этого богооставленного поселения.
Возле бесполезных солнечных часов Гуд свернул упряжку к востоку, на улицу Истины. При приближении к тюрьме Бидвеллом овладел припадок нервозности, и хозяин города снял напряжение дуплетной понюшкой в обе ноздри. Гуд объехал свиней, валявшихся в грязи Истины, и через минуту остановил лошадей возле суровых, мрачных глухих стен тюрьмы. Прибытия кареты ожидали двое: один – Николас Пейн, второй – массивный широкогрудый великан не менее шести футов ростом. На голове гиганта была треуголка, и волосы, которые из‑под нее выбивались, горели рыжим, как и длинная, весьма неухоженная борода.
Выйдя из кареты, Бидвелл представил друг другу магистрата, Мэтью и рыжебородого великана.
– Мистер Ганнибал Грин, наш тюремный надзиратель, – сказал он.
Пожимая покрытую рыжим волосом руку, Вудворд почувствовал, что эта лапа может сломать ему пальцы, как спички. Глаза Грина, какого‑то неопределенного темного цвета, сидели глубоко и – по мнению Мэтью – ничего другого не выражали, кроме обещания переломать кости любому, кто не понравится.
Бидвелл набрал воздуху и сделал долгий выдох.
– Войдем внутрь, джентльмены?
Грин, весьма не словоохотливый, достал из кармана кожаной куртки два ключа на кожаном шнуре и сунул один в скважину висячего замка, запиравшего вход в тюрьму. Одним резким поворотом замок был открыт, и Грин снял цепь, запиравшую дверь.
– Подождите, – бухнул он как из бочки и вошел, гремя сапогами по грубому дощатому полу.
От взгляда в темную впадину тюрьмы магистрату и его клерку стало несколько неуютно. Горьковато‑сладкие запахи сырого сена, пота и телесных выделений поплыли в лицо вместе с ощущением, каково это – быть запертым в этой сырой и душной клетке. Вскоре Грин вернулся с фонарем, который едва светил сквозь слой грязи на стекле.
– Входите, – сказал он.
Бидвелл наскоро взял еще понюшку и пошел первым.
Здание не было особенно просторным. Сразу за прихожей находились камеры, забранные железными решетками, по две с каждой стороны центрального коридора. Мэтью предположил, что здесь была небольшая конюшня, которую потом перестроили.
– Слава Богу, вы пришли! – раздался мужской голос справа. – Я уж думал, меня совсем забыли!
Грин не обратил внимания. Он вытянул вверх руку во всю длину и взялся за свисающую с потолка цепь. Потянул ее как следует, и со скрежетом рычага, поворачивающего заслонку, открылось отверстие, впустившее некоторое количество свежего воздуха и столь необходимого освещения.
Свет – серый и мрачный – был все же куда лучше грязной лампы. Он позволил увидеть человека, который стоял в ближайшей справа камере, вцепившись в прутья решетки. Покрытое серой щетиной лицо прижалось к тем же прутьям, будто его владелец хотел таким образом вылезти на свободу. Он был молод, всего на пять‑шесть лет старше Мэтью, но уже с брюшком. У него были здоровенные предплечья и бычья шея, нечесаные черные волосы, налезающие на пару серых глаз, сверкающих по обе стороны бульбообразного носа, который, как и щеки, рябил оспинами.
– Я готов отсюда уйти! – объявил он.
– Она в следующей камере, – сообщил Бидвелл, не обратив внимания на заключенного.
– Эй, Бидвелл! – заорал человек. – Черт побери, я же сказал, что готов…
Хрясь! 
Кулак Грина врезался в одну из держащихся за решетку рук. Заключенный взвыл от боли и отшатнулся, прижимая к груди ушибленную руку.
– Говори с уважением, – сказал Грин, – или молчи. Ты меня понял?
– Ой‑ой‑ой, ты мне чуть руку не сломал!
– Ноулз, по приговору тебе остались еще сутки, – сказал заключенному Бидвелл. – Тебя отпустят завтра утром и ни минутой раньше.
– Послушайте! Пожалуйста! – Ноулз, на этот раз говоря просительным тоном, снова придвинулся к решетке. – Я не вынесу здесь еще одной ночи, сэр! Клянусь Богом, не вынесу! Крысы – просто ужас! Они всю мою еду съели, я их чуть не от горла своего отгонял! Неужто я еще не получил свое наказание?
– Ты приговорен отсидеть здесь три дня и три ночи. Следовательно: свое наказание ты еще не отбыл.
– Подождите, постойте! – взмолился Ноулз, обращаясь к готовому идти дальше Бидвеллу. – Не крыс я боюсь! Я боюсь ее. – Последнюю фразу он выговорил шепотом, кивком показав на последнюю камеру слева по коридору. Глаза его вылезали из орбит от ужаса. – Я боюсь, что она меня убьет, сэр!
– Она тебе угрожала?
– Нет, сэр, но… я… я тут слышал всякое.
– Что, например?
– Этой ночью… в темноте… она с кем‑то разговаривала, – прошептал Ноулз, снова прижимаясь лицом к прутьям решетки. – Я не все расслышал… но она говорила слово «хозяин». Да, сэр, я слышал! «Хозяин», говорила она, три или четыре раза сказала. А потом она стала хохотать, и я Христом‑Богом молю, чтобы никогда больше я такого не слышал, потому что такая жуть и в кошмаре не привидится.
– И что было после этого?
– Ну… она еще поговорила с кем‑то там. Бормотала чего‑то, будто луну пугала. – Он облизал губы, взгляд его метнулся к Мэтью и Вудворду, потом он снова обратился к Бидвеллу. – А потом… я увидел там свет. Как огонь, только синий и холодный. Да, сэр, синий и холодный, и он горел у нее в камере. Ну, я тогда убрался и залег, потому что не хотел видеть, что это.
– Рассказывай дальше, – потребовал Бидвелл, когда Ноулз снова замолчал.
– В общем, сэр… жужжание какое‑то там было, гудение. И я увидел, как будто муха вылетает из ее камеры. Только она горела синим, и воздух от нее искрился. И она влетела сюда и стала летать вокруг меня, и я от нее отмахивался, но, честно сказать, не старался поймать. А она крутилась, крутилась, и я заполз вон туда в угол и бросал в нее сеном, чтобы отогнать. Она еще полетала и вылетела отсюда и улетела.
– Улетела? Куда?
– Не знаю, сэр. Просто исчезла. Бидвелл мрачно посмотрел на магистрата.
– Видите, с чем мы имеем дело? Хозяин этой ведьмы умеет превращаться в такое, чего вообще на земле нет.
– Да, сэр, именно так! – горячо поддержал Ноулз. – Я за жизнь свою боюсь, если здесь останусь, с ней! Я видел то, что видел, и она за это меня убить захочет!
– Можно мне задать вопрос? – сказал Мэтью, и Бидвелл кивнул. – Какое преступление совершил этот человек?
– Он до крови избил жену выбивалкой для ковров, – ответил Бидвелл. – Доктору Шилдсу пришлось ее лечить. Поскольку это было уже второе преступление Ноулза, я приказал, чтобы его посадили сюда.
– А каково было его первое преступление?
– Такое же, – ответил Бидвелл.
– Она лживая склочная баба! – твердо заявил Ноулз. – Эта женщина не знает, когда надо заткнуться! Клянусь, даже святой взял бы топор и развалил ей голову, когда она начинает свою пилежку! – Заключенный снова обращался только к Бидвеллу. – Сэр, вы меня выпустите, чтобы спасти мне жизнь?
– Ну… – Он обернулся к Вудворду за помощью в этом трудном вопросе. – Ричард Ноулз – действительно добрый христианин. Я бы не оставил его во власти колдуньи. Как вы предложите мне поступить, сэр?
– Его жена выздоровела?
– Она в лазарете доктора Шилдса, У нее сломана рука и сильные ушибы на спине. Но… в конце концов, сэр… она – его собственность, согласно брачному контракту.
– У меня есть предложение, – сказал Мэтью, освобождая Вудворда и Бидвелла от трудного решения. – Поскольку этой ночью мистер Ноулз победил Дьявола с помощью горстки сена, он наверняка сможет сдержать демонов Ада с помощью выбивалки для ковров. Почему не принести ему это оружие для самозащиты?
Бидвелл медленно моргнул:
– Вы шутите, молодой человек?
– Нет, сэр. Он, очевидно, искусен во владении этим предметом.
– Это что еще за бред? – почти заорал Ноулз. – Я хочу выйти отсюда немедленно!
– Кровь этого человека будет на моих руках, если ведьма убьет его сегодня ночью. – Бидвелл кивнул Грину. – Выпустите его.
– Сэр? – сказал Мэтью, пока тюремщик стал искать нужный ключ на связке. – Если сегодня ведьма поразит мистера Ноулза, то уже не понадобится допрашивать новых свидетелей.
– Он прав, – произнес Пейн, стоящий за спиной Мэтью. – Это набросит ей петлю на шею просто и верно.
– Постойте! – Бидвелл ухватил Грина за руку раньше, чем ключ вошел в замочную скважину.
– Вы что, все умом тронулись?! – заревел Ноулз. – Она меня убьет сегодня ночью, если вы меня не выпустите!
– Вряд ли она это сделает, – заметил Мэтью. – Это было бы не в ее интересах.
– Ты! – Ноулз горящими глазами уставился на Мэтью. – Я не знаю, кто ты такой, но лучше не попадайся мне, когда я выйду!
– Ваш беспривязный язык может заработать вам дополнительный приговор, – предупредил Вудворд. – Я магистрат, а этот молодой человек – мой клерк.
– Воздержись от оскорблений, Ноулз! – Бидвелл. – Если дорожишь свободой, которая ждет тебя завтра утром.
– Будьте вы прокляты все! – выкрикнул заключенный.
Он повернулся и схватил с пола ведро, над которым вились совершенно не демонические мухи. С побагровевшим от гнева лицом Ноулз замахнулся, готовясь выплеснуть его содержимое на своих палачей.
– Ноулз! – Голос Грина потряс стены темницы. – Зубами расплатишься!
Ведро застыло на грани броска. Даже в гневе Ноулз сообразил, что сделка невыгодная. Он остановился, трясясь, скривившись в оскале, от которого могло бы треснуть зеркало. Потом опустил ведро и наконец уронил его в сено.
– Завтра утром ты будешь свободен, – сказал Бидвелл. – Если хочешь, я… я велю принести тебе выбивалку для ковров, которой ты сможешь…
Ноулз грубо захохотал.
– Отдайте ее этому тощему отродью, пусть засунет ее себе в задницу! Все, мне больше нечего вам сказать!
Он сел на скамью и отвернулся к стене.
– Ладно. – Бидвелл махнул Грину. – Давайте посмотрим теперь на мадам Ховарт.
Они пошли по коридору к последней камере слева. От обитателя камеры не последовало ни шума, ни заметного движения. Кто‑то плаще с капюшоном из грубой серой ткани лежал, свернувшись, на сене.
Голос Бидвелла прозвучал сдавленно, когда он сказал:
– Откройте.
Грин воспользовался вторым ключом на кожаном шнуре, который, видимо, открывал все камеры. Ключ повернулся, замок щелкнул, и тюремщик потянул на себя решетчатую дверь.
– Мадам? – позвал Бидвелл. – Встаньте. – Фигура не шевельнулась. – Вы меня не слышали? Я велел вам встать!
Ответа по‑прежнему не было.
– Она меня нарочно из себя выводит, – сурово сжав губы, буркнул Бидвелл. И громче: – Вы встанете сами, мадам, или мистер Грин вас поднимет?
Наконец‑то возникло движение, но нарочито медленное. Вудворд подумал, что в нем есть опасная грация, будто змея разворачивает свои кольца. Фигура встала у дальней стены, капюшон надвинут на голову, руки и ноги в саване серой мешковины.
– Я привел посетителей, – объявил Бидвелл. – Это магистрат Айзек Вудворд и его клерк Мэтью Корбетт. Магистрат хочет задать вам несколько вопросов.
Снова никакой реакции.
– Действуйте, сэр, – произнес Бидвелл.
Вудворд шагнул вперед, в камеру. Он отметил обстановку помещения: ведро для телесных отправлений, такое же, каким размахивал Ноулз, ведро поменьше для воды, скамья, и на деревянном подносе несколько крошек хлеба и что‑то вроде куриных костей.
– Мадам Ховарт? – обратился к женщине Вудворд. – Я приехал проверить факты, касающиеся вас. Согласны ли вы мне содействовать?
От женщины под клобуком – ни звука.
Вудворд оглянулся на Бидвелла, и тот кивком попросил магистрата продолжать. Магистрат знал, что Грин и Пейн стоят от него по бокам, предположительно – чтобы перехватить женщину, если она на него бросится. Мэтью смотрел с острым интересом, вцепившись в прутья решетки. Вудворд сказал:
– Мадам Ховарт, не согласитесь ли вы произнести молитву Господню?
И снова ничего. Ни слова, ни кивка, ни даже ругательства.
– Вы знаете молитву Господню?
– Конечно, знает! – заявил Пейн. – Но если она ее произнесет, у нее язык обуглится!
– Прошу вас! – Вудворд поднял руку, призывая его к молчанию. – Мадам, в этом деле мне нужен ваш ответ. Ваше нежелание произнести молитву Господню может быть сочтено неспособностью ее произнести. Вы осознаете, насколько это важно?
– Петлю она отлично осознает! – вмешался Бидвелл. Вудворд помолчал, приводя мысли в порядок.
– Молчание есть признание вины, мадам, – продолжал он. – Я прошу вас внимательно выслушать то, что я вам скажу. Здесь много разговоров идет о петле и виселице. Вы знаете, в чем вас обвиняют. Многие ведьмы в этих колониях нашли смерть на виселице… но для вас, поскольку вас обвиняют также в убийстве вашего мужа, коему вы по закону обязаны повиновением, это будет дело об «убийстве господина». Наказанием за подобное преступление является не веревка, но смерть на костре. Вот почему ничего хорошего вам не принесет нежелание отвечать на мои вопросы.
С тем же успехом он мог обращаться к покрытой мешковиной статуе.
– Это абсурд! – возмущенно повернулся он к Бидвеллу. – Все это бесполезно, если она отказывается говорить!
– Тогда нам нужно готовить костер?
– Сэр? – обратился к магистрату Мэтью. – Могу я предложить ей один вопрос?
– Да, давай! – ответил Вудворд, возмущенный всем ходом дела.
– Мадам Ховарт! – Мэтью постарался говорить спокойно и бесстрастно, хотя сердце его билось изо всех сил. – Вы ведьма?
Бидвелл резко, нервозно засмеялся, как будто зазвучала плохо настроенная труба.
– Юноша, более дурацкого вопроса не придумать! Конечно, она ведьма! Не будь она ведьмой, ничего этого нам бы не надо было!
– Мистер Бидвелл? – Мэтью направил на хозяина города весьма холодный взгляд. – Вопрос был для этой женщины, но не для вас. И я буду вам очень признателен, если вы не станете за нее отвечать.
– Что? Ах ты наглый петушок! – Кровь прилила к щекам Бидвелла. – Не будь ты таким недомерком, я бы потребовал удовлетворения за подобное…
– Меня, – заговорила женщина достаточно громко, чтобы привлечь к себе внимание, и Бидвелл тут же замолчал, – меня… сочли ведьмой.
Сердце Мэтью понеслось полным галопом. Он прокашлялся:
– Считаете ли вы себя таковой?
Наступила долгая пауза. Мэтью думал уже, что она не ответит, но тут голова в капюшоне слегка наклонилась.
– Моего мужа у меня отняли. Мой дом и мою землю отняли. – Голос ее был слаб, но ровен; голос молодой женщины, а не высохшей карги, как ожидал Мэтью. – Мою невиновность с меня отняли, и самое душу мою растоптали. До того, как я отвечу на ваш вопрос, ответьте на мой: что у меня еще осталось?
– Голос. И знание правды.
– Правды, – повторила она горько. – Правда в этом селении стала призраком, и жизнь ее давно ушла.
– Слушайте, слушайте! – возбужденно воскликнул Бидвелл. – Она говорит о призраках!
«Тише!» – чуть не рявкнул Мэтью, но сдержался.
– Мадам, находитесь ли вы в общении с Сатаной?
Она глубоко и медленно вздохнула:
– Нет.
– Делали ли вы кукол, чтобы использовать их в чарах или колдовстве? – спросил Вудворд, чувствуя, что он обязан перехватить лидерство в допросе.
Женщина замолчала. Вудворд с неудовольствием отметил, что таким образом она сделала заявление: по какой‑то ей одной известной причине она будет говорить только с Мэтью. Он посмотрел на клерка, которому тоже было неловко от подобного поведения женщины, и пожал плечами.
– Куклы, – напомнил Мэтью. – Это вы их сделали?
Бидвелл подчеркнуто фыркнул, но Мэтью не обратил внимания.
– Нет, – ответила женщина.
– Как их тогда нашли у нее под полом? – спросил Пейн. – Я лично их нашел!
– Мадам Ховарт, знаете ли вы, каким образом куклы оказались в вашем доме?
– Нет.
– Суд дурака! – Бидвелл готов был взорваться нетерпением. – Конечно, она будет отрицать свои грехи! Вы что, ждете от нее исповеди? 
Мэтью повернулся к капитану милиции:
– Откуда вы знали, что надо осмотреть пол в ее доме?
– Местоположение кукол было увидено во сне Карой Грюнвальд. Не точное местоположение, но то, что ведьма что‑то важное спрятала под полом в кухне. Я взял с собой людей, и мы нашли кукол под отставшей половицей.
– Мадам Ховарт еще жила в доме, когда произошло это открытие?
– Нет, она тогда уже была в камере.
– То есть это Кара Грюнвальд сказала вам, где искать? – спросил Вудворд. – Согласно указаниям сновидения?
– Это так.
– Я думаю, что нам стоило бы побеседовать и с мадам Грюнвальд, – решил магистрат.
– Это невозможно! – заявил Бидвелл. – Она, ее муж и четверо их детей уехали из Фаунт‑Рояла два месяца назад!
Мэтью нахмурился, потирая подбородок:
– Сколько времени простоял пустым дом мадам Ховарт до того, как были найдены эти куклы?
– Ну… недели две. – Настала очередь Пейна морщить лоб. – К чему вы клоните, молодой человек?
– Ни к чему пока не клоню, – ответил Мэтью с едва заметной улыбкой. – Пока что просто проверяю нивелир.
– Магистрат, я протестую против смехотворного поведения вашего клерка! – Последнее слово Бидвелл чуть ли не прорычал. – Ему не по должности задавать подобные вопросы!
– Ему по должности положено помогать мне, – ответил Вудворд. Его терпение тоже начало истощаться от назойливости Бидвелла. – Поскольку все мы желаем обнаружить в этой ситуации истину, всё, что мой вполне компетентный писец может внести в данный процесс, является – по крайней мере для меня – весьма желательным.
– Истина и так ясна как стекло, сэр! – огрызнулся Бидвелл. – Мы должны предать ведьму смерти – огонь, петля, вода, что угодно – и покончить с этим!
– Мне кажется, еще нужно найти ответы на слишком многие вопросы, – твердо произнес Вудворд.
– Вам нужны доказательства ее ведьмовства? Хорошо, все они здесь налицо, пусть она даже ни слова не говорит! Грин, снимите одежду с ведьмы!
Грузный тюремщик шагнул в камеру. Тут же фигура в плаще прижалась спиной к стене, будто хотела уйти в нее. Грин без колебаний шагнул к ней, занося руку, чтобы схватиться за ткань.
Внезапно женщина подняла правую руку ладонью вперед, уперлась в грудь подходившего.
– Нет, – заявила она с такой силой в голосе, что Грин остановился.
– Действуйте, Грин! – прикрикнул на него Бидвелл. – Разденьте ведьму!
– Я сказала нет! – повторила женщина.
Из складок вынырнула вторая рука, и внезапно ее пальцы заработали возле деревянных пуговиц хламиды. Тюремщик, поняв, что женщина решила разоблачиться сама, отступил, давая ей место.
Пальцы ее оказались проворными, пуговицы расстегнулись. Женщина подняла руки, откинула капюшон с головы, движением плеч освободилась от одежды, сбросила грубую ткань в сено.
Рэйчел Ховарт стояла пред миром обнаженная.
– Пожалуйста, – произнесла она с вызовом во взгляде. – Вот она, ведьма.
Мэтью чуть не рухнул. Никогда в жизни он не видел обнаженной женщины; более того, эта женщина была… в общем, он не мог подобрать другого описания, кроме как belle exotique.
Это не была морщинистая карга – лет двадцать пять, быть может, или около того. То ли от природы, то ли от тюремной пищи она была так худа, что ребра торчали. Кожа имела смуглый оттенок, выдавая кровь португальцев. Длинные густые волосы черны как смоль, но отчаянно взывали к воде и мылу. Мэтью не мог оторвать взгляда от темных сосков на выпуклости грудей, и лицо у него от стыда покраснело, как у пьяного матроса. Когда же ему удалось отвести глаза, взгляд его немедленно упал на загадочный треугольник черных завитков между худощавыми бедрами. Мэтью показалось, что его голова закреплена на каком‑то вихлявом шарнире. Он поглядел в лицо женщины, и чувства его смутились еще сильнее.
Она смотрела в пол, но ее глаза – светло‑янтарно‑карие, на грани необычного и странного отлива золотом – горели так яростно, что могли бы сено поджечь. Лицо ее было невероятно привлекательно – сужающееся книзу, как сердце, а на подбородке небольшая ложбинка. Мэтью поймал себя на мысли, как она выглядела бы не в столь ужасных обстоятельствах. Если раньше его сердце скакало галопом, то теперь понеслось во весь опор. Вид этой прекрасной обнаженной женщины был почти невыносим – что‑то в ней было хрупкое, невероятно уязвленное, но выражение лица говорило о такой внутренней силе, какую Мэтью еще видеть не приходилось. Ему было просто больно смотреть на такое создание в столь недостойном положении, но Рэйчел Ховарт казалась центром мира, и никуда нельзя было отвести глаза, чтобы ее не видеть.
– Вот! – произнес Бидвелл. – Сюда смотрите! – Он подошел к женщине, грубо схватил ее за левую грудь и, приподняв, показал на небольшое коричневое пятно. – Вот одна. А вот и другая! – Он прижал палец ко второй отметине на правом бедре, чуть выше колена. – Повернитесь! – велел он ей. Она подчинилась, на лице не отразилось ничего. – Вот третья! – Он показал на темное пятно, чуть больше других, хотя и ненамного, на левом бедре. – Метки Дьявола, все как одна. Вот эта, третья, даже похожа на след ее хозяина! Подойдите взгляните ближе!
Он обращался к Вудворду, которому так же неловко было в присутствии этой навязчивой наготы, как и Мэтью. Магистрат шагнул вперед, чтобы рассмотреть получше пятно на коже, на которое показывал Бидвелл.
– Видите? Вот здесь? И вот здесь? – спрашивал Бидвелл. – Разве это не отпечатки рогов на голове демона?
– Я… что ж, это вполне возможно, – ответил Вудворд и, повинуясь чувству приличия, отступил на несколько шагов.
– На правой руке, – вдруг сказал Мэтью, чуть приподняв подбородок. Он заметил две небольшие покрытые корочкой ранки выше локтя. – По‑моему, это крысиные укусы.
– Да, я вижу. И еще один на плече. – Бидвелл дотронулся до раны на плече, окруженной серым валиком заражения. Женщина вздрогнула, но не издала ни звука. – На вас напали крысы, мадам? – Она не ответила, но это и не требовалось – и так были видны следы посещения грызунов. – Хорошо, мы не допустим, чтобы вас съели во сне. Я велю Линчу выловить этих негодяев. Одевайтесь.
Он отошел, и она тут же наклонилась, подобрала свой балахон и накрылась им. Потом, одетая, она снова съежилась на сене, как вначале.
– Ну вот вам! – объявил Бидвелл. – Она не может произнести молитву Господню, она сделала кукол, чтобы заколдовать своих жертв, и на ней метки. По каким‑то нечестивым причинам, известным только ей и ее хозяину, она убила или послужила причиной убийства Берлтона Гроува и Дэниела Ховарта. Она и ее адская родня виновны в пожарах, которые недавно поразили наш город. Она вызывает наваждения и демонов, и, я думаю, она также прокляла наши сады и поля. – Он подбоченился, грудь его вздымалась. – Она хотела уничтожить Фаунт‑Роял и в этом добилась огромных и страшных успехов! Что еще нужно?
– Один вопрос, – сказал Мэтью и заметил, как Бидвелл различимо вздрогнул. – Если эта женщина действительно командует такими могучими и нечестивыми силами…
– Командует! – заверил его Бидвелл, а Пейн за его спиной кивнул.
– …тогда почему, – продолжал Мэтью, – она не может поразить простых грызунов одним прикосновением?
– Что?
– Крысы, сэр. Почему она искусана?
– Дельное замечание, – согласился Вудворд. – Почему она позволила искусать себя обыкновенным крысам, если принадлежит к такой демонической лиге?
– Потому что… потому что… – Бидвелл оглянулся на Пейна и Грина, ища помощи. Капитан милиции пришел ему на выручку.
– Потому что, – с нажимом объяснил Пейн, – это хитрость. Не показалось ли бы вам странным, если бы крысы напали на Ноулза, но пощадили ведьму? О нет, джентльмены, она знает что делает! – Он посмотрел на Мэтью в упор. – Она пытается отвести вам глаза, молодой человек. Зло, которое она творит, спланировано тщательно. Если у нее есть на теле крысиные укусы, то это по ее воле и с ее нечестивого благословения.
Вудворд кивнул:
– Да, звучит разумно.
– Сэр, этот вопрос требует тщательного рассмотрения.
– Какого еще рассмотрения? Кто еще мог отравить наш город, если не она? Кто еще убил ее мужа и преподобного? Мальчик, мы имеем дело с фактами!
– Не с фактами, а с утверждениями.
– Мальчик, не доводи меня! Не забудь, вы здесь у меня в гостях!
– И вы отберете у меня одежду и прогоните в лес, если я откажусь считать утверждения фактами?
– Перестаньте, прошу вас! – сказал магистрат. – Так мы ничего не добьемся.
– Вот это я и говорю! – вскипел Бидвелл. – Ваш клерк будто хочет затупить оружие, которым вы прибыли сюда сражаться!
– И что это за оружие, сэр?
Саднящее горло и эта гнилая тюрьма довели его нервы до предела. Он чувствовал, что самообладание вот‑вот оставит его. Лицо Бидвелла не отличить было от вареной свеклы.
– Естественно, закон! 
– Послушайте меня внимательно. – Голос магистрата звучал спокойно, но напряженно, и заключавшаяся в нем сила схватила Бидвелла, как рука, поймавшая дворнягу за шкирку. – Мы с моим клерком прибыли сюда открыть истину, а не использовать силу закона в качестве тарана. – Бидвелл посмотрел сердито, но ничего не сказал. – Пусть вы – властелин Фаунт‑Рояла, но я – властелин более обширного царства. Я  буду решать, ведьма мадам Ховарт или нет, и я  буду определять ее судьбу. И ни один человек не станет меня торопить или подталкивать к решению. Примите это как факт. Если вас это не устраивает, мы с Мэтью будем рады найти себе другое жилье.
– Тогда позвольте мне внести ясность, – начал Бидвелл. – Кто из вас магистрат и кто клерк?
Вудворд стиснул зубы, сдерживая слова, которые уже готов был произнести.
– Мне нужно подышать воздухом, – обратился он к Мэтью. – Не составишь ли ты мне компанию в прогулке к дому мистера Бидвелла?
– Да, сэр.
– И это все? – спросил Пейн. – Вы не собираетесь далее допрашивать ведьму?
– Не сегодня. – Вудворд кивнул в сторону скорчившейся фигурки на сене. – Не думаю, что сегодня она расположена общаться, и уверен, что я точно не расположен! Мэтью, пойдем!
Он повернулся и направился к выходу.
– Каленое железо нужно, чтобы развязать ей язык, вот что! – крикнул им вслед Бидвелл, когда они шли по коридору мимо камер. Ноулз фыркнул и плюнул им вслед.
Потрясенный знакомством с Рэйчел Ховарт Мэтью понимал, что местный конкурс популярности ему не выиграть, и еще лучше осознавал, что ему надо быть осторожнее в обзаведении новыми врагами в ближайшие смутные дни.

Глава 8

Влажный воздух и пасмурный свет за пределами тюрьмы показались дыханием и сиянием рая. Вудворд пренебрег каретой, где сидел на козлах Гуд, ковыряя ножичком кусочек дерева, и направился в сторону источника. Мэтью шел чуть сзади.
– Наглость этого человека не знает пределов, – пожаловался Вудворд. – Я слуга закона, а не его раб, и ты тоже!
– Нет, сэр. То есть да, сэр, – ответил Мэтью. Он поравнялся с магистратом и пристроился к его темпу. – Но, как ни раздражают его манеры, я понимаю его озабоченность.
– Ну, ты у нас благородная душа!
– Я, быть может, тоже бы так торопил казнь, если бы вложил столько денег в Фаунт‑Роял и видел, как мои инвестиции превращаются в ничто.
– К дьяволу его инвестиции!
– Да, сэр, – согласился Мэтью. – Я думаю, именно этого он и боится.
Вудворд замедлил шаг, потом остановился. Рукавом смахнул пот со лба, посмотрел на зловещее небо, потом на своего клерка.
– Вот почему ты так для меня бесценен, – сказал он, чувствуя, как проходит злость. – Ты с одного взгляда видишь картину, раму, гвоздь и стену, на которой она висит.
– Я вижу только то, что можно здесь увидеть.
– Да; и сегодня мы точно слишком много видели. Мадам Ховарт, она оказалась… моложе, чем я думал. И намного красивее. Ее можно было бы назвать прекрасной – в других обстоятельствах. Когда она разделась, я… видишь ли, мне не много приходилось судить обвиняемых женского пола. Никогда я не видел, чтобы женщина по своей воле разделась перед незнакомцами.
– Не по своей воле, – возразил Мэтью. – Она знала, что одежду у нее все равно отберут, и решила отдать ее сама.
– Да. И что это говорит нам об этой женщине?
– То, что она хочет сохранить как можно больше власти над собой. Или, во всяком случае, не дать эту власть Бидвеллу.
– Гм! – Вудворд снова шагал на запад по улице Истины, и Мэтью рядом с ним. Деревня казалась очень тихой, но кое‑кто из жителей шел по своим будничным делам. Две женщины переходили впереди дорогу, одна из них несла большую корзину. Прошел мужчина, ведя под уздцы вола, запряженного в телегу, на которой лежали тюки сена и несколько бочек. – Хотел бы я знать, – сказал магистрат, – что у тебя за интриги с миссис Неттльз?
– Простите, сэр?
– Это выражение невинного удивления можешь кому угодно другому показывать. А я тебя слишком хорошо знаю. Сегодня, как и в любой другой день, ты не стал залеживаться в постели. Я даже подозреваю, что ты встал рано от нетерпения. Почему же миссис Неттльз сказала такое Бидвеллу?
– Я… я ей обещал, что не обману ее доверия.
Вудворд резко остановился и на этот раз посмотрел на Мэтью более проницательным взглядом.
– Если это имеет отношение к мадам Ховарт, я должен быть поставлен в известность. Более того, твоя обязанность как моего клерка – меня информировать.
– Да, сэр, я знаю. Но…
– Обещай ей все, что ты хочешь, – договорил Вудворд, – но сообщи мне то, что я должен знать.
– Она просила меня ни слова не говорить мистеру Бидвеллу.
– Хорошо, я тоже не скажу. Говори.
– В сущности, она просила, чтобы мы с вами оба подошли к этому делу непредвзято. Она считает, что мадам Ховарт обвинена ложно.
– И она тебе сказала, почему она так считает?
– Нет, сэр. Она лишь высказала опасение, что наш ум будет отравлен.
Вудворд поднял глаза на луг на той стороне улицы Истины, где паслись несколько коров. В гороховом поле стояла на коленях женщина в соломенной шляпе, а ее муж тем временем прибивал кровельную дранку на крышу дома. Неподалеку, по другую сторону дощатого забора, виднелся фермерский дом, явно оставленный его прежними обитателями, и поле при нем превратилось в болотистую пустошь. Три коровы влезли на крышу брошенного дома и уставились на Вудворда, как троица магистратов в черных мантиях. Наверное, подумалось ему, они ждут, пока и соседи на той стороне ограды покинут местность.
– Ты знаешь, – сказал он спокойно, – что, если Рэйчел Ховарт действительно ведьма, то у нее есть возможности воздействия, далеко выходящие на пределы нашего понимания.
– Миссис Неттльз просила меня не упоминать о нашем разговоре Бидвеллу по той причине, что он сочтет ее подверженной чарам.
– Гм… – задумчиво сказал Вудворд. – Яд могут подать в разных чашах, Мэтью. Я бы осторожнее выбирал, из которой стану пить. Пойдем дальше. – Они двинулись в путь. – А что ты думаешь о рассказе Ноулза?
– Вранье. Он хочет выбраться из камеры.
– А метки Дьявола на теле женщины?
– Неубедительно, – ответил Мэтью. – Такие отметины у многих и часто бывают.
Он не стал говорить о пигментных пятнах на лысине Вудворда.
– Согласен. А что ты скажешь о куклах?
– Я думаю, что вам следует самому на них посмотреть.
– Согласен. Прискорбно, что мадам Грюнвальд вне пределов досягаемости.
– Вам следует попросить у Бидвелла список свидетелей, которые есть в пределах досягаемости, – предложил Мэтью. – И потом организовать место для допросов, где Бидвелл не сможет вмешиваться.
– Да. – Вудворд кивнул и бросил на Мэтью косой взгляд. – Разумеется, мы должны будем еще раз побеседовать с мадам Ховарт. Со временем. Похоже, что она готова была принимать твои вопросы, но глуха ко всем остальным. Почему это, как ты думаешь?
– Не знаю, сэр.
Вудворд прошел еще несколько шагов и только потом продолжил:
– Не считаешь ли ты возможным, что она заранее знала о твоем сегодняшнем разговоре с миссис Неттльз? Знала, что он состоится? И тогда это поведение – отвечать только на твои вопросы – могло бы… как бы это сформулировать? – дать ей некоторое твое расположение.
– Я ведь только клерк. У меня нет…
– …никакого влияния? – перебил Вудворд. – Значит, ты понял смысл моих слов?
– Да, сэр, – вынужден был признать Мэтью. – Я вас понял.
– И ее нежелание или неспособность произнести молитву Господню в особенности ее изобличает. Если она хотела или могла бы ее произнести, почему она этого не сделает? У тебя есть какие‑нибудь теории?
– Никаких.
– Кроме очевидной – той, что – по словам Пейна – у нее обуглился бы язык от упоминания Отца Небесного. Это уже случалось на процессах о колдовстве, когда обвиняемый пытался произнести молитву и падал в судорогах боли на пол в зале суда.
– Случалось ли когда‑нибудь, чтобы обвиненный в колдовстве произносил молитву и был освобожден?
– Об этом я ничего не могу сказать – я далеко не специалист в таких вопросах. Знаю, что некоторые ведьмы способны произнести имя Божие без вредных последствий, будучи как‑то защищены своим хозяином. Такие случаи мне известны из судебных отчетов. Но если бы мадам Ховарт произнесла молитву – целиком и полностью, благочестиво – и не потеряла сознание и не упала, крича от боли, это был бы огромный шаг в ее деле. – Магистрат нахмурился, глядя на кружащую вверху ворону. Ему пришла мысль, что Дьявол умеет принимать множество обличий и следует быть весьма осторожным с тем, что он говорит и где говорит. – Но ты заметил ведь, что сегодня мадам Ховарт сделала своего рода признание?
– Да, сэр. – Мэтью знал, о чем он говорит. – Когда она разделась, то сказала: «Вот она, ведьма».
– Верно. Если это не признание, то я никогда в жизни признаний не слышал. Я мог бы сегодня уже приказать вытесать столб и разложить костер, если бы так решил. – Он на секунду замолчал, не сбавляя шага, и они уже подходили к перекрестку улиц Фаунт‑Рояла. – Расскажи мне, почему я не должен этого делать.
– Потому что следует выслушать свидетелей. Потому что мадам Ховарт заслуживает права говорить без давления со стороны Бидвелла. И еще потому, что… – Мэтью замялся, – я хотел бы знать, зачем она убила своего мужа.
– И я…
«Тоже», – хотел сказать Вудворд, но не успел, потому что его перебил пронзительный женский голос:
– Магистрат! Магистрат Вудворд!
Голос прозвучал так неожиданно и резко, что Вудворду показалось, будто его имя выкрикнула та самая ворона, и если поднять глаза, то он увидит птицу зла, готовую вонзить когти ему в темя. Но вот эта женщина появилась перед глазами, спеша через площадь, где сходились улицы Фаунт‑Рояла. Она была одета в простое синее платье, передник в синюю клетку и белый чепчик, а в руках держала корзинку с такими обыденными домашними принадлежностями, как свечи и куски мыла. Магистрат и Мэтью остановились, поджидая ее.
– Да, мадам? – спросил Вудворд.
Она расцвела солнечной улыбкой и сделала реверанс.
– Простите меня, но я увидела, как вы идете, и должна была подойти и представиться. Я – Лукреция Воган. Мой муж – Стюарт, владелец плотницкой мастерской. – Она кивнула в сторону улицы Трудолюбия.
– Очень приятно. Это мой клерк Мэтью…
– …Корбетт, я знаю. О, вы, джентльмены, здесь стали просто притчей во языцех. Как вы сражались с этим сумасшедшим трактирщиком и разбили его выводок убийц одной шпагой! У нас легенды уже ходят о такой храбрости!
Мэтью пришлось сдержать смех. Кажется, ночное бегство из таверны Шоукомба превратилось у жителей Фаунт‑Рояла в нечто вроде титанической битвы Улисса с Циклопом.
– Ну, – ответил Вудворд, невольно выпячивая грудь, – от нас потребовалось все присутствие духа, чтобы спастись от этой банды убийц.
Мэтью пришлось опустить голову и внимательно разглядывать землю.
– Но как это было, наверное, увлекательно! – продолжала женщина, почти задыхаясь. От внимания Вудворда не ускользнуло, что у нее весьма хорошее телосложение, лет ей чуть за тридцать, ясные синие глаза и дружелюбная, располагающая внешность. Каштановые локоны выбивались из‑под чепчика, а лицо – хотя на нем оставили складки годы и испытания приграничной жизни – было приятным и теплым фонарем в холодную темную ночь. – И еще найти такое сокровище!
Улыбка Вудворда погасла.
– Сокровище?
– Да, мешок золотых монет, который вы обнаружили! Испанское золото, правда ведь? Ну, сэр, не надо интриговать сельскую простушку!
Сердце Мэтью билось где‑то в районе адамова яблока.
– Можно мне спросить? – сказал и дождался кивка миссис Воган. – Кто вам рассказал об этом мешке золота?
– Ну, я слышала от Сесилии Симмз, а она от Джоан Балтур. Но ведь все знают, мистер Корбетт! Ой! – Глаза у нее округлились, и она приложила палец к губам. – Это надо было хранить в тайне? 
– Боюсь, что вас дезинформировали, – сказал Вудворд. – Мой клерк нашел единственную монету испанского золота, но никак не мешок монет.
– Но Сесилия клялась мне Богом, что это правда! А Сесилия не из тех, кто станет распускать слухи, если они не правдивы!
– В таком случае вашу подругу ввели в заблуждение. Прискорбное заблуждение, – добавил Вудворд.
– Но я тогда не могу понять, почему… – Она остановилась, и понимающая улыбка разошлась по ее лицу. Глаза ее сияли от восторга. – А‑а‑а‑а, поняла! Кто‑то проболтался?
– Простите?
– Мне можно верить, сэр! Могила!
– Боюсь, что могила здесь ни при чем. Если вы думаете, что у нас есть мешок золота, который мы держим в тайне, вы глубоко ошибаетесь.
Монета лежала в кармане штанов Мэтью, и он мог бы ее достать и показать, но сомневался, что это остановит разошедшиеся языки.
– Я только одну и нашел, – сказал он женщине.
– Ну да! – Улыбка не сходила с ее лица. – Конечно, только одну. Именно так я и буду говорить любому, кто меня спросит… – Она посмотрела на магистрата с надеждой: – А когда повесят ведьму, сэр?
– Видите ли, я…
– Я хотела бы знать заранее, я бы пирожков напекла на продажу. Очень много людей соберется посмотреть, можно не сомневаться. Весь город скорее всего. А где построят виселицу?
Вудворду понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя после довольно‑таки бесцеремонных вопросов женщины.
– Я действительно не знаю, миссис Воган. В настоящее время строить эшафот не планируется.
– Да? – Улыбка ее начала гаснуть, морщины стали собираться по краям губ в виде лука амура. – Я полагала, вы приехали провести казнь.
– Не только вы, но, очевидно, и многие другие. Я здесь – чтобы удовлетворить правосудие.
– Понимаю. То есть казнь будет, но может на несколько дней задержаться?
Теперь настала очередь Вудворда рассматривать землю.
– Ведьму надо повесить, – гнула свое миссис Воган. Весь сахар ее облика сменился какой‑то кислотой. – Ради нашего города и всех его жителей ее необходимо как можно скорее казнить. То есть, я хочу сказать, как только правосудие будет удовлетворено. Вы не знаете, когда это может быть?
– Не знаю.
– Но… но вы же главный? Вы распоряжаетесь? Не оставите же вы ведьму в живых надолго, чтобы она продолжала навлекать на нас проклятие?
– Магистрат! – Вудворд и Мэтью увидели, как карета Бидвелла остановилась, не успев свернуть на улицу Мира. Бидвелл снял треуголку и держал ее в руках – жест, который Вудворд счел жестом раскаяния. – Добрый день, миссис Воган! Надеюсь, вы и ваши родные в добром здравии?
– Я сразу вся разболелась, как узнала, что Рэйчел Ховарт в ближайшее время не повесят! – отозвалась женщина, и ее приятное лицо перекосилось от омерзения. – Что такое с этим магистратом? Ведьма его уже заколдовала?
Бидвелл решил в эту взрывчатую минуту убрать пламя от пороха.
– Магистрат Вудворд владеет ситуацией должным образом, сударыня. Он действует во взвешенной и уместной юридической манере. Магистрат, могу я перемолвиться с вами словечком?
– Всего хорошего, миссис Воган, – произнес Вудворд.
Женщина возмущенно фыркнула, задрала курносый носик к небу и решительно зашагала в ту сторону, откуда пришла. Магистрат подошел к карете:
– Да?
Бидвелл уставился на треуголку, перебирая пальцами загнутые поля.
– Я… я должен принести свои самые искренние извинения, сэр. Иногда мое нетерпение прорывается в слова помимо моей воли. – Он быстро поднял глаза, проверяя реакцию магистрата, и опустил их снова. – Я весьма сожалею, что огорчил вас. Я знаю, что эта ситуация трудна для всех нас. Но вы же понимаете, какая здесь на мне ответственность?
– Понимаю. Надеюсь, что и вы проявите понимание и уважение по отношению к моей.
– Абсолютное.
– В таком случае я принимаю ваши извинения. Я также хотел бы сообщить вам, что сделаю все, чтобы разрешить ваши трудности как можно скорее в рамках и с соблюдением всех требований закона.
– Я ничего иного не прошу, – сказал Бидвелл и с этими словами снова надел треуголку и издал заметный вздох облегчения, когда это неприятное дело извинений закончилось. – Могу я предложить вам и вашему клерку подвезти вас?
– Да, с удовольствием приму ваше предложение. Сегодня утром ужасно сыро, вы не находите?
Вудворд был рад, что положение разрядилось, потому что любые трудности с этим человеком сложно было бы выносить. Он шагнул на подножку кареты, а Бидвелл открыл ему дверцу, потом Вудворд опустился на сиденье лицом к хозяину. И тогда заметил, что Мэтью не сдвинулся ни на дюйм.
– Мэтью, ты не идешь?
– Нет, сэр, не иду.
– Мои извинения, – сказал Бидвелл так, будто это слово имело вкус прогорклого сыра, – предназначались в равной мере вашему клерку.
Он смотрел на Вудворда, даже не дав себе труда глянуть на юношу.
– Я лучше пройдусь, – ответил Мэтью раньше, чем магистрат мог бы оказаться в положении дипломата, передающего жесткие высказывания воюющих сторон. – Я бы хотел немного подумать. И город посмотреть.
– Если ваш клерк желает идти пешком, пусть идет. – Бидвелл возвысил голос: – Гуд, трогай!
Как только Гуд чуть тронул вожжи, упряжка отозвалась и карета удалилась от Мэтью. Она свернула налево, на улицу Мира, проехала мимо двух облезлого вида собак, которые грызлись над грязной костью. Мэтью с интересом наблюдал, как третий пес – намного меньше этих двух – бросился прямо из‑за колес кареты, схватил кость и умчался со всех ног, пока его соперники глазели друг на друга с отвисшими челюстями и лишь потом бросились вдогонку.
Мэтью остался один. Он зашагал прочь, никуда особо не стремясь и уж точно не спеша. Миновав перекресток, он направился на запад по улице Трудолюбия. Проходя мимо полей и фермерских домов, штакетных изгородей и сараев, он обменялся приветствиями с несколькими жителями, которые либо занимались своим ежедневным трудом ради хлеба насущного, либо шли куда‑нибудь. Там и тут стояли купы дубов – массивных силуэтов, раскинувших ветви над крышами и дворами. Многочисленные пни красноречиво свидетельствовали, что это была работка до седьмого пота – расчистить землю до возможности использования. Впрочем, сваленные деревья пошли в дело – на стены, защищающие Фаунт‑Роял. Нелегкая была задача – выстроить этот город таким, каков он теперь. Самая сила воли людей, решивших поселиться здесь, где еще совсем недавно были густые леса прибрежных болот, потрясала Мэтью, и дома с распаханными полями, зеленеющие пастбища и сады говорили ему о надеждах жителей приручить этот дикий край.
– Доброе утро! – окликнул его человек, занимавшийся починкой изгороди.
– Доброе утро, – ответил Мэтью.
– Ваш магистрат собирается нас избавить от ведьмы, как я слышал, – сказал человек, выпрямляя спину.
– Проблема находится в стадии изучения. – Ничего другого Мэтью не имел права сказать.
– Надеюсь, он не ограничится этим изучением! Чем скорее повесят ведьму, тем скорее можно будет спать по ночам, ничего не опасаясь!
– Да, сэр. Я обязательно передам это магистрату.
Мэтью пошел дальше, продолжая держать на запад. Он ожидал очередной реплики, но человек вернулся к прерванному занятию.
«Они готовы ее повесить, – говорила миссис Неттльз. – Они бы ее прямо сейчас повесили, если бы могли».
Ему вспомнилась фигура в серой мешковине, скорчившаяся на сене.
«Что ей нужно – так это защитник, боец за правду».
Он вспомнил, как она вставала – медленное волнообразное движение, от которого у него сердце забилось сильнее.
«Кто‑то, кто докажет ее невиновность… – вспомнилось, как распахнулась мешковина и что было под ней; он увидел это худое изможденное тело, волосы цвета воронова крыла, сердцевидное лицо и странные глаза с золотым отливом… – когда все на нее ополчились».
Надо перестать вспоминать – от воспоминаний перед глазами плыло.
Послышался глухой рокот далекой грозы, и Мэтью, усмехнувшись, сообразил, что у него вырос собственный громоотвод. Это было грешно, это было стыдно. В конце концов, эта женщина – вдова. Но все же она женщина, а он мужчина, и хотя у него иногда появлялся этот громоотвод, когда проходила мимо женщина, он выработал для себя способы борьбы. Прочитать на память стихи из Библии по‑латыни, в уме решить сложную математическую задачу либо наблюдать явления природы – все это помогало. В данном случае, однако, ни Второзаконие, ни геометрия никакого воздействия не возымели. Поэтому Мэтью направил стопы к ближайшему дубу и сел под ним, чтобы утишить свою страсть созерцанием травы, облаков и всего, что стоит созерцания.
Приближался очередной дождь – дар жизни, без которого жители Фаунт‑Рояла наверняка могли бы какое‑то время обойтись. Мэтью смотрел на угольно‑серые облака на более светлом сером фоне и ощущал в воздухе запах воды. Вскоре дождь окажется над городом, и Мэтью ждал его, потому что дождь мог бы вымыть из него малость этой бессмыслицы. А это действительно была бессмыслица – позволить так взволновать себя, так выбить себя из колеи видом женской наготы. Он клерк – доверенный клерк – важного магистрата, и такие должность и ответственность должны поставить его выше подобных блужданий мысли.
Он смотрел на быстро приближающиеся грозовые тучи. Неподалеку на пастбище замычали коровы. Проехал конный, лошадь нервничала и закусывала удила. Запах дождя стал сильнее, и следующий раскат грома был как грохот литавр. И все же Мэтью остался там, где сидел, хотя и мелькнула мысль найти укрытие получше. Тут налетел ветер, и ветви дуба зашелестели над головой. Мэтью встал и направился на восток по улице Трудолюбия.
Через все небо полыхнула молния. Почти сразу крупные капли дождя стали полосовать Мэтью спину. Он прибавил шагу, сообразив, что ему предстоит промокнуть до нитки. Дождь вдруг припустил сильнее, как и суровый ветер. Мэтью еще не дошел до перекрестка, как из небесного ведра с грохотом и треском вышибло днище, и дождь хлынул водяной стеной, так что ничего почти не стало видно. Ветер рассвирепел, чуть не бросив Мэтью головой в грязь. Он огляделся в отчаянии, дождь хлестал по лицу, и сквозь эту пелену Мэтью заметил водянистый темный контур открытой двери. Не было времени спрашивать приглашения – он побежал к укрытию, которое оказалось сарайчиком, и Мэтью, очутившись внутри, встряхнулся от воды, как одна из этих дворняжек, что грызлись над костью.
Он сообразил, что на некоторое время окажется здесь пленником. На стенном крюке висел фонарь, и под его колоколом теплился огонек. Мэтью понял, что здесь недавно кто‑то был, но куда этот кто‑то мог деваться, он понятия не имел. В сарае имелись четыре узких стойла, в двух из них стояли лошади. Обе лошади смотрели на него внимательно, а одна издала будто приветственный звук из глубины горла. Мокрой рукой Мэтью провел по щетине собственных мокрых волос и стал с приличного расстояния от двери смотреть на внешний потоп.
Сарай был хорошо сколочен. Кое‑где с крыши капала вода, но не столько, чтобы об этом беспокоиться. Мэтью огляделся, где бы отдохнуть, и заметил груду сена у дальней стены. Подойдя к ней, он сел и вытянул ноги, чтобы переждать бурю. Одна из лошадей заржала, будто спрашивая, что он здесь делает. Мэтью надеялся, что владелец сарая не будет слишком недоволен его присутствием, но в любом случае не хотел тонуть по дороге к дому Бидвелла. От вспышек молний и ударов грома лошади метались и взвизгивали. Дождь все еще лил – даже сильнее, чем раньше, – и Мэтью подумал, что ему здесь, увы, придется пробыть дольше, чем он рассчитывал.
Капля дождя стукнула в темя. Мэтью поднял голову, и следующая угодила между глаз. Да, он сидел точно под протечкой кровли. Сдвинувшись на два фута вдоль стены, Мэтью снова вытянул ноги.
Но тут он ощутил новое неудобство – что‑то вжималось в хребет. Он сунул назад руку, пошарил в сене – и пальцы наткнулись на грубую мешковину. Какой‑то мешок, подумал он, продолжая его ощупывать. Мешок, закопанный в сено.
Он убрал руку. Что там в этом мешке – не его дело. В конце концов, это частная собственность. И хотя бы из чувства благодарности не следует рыться в чужом сене.
Он посидел минуту, глядя на дождь: то ли немного стих, то ли кажется. Из дырки, от которой он отодвинулся, все еще капало. Мэтью почти бессознательно сунул руку назад, в сено, и снова ощупал поверхность мешка. И снова убрал руку. «Частная собственность, – напомнил он себе. – Не трогай».
Но тут ему на ум пришел вопрос. Да, это частное владение, но что за нужда у владельца прятать мешок под грудой сена? И следующий вопрос: что же может быть в мешке, что заслуживает такого тщательного сокрытия?
– Не мое это дело, – вслух сказал он, будто таким образом мог себя убедить.
И вспомнились еще слова миссис Неттльз: «Сатана действительно ходит по улицам Фаунт‑Рояла, но Рэйчел Ховарт не из тех, что с ним. Однако есть здесь много такого, что сильно боится света, и вот это вам святая правда».
Мэтью поймал себя на мысли, не принадлежит ли этот мешок к таким вещам, которые, по словам миссис Неттльз, боятся света.
Если так, не может ли это иметь отношение к делу о ведьмовстве? А в этом случае разве не обязан он исследовать вопрос и доложить магистрату Вудворду?
Вполне возможно. Но возможно, что и нет. Мэтью разрывался между любопытством и уважением к частной собственности. Прошла еще секунда, и морщины решимости легли на его лицо. Он принял решение: он отодвинет сено так, чтобы мешок был хорошо виден, и тогда определит свои дальнейшие действия.
Когда это было сделано, зрение сказало Мэтью, что это простой мешок для зерна. Но осязание сообщало, что содержимое его зерном не является: пальцы Мэтью нащупали что‑то круглое, что на ощупь было деревянным или металлическим. Требовались дальнейшие исследования. Мэтью схватил мешок и, попытавшись его сдвинуть, понял, насколько тот тяжел. Плечи заныли от усилия. Теперь все нежелание проникать в тайну испарилось под ударами жажды знания. Мэтью вцепился в мешок как следует и вытянул его примерно на половину длины. Тут его руки нащупали еще что‑то круглое, а еще – складки и морщины какого‑то неизвестного материала. Мэтью взялся изо всех сил, готовясь вытащить мешок настолько, чтобы рассмотреть его другой – и предположительно открытый – конец.
Тут одна из лошадей внезапно фыркнула и с шумом выдохнула. У Мэтью волоски на затылке встали дыбом, и он тут же понял, что в сарай только что кто‑то вошел.
Он стал поворачиваться, но не успел даже повернуть головы, как услышал хруст сапог по земляному полу, и его схватили две руки – одна сзади за шею, другая за правую руку выше локтя. Прозвучал неразборчивый выкрик, возможно, проклятие с упоминанием имени Божия, и в тот же миг Мэтью был поднят и куда‑то брошен с невероятной силой. У него не было времени удачно приземлиться; по дороге он зацепил правым плечом деревянный столб и влетел в ворота, запирающие пустое стойло. От удара у него вышибло дух, и он свалился на пол. Кости вдруг будто разъединились и стали как мягкая штукатурка.
Он изо всех сил старался вдохнуть, когда напавший снова навис над ним. Теперь пальцы схватили его за рубашку, вздернули вверх, а другая рука вцепилась в горло. Она так давила, что Мэтью боялся, как бы глаза не выскочили из орбит.
– Ах ты проныра чертов! – орал человек.
Резким движением он снова швырнул Мэтью, на этот раз на стену, с такой силой, что весь сарай содрогнулся, и старая пыль взлетела из щелей. Оглушенный клерк почувствовал, как зубы прикусили язык, и он снова рухнул на землю, ощущая во рту вкус крови. Человек бросился за ним.
– Я тебя убью, пролаза! – проревел он и замахнулся сапогом, целясь в голову.
Вспышкой пришло осознание, что, если сейчас он не двинется, ему проломят череп, и Мэтью подался вперед, выставив руку, чтобы защититься от удара. Сапог пришелся в правую лопатку, с окровавленных губ Мэтью сорвался крик боли, но он продолжал отчаянно ползти и подтянул под себя ноги раньше, чем человек занес сапог для второго удара. Мэтью встал, шатаясь, колени подкашивались, но он заставил себя стоять и повернулся лицом к противнику, прижимаясь спиной к доскам стены.
При свете фонаря он узнал этого человека. Он его видел вчера утром, когда они с магистратом встречались у общественных конюшен с Пейном. Это был кузнец по имени, если верить вывеске, Сет Хейзелтон. Приземистый пузатый мужчина средних лет, с серой щеткой волос на голове и неряшливой клочковатой седой бородой. Лицо его было изборождено, как обветренная скала, нос – крючковатый обрыв. Сейчас ярко‑синие глаза горели огнем чистой ярости, и на бычьей шее проступили узловатые жилы. Он остановился, будто узнал клерка магистрата, но колебание длилось лишь пару секунд. Лицо его вновь загорелось огнем, и он с воплем ярости и гнева снова бросился вперед.
Мэтью умел действовать быстро, когда надо. Он угадал направление удара отведенной руки, нырнул под него и бросился прочь из сарая. Но и кузнец тоже был скор на ногу, когда от него это требовалось. Он метнулся вслед за Мэтью, как крупная гончая, и поймал юношу за плечо рукой, затвердевшей в борьбе с железом. Мэтью развернуло лицом к преследователю, две руки схватили его за горло, его оторвали от земли и понесли, потом снова впечатали в стену с такой силой, что чуть не треснул хребет. Руки стали сжимать горло смертной уверенной хваткой.
Мэтью вцепился в запястья и попытался разжать эти убийственные руки, но знал, что все напрасно. Вспотевшее лицо Хейзелтона было прямо перед ним, и глаза кузнеца остекленели от жара этого – достаточно одностороннего – боя. Пальцы впивались в горло Мэтью. Он не мог дышать, и черные точки заплясали перед глазами. При этом он, как ни странно, отчетливо осознавал, что одна лошадь жалобно ржет, а другая бьет копытом.
Он сейчас умрет, он это знал. Через несколько секунд темнота поглотит его, и он умрет прямо здесь, в сокрушительных руках кузнеца.
Вот минута, когда его надо спасти, подумал он. Минута, когда должен войти кто‑то и оторвать от него Хейзелтона. Но Мэтью понимал, что вряд ли такое случится. Нет, никакой добрый самарянин не спасет его сегодня от его судьбы.
Фонарь. Где был фонарь?
Справа, все еще висел на крюке. Он с усилием выгнул голову, и глаза увидели фонарь в нескольких футах в стороне. Он потянулся к фонарю – руки у него были длинные, но фонарь висел почти вне пределов досягаемости. Отчаяние придало ему силы выцарапать один или два лишних дюйма. Мэтью схватил горячий фонарь с крюка и изо всей силы опустил его на лицо Хейзелтона сбоку.
Край неровной жести сделал свое дело. На щеке кузнеца появился разрез от угла глаза до верхней губы, алые струйки потекли в бороду. Хейзелтон замигал, почувствовав боль, и был момент, когда Мэтью испугался, что ярость этого человека сильнее желания защитить лицо, но тут Хейзелтон испустил вопль и отшатнулся назад, отпустив горло Мэтью.
Мэтью судорожно набрал в легкие воздух. Голова кружилась, и он то ли побежал, то ли заковылял к открытой двери сарая. Дождь еще хлестал, но уже далеко не с прежней силою. Мэтью не решился оглянуться и посмотреть, не нагоняет ли его кузнец, будто этот взгляд заставил бы его потерять драгоценную секунду.
Он оказался на улице. Дождь ударил в лицо, ветер закружился вокруг, левая нога споткнулась о корень, и Мэтью чуть не растянулся, но сумел устоять и побежал прямо в непогоду, держа направление на особняк Бидвелла. Только добежав до перекрестка, он позволил себе замедлить шаг и оглянуться. Если кузнец бежал следом, то он безнадежно отстал.
И все же Мэтью не решился медлить. Сплюнув кровь в лужицу грязи, он запрокинул голову, открыл рот, чтобы прополоскать его дождем, и снова сплюнул. Спина и плечи были избиты, горло смято пальцами Хейзелтона. Ему будет что рассказать магистрату, и он знал, что ему чертовски повезло выбраться из передряги живым. Он снова пустился в путь, торопясь к дому Бидвелла.
Два вопроса не покидали его: что было в этом мешке? И что так прячет кузнец, если готов ради этого на убийство?

Глава 9

– Чертовски странная история! – сказал Бидвелл, когда Мэтью кончил свой рассказ. – Вы утверждаете, что Хейзелтон хотел вас задушить из‑за какого‑то мешка из‑под зерна?
– Это был не просто мешок. – Мэтью сидел в удобном кресле в гостиной особняка, под избитую спину подложили подушку, а на столе стоял серебряный бокал рома. – Там что‑то было. – Горло распухло, и в ручное зеркальце Мэтью рассмотрел на нем следы пальцев кузнеца. – Что‑то, чего он не хотел, чтобы я видел.
– У Сета Хейзелтона не все дома. – Миссис Неттльз стояла рядом, скрестив руки на груди, и взгляд ее темных глаз был воистину устрашающим. Это она принесла бокал рома из кухни. – Он был со странностями еще в прошлом году, когда его жена была жива. А как ее не стало, так совсем свихнулся.
– Что ж, слава Богу, что тебя не убили. – Вудворд сидел напротив своего клерка, и на лице его было выражение одновременно глубокого облегчения и тревоги. – И я благодарю Бога, что ты не убил его, иначе тебе пришлось бы за это чертовски дорого расплачиваться. Ты знаешь, что вторгся в частное владение?
– Да, сэр.
– Я понимаю твое желание найти кров во время бури, но зачем ты вообще полез раскапывать спрятанное имущество этого человека? У тебя разве были для этого причины?
– Нет, сэр, – мрачно ответил Мэтью. – Полагаю, что не было.
– Я тебе точно говорю, что не было! И ты говоришь, что ты нанес ему удар в лицо, от которого пошла кровь? – Вудворд вздрогнул при мысли о тяжести колес правосудия, которые могли по такому поводу прийти в движение. – Он стоял на ногах, когда ты его в последний раз видел?
– Да, сэр.
– Но он не бросился за тобой из сарая?
Мэтью покачал головой:
– Не думаю.
Он потянулся за ромом и выпил, понимая, к чему ведет магистрат. Прикушенный язык – который так распух, что будто заполнял весь рот, – уже был обожжен жидким огнем и милостиво онемел.
– Значит, он мог упасть, когда ты убежал. – Вудворд поднял взгляд на Бидвелла, стоявшего рядом с его креслом. – Возможно, этот человек лежит в сарае, серьезно раненный. Я предлагаю немедленно пройти его проведать.
– Хейзелтон жилист, как просоленный стервятник, – сказала миссис Неттльз. – Детский порез на щеке его не прикончит.
– Я боюсь, что он совсем не детский… То есть не маленький, – признал Мэтью. – У него на щеке очень неприятный разрез.
– Ну а чего он ожидал? – Миссис Неттльз выпятила подбородок. – Что парнишка даст себя задушить и пальцем не шевельнет? Если хотите знать мое мнение, он получил по заслугам!
– Как бы там ни было, но мы должны идти.
Вудворд встал. Он сам плохо себя чувствовал, воспаленное горло болело с каждым глотком. Мысль выйти из дому и перемещаться под этим моросящим дождем внушала ему ужас, но дело было крайне серьезно.
Бидвелл тоже понял серьезность ситуации. Однако первой мыслью у него было, что утрата городского кузнеца явится очередной неприятной потерей.
– Миссис Неттльз! – распорядился он. – Пусть Гуд подаст карету.
– Да, сэр.
Она направилась к задней половине дома. Но не успела пройти и нескольких шагов, как зазвонил дверной колокольчик. Она поспешила к двери, открыла ее – и застыла в ошеломлении.
На пороге стоял собственной персоной кузнец, с запавшими глазами и посеревшим лицом, у левой щеки – кусок окровавленной материи, удерживаемый на месте кожаным ремнем, завязанным вокруг головы. За ним стояла лошадь, запряженная в фургон, а в руках у него был темный коричневый мешок.
– Кто там? – Бидвелл вышел в вестибюль и тут же застыл как вкопанный. – Боже мой, это вы! Мы только собрались ехать посмотреть, как вы!
– Ну так вот он я, – ответил Хейзелтон голосом, хриплым от боли. – Где этот молодой человек?
– В гостиной, – сказал Бидвелл.
Хейзелтон переступил порог без приглашения, задев одеждой миссис Неттльз. Она сморщила нос от смеси запахов немытого тела и крови. Когда кузнец, топая грязными сапогами по полу, вошел в гостиную, Мэтью чуть не подавился ромом, а Вудворд почувствовал, что у него волосы встают дыбом, как у кота в преддверии нападения большой и злобной собаки.
– Так вот. – Хейзелтон бросил на пол мешок к ногам Мэтью. – Вот чего ты вынюхивал.
Мэтью встал – осторожно, поскольку спина разваливалась на части.
– Давай открывай, – сказал Хейзелтон. – Тебе же этого хотелось?
Мэтью заставил губы шевелиться.
– Я прошу вашего прощения, сэр. Я не имел права вторгаться в вашу частную…
– Проглоти всю эту фигню и посмотри.
Хейзелтон нагнулся, взялся за зашитый конец мешка и начал вываливать на пол содержимое. Бидвелл и миссис Неттльз вернулись из вестибюля и стали смотреть, что же с такой яростью хотел защитить Хейзелтон.
На пол вывалились предметы одежды вместе с парой исцарапанных и весьма поношенных башмаков. Это был гардероб женщины: черное платье, индиговый передник, несколько пожелтевших блузок и сколько‑то лоскутных юбок, в свое время сидевших на очень широких бедрах. И еще из мешка выпала простая, без украшений деревянная шкатулка и остановилась возле левой ноги Мэтью.
– Вещи Софи, – сказал кузнец. – Все, что у нее было. Возьми открой шкатулку.
Мэтью помедлил. В этот момент он ощущал себя полным и форменным ослом.
– Давай открой! – приказал Хейзелтон. Мэтью взял коробочку и откинул крышку. Внутри лежали четыре булавки слоновой кости, деревянный гребень с позолотой, серебряное колечко с небольшим янтарным камешком и еще одно серебряное колечко с вытравленным узором вроде вьющейся веревки.
– Ее украшения, – сказал кузнец. – И венчальное кольцо. Когда ее не стало, я не мог это все выбросить. И держать в доме тоже не мог. – Он прижал руку к окровавленной тряпке. – Так что я их вынес в сарай, чтобы там хранились. – Обведенные черным глаза Хейзелтона глядели на Мэтью. – Я думал, туда никто не полезет. А тут я вхожу и вижу, как ты их вытаскиваешь. – Он обратил взгляд к Вудворду. – Вы ведь магистрат? Человек закона, поклявшийся его поддерживать?
– Это так.
– Если это так, я хочу удовлетворения. Этот щенок влез в мой сарай без спросу и стал вытаскивать вещи моей покойной жены. Я ничего плохого не сделал; я не пытался прятать ничего такого, что не было бы моим и ничьим больше делом. – Хейзелтон глянул на Бидвелла, ожидая ответа. – Может быть, я малость озверел, пытался убить этого мальчишку, но будь я проклят, если мне не показалось, что он хочет утащить вещи моей Софи. Можете вы меня обвинить, сэр?
– Нет, – ответил Бидвелл. – Не могу.
– Этот мальчишка, – Хейзелтон показал обвиняющим пальцем на Мэтью, – раскроил мне лицо. Я из‑за этого потеряю много работы, можно не сомневаться. Такая рана, как у меня, не выносит огня горна, пока не заживет. Вот и скажите мне, мистер Бидвелл и мистер магистрат, что вы собираетесь дать мне в удовлетворение?
Бидвелл смотрел в пол. Вудворд прижал пальцы к губам, сообразив, что сейчас оттуда чуть не вылетело, а Мэтью захлопнул крышку шкатулки Софи Хейзелтон. Наконец магистрату пришлось заговорить.
– Что вы сочтете должным удовлетворением, мистер Хейзелтон?
– Если бы мне решать, я бы его выпорол, – ответил кузнец. – Выпорол бы так, чтобы шкура у него со спины сошла начисто.
– Его спина уже получила свои раны, – ответил Вудворд. – И у него на горле следы от ваших пальцев, которые не скоро сойдут.
– Нечего тут рассусоливать! Я требую, чтобы его выпороли!
– Вы ставите меня в трудное положение, сэр, – произнес магистрат, поджав губы. – Вы просите меня приговорить собственного клерка.
– А кто еще его приговорит? Не будь он вашим клерком, к чему бы вы его присудили?
Вудворд бросил быстрый взгляд на Мэтью и отвел глаза. Молодой человек понимал, какие муки совести испытывает Вудворд, но знал, что магистрат не сможет не поступить так, как должно.
Вудворд заговорил.
– Тогда один удар плетью, – произнес он почти неслышно.
– Пять! – громыхнул кузнец. – И неделю в камере чтобы отсидел!
Вудворд тяжело вздохнул и уставился в пол.
– Две плети и пять дней.
– Нет, сэр! Вы посмотрите вот на это! – Хейзелтон сорвал кровавую повязку и обнажил рану с багровыми краями, такую страшную, что Бидвелл вздрогнул, и даже миссис Неттльз отвела глаза. – Видите, что он мне сделал? У меня теперь шрам будет на всю жизнь! Три плети и пять дней!
Мэтью, глазея на все это, снова сжался в кресле, потянулся за бокалом и осушил его.
– Три плети, – устало сказал Вудворд, – и три дня. – У него на виске билась жилка. Он заставил себя поднять глаза на Хейзелтона и выдержать его взгляд. – Таково мое решение судьи, и оно не может быть ни изменено, ни отменено. Он войдет в тюрьму в шесть часов утра и получит плети в шесть утра на третий день. Я думаю, что мистер Грин исполнит этот приговор? – Он глянул на Бидвелла, и тот кивнул. – Тогда все. Как магистрат, облеченный властью королем Англии и губернатором этой колонии, я произнес свой приговор.
Кузнец помрачнел, да так, что эта гримаса могла бы заставить погаснуть зеркало. Но он снова накрыл рану тряпкой и проговорил:
– Я так понимаю, что это так и будет, раз уж вы такой беспристрастный магистрат и вообще. И к черту этого проныру, вот что я скажу.
– Приговор произнесен. – Лицо Вудворда стало покрываться красными пятнами. – Вам же я посоветовал бы навестить врача.
– Нет, сэр, этот доктор Смерть до меня не дотронется! Но я уйду, ладно. – Он стал быстро запихивать вещи обратно в мешок. Последней туда попала шкатулка, которую Мэтью поставил на стол. Потом Хейзелтон поднял мешок жилистыми руками и вызывающе поглядел на Вудворда, на Бидвелла и снова на Вудворда. – Чертовски плох мир, в котором человеку достается шрам за то, что он защищал память жены, а закон не хочет как следует отвесить плетей виновному!
– Плети будут отвешены как следует, – холодно ответил Вудворд. – Три раза.
– Это сейчас вы так говорите. Ладно, я там буду, чтобы лично проверить, так и знайте!
Он повернулся и направился к выходу.
– Мистер Хейзелтон? – вдруг обратился к нему Мэтью. Кузнец остановился и хмуро глянул на своего противника. Мэтью встал с кресла.
– Я хотел сказать… что искренне прошу прощения за свои действия. Я был весьма и весьма не прав, и я прошу у вас извинения.
– Получишь его, когда я увижу твою распоротую спину.
– Я понимаю ваши чувства, сэр. И должен сказать, что я заслужил это наказание.
– И это, и больше, – сказал Хейзелтон.
– Да, сэр. Но… могу я вас кое о чем попросить?
– О чем?
– Позволите ли вы мне донести мешок до вашего фургона?
Хейзелтон сморщился, как пять миль плохой дороги.
– Это еще зачем?
– Это будет небольшой знак моего раскаяния. – Мэтью сделал два шага в сторону кузнеца и протянул руки. – А также знак моего желания оставить это событие в прошлом, когда свершится мое наказание.
Хейзелтон молчал, но Мэтью видел, что мысль у него работает. По сузившимся глазам Хейзелтона Мэтью понял, что кузнец догадался о его намерениях. При всем своем хамском поведении и бычьей внешности Хейзелтон был хитрой лисой.
– Пацан безумен, как жук в бутылке, – сказал Хейзелтон Вудворду. – Я бы на вашем месте не выпускал его по ночам.
С этими словами кузнец повернулся спиной к обществу, вышел из гостиной и прошагал наружу в моросящий дождь. Миссис Неттльз пошла за ним и закрыла дверь – пожалуй, слишком резко.
– Ну вот, – произнес Вудворд, опускаясь в кресло, вдруг будто страшно постарев. – Правосудие удовлетворено.
– Мои соболезнования, – высказался Бидвелл. – Но если правду сказать, я бы дал ему пять плетей. – Поглядев на Мэтью, он покачал головой. – В твоем возрасте уже полагается знать, что чужие вещи трогать нельзя! Ты всюду, куда попадаешь, причиняешь беспокойство?
– Я уже сказал, что был не прав. Я это повторю для вас, если вам хочется. И я приму плети, которых заслужил… но вы должны понимать, мистер Бидвелл: Хейзелтон уверен, что обдурил нас всех.
– Что? – скривился Бидвелл, будто раскусил гнилой орех. – На этот раз ты о чем?
– Попросту о том, что Хейзелтон вывалил из мешка совсем не то, что было в том мешке под сеном.
Наступило молчание. Потом заговорил Вудворд:
– Что ты хочешь сказать, Мэтью?
– Я хочу сказать, что вес мешка, который я пытался вытащить, намного больше, чем вес старых вещей и пары ботинок. Хейзелтон знал, что я пытаюсь определить вес, и не хотел, конечно же, чтобы я это сделал.
– И я бы не хотел! – Бидвелл полез в карман за табакеркой. – Тебе мало было Хейзелтона на сегодня? Я бы на твоем месте держался от него подальше!
– Прошло… да, около сорока минут после нашей встречи, – продолжал Мэтью. – Я думаю, он это время использовал либо чтобы вытащить то, что было в мешке, и заменить это одеждой, либо нашел другой похожий мешок для этой цели.
Бидвелл втянул понюшку и заморгал слезящимися глазами.
– Ты вообще не умеешь признавать, что ошибся?
– Думайте как вам хочется, сэр, но я точно знаю, что в найденном мной мешке было что‑то посущественнее старых тряпок. Хейзелтон знал, что я все расскажу, и знал, что могут возникнуть подозрения насчет того, что он прячет так тщательно, что готов ради этого на убийство. Поэтому он перевязал рану, влез в фургон и привез сюда подложный мешок, пока никто не приехал туда и не стал допытываться.
– Теория! – фыркнул Бидвелл, прочищая нос, и с резким стуком захлопнул табакерку. – Боюсь, что она не спасет тебя от плети и камеры. Магистрат произнес свой приговор, и мы с миссис Неттльз были свидетелями этому.
– Пусть я свидетель, – произнесла миссис Неттльз с убийственным холодом в голосе, – но скажу вам, сэр, что Хейзелтон – та еще птица. Я случайно знаю, что он обращался с Софи как с трехногой конягой до самой ее смерти, и стал бы он лучше обращаться с ее памятью? Наверняка хранил ее вещи, чтобы потом продать.
– Благодарю вас, миссис Неттльз, – язвительно произнес Бидвелл. – Кажется, «дерево теорий» – единственное растение, которое хорошо приживается в Фаунт‑Рояле.
– Какова бы ни была истина в этом деле, – заговорил Вудворд, – она не отменяет факта, что Мэтью проведет три ночи в тюрьме и затем получит плетей. Неприкосновенность частной собственности этого кузнеца не должна более быть нарушена. Но в ответ на ваше заявление, мистер Бидвелл, что вы настаивали бы на пяти ударах, позвольте вам напомнить, что процесс против Рэйчел Ховарт должен быть приостановлен до тех пор, пока Мэтью не отбудет наказание и не выздоровеет после него.
Бидвелл застыл на несколько секунд, как истукан, челюсть у него отвисла. А Вудворд спокойным тоном, предвидя очередную бурю со стороны хозяина Фаунт‑Рояла и приготовившись к ней, продолжал свою речь:
– Видите ли, мне необходим клерк, чтобы делать записи, когда я допрашиваю свидетелей. Все ответы на мои вопросы необходимы мне в письменном виде, и Мэтью разработал шифр, который мне легко читать. Если у меня не будет клерка, нет смысла вызывать свидетелей. Поэтому время, которое он вынужден будет провести в вашей тюрьме, и время его выздоровления после плетей следует вычесть из времени процесса.
– Да что вы такое несете! – взорвался Бидвелл. – Вы что, не будете завтра допрашивать свидетелей?
– Я бы сказал, что минимум – в ближайшие пять дней.
– Да будь оно все проклято, Вудворд! Ведь за это время город завянет, высохнет и развеется по ветру!
– Мой клерк, – спокойно ответил магистрат, – незаменим в процессе отправления правосудия. Он не может делать записи из камеры, и я позволю себе сказать, что вряд ли он сможет должным образом сосредоточиться, пока свежие шрамы от плетей будут жечь ему спину.
– Хорошо, а почему он не может вести записи в камере? – поднял густые брови Бидвелл. – В списке, который я вам дал, три свидетеля. Почему вы не можете расположить свой кабинет в тюрьме и вызвать туда свидетелей для показаний? Насколько я понимаю закон, они все равно должны говорить в присутствии обвиняемой? Разве я не прав?
– Вы правы.
– Вот и хорошо! Они могут говорить в тюрьме не хуже, чем в зале собраний. Вашему клерку дадут стол и письменные принадлежности, и он сможет выполнять свою работу, одновременно отбывая срок! – Глаза Бидвелла горели лихорадочным огнем. – Что вы на это скажете?
Вудворд оглянулся на Мэтью:
– Что ж, это действительно возможность. Она очевидным образом ускорит процесс. Ты согласен?
Мэтью обдумал предлагаемый вариант, ощущая на себе взгляд миссис Неттльз.
– Мне там понадобится больше света.
Бидвелл нетерпеливо махнул рукой:
– Я тебе туда свезу все лампы и фонари Фаунт‑Рояла, если это тебе нужно! У Уинстона найдутся перья, чернила и бумага в избытке!
Мэтью потер подбородок и стал думать дальше. Ему было приятно смотреть, как Бидвелл прыгает от нетерпения, будто напудренный спаниель.
– Я хотел бы обратить ваше внимание на одну вещь, – сказал Бидвелл, успокоившись. В голосе его снова заскрежетал металл, напоминая, что он ничья не собака. – У мистера Грина есть три кнута. Один – бич пастуха, другой – плетка‑девятихвостка, и третий – кожаная плеть. Магистрат назначает наказание, но как хозяин – то есть губернатор, если хотите, – Фаунт‑Рояла, способ его осуществления выбираю я. – Он помолчал, давая Мэтью время полностью оценить ситуацию. – Обычно в случае нарушения подобного рода я попросил бы мистера Грина использовать бич. – Бидвелл продемонстрировал легчайший намек на хитрую улыбку. – Но если вы во время своего заключения будете работать – скажем так: над выполнением благородной задачи, я с благодарностью порекомендую плеть.
Размышления Мэтью завершились.
– Ваши аргументы убедительны, – сказал он. – Я буду счастлив послужить гражданам города.
Бидвелл чуть не хлопнул в ладоши от радости.
– Прекрасно! – Он не заметил, как миссис Неттльз резко повернулась и вышла из комнаты. – Тогда мы должны известить первого свидетеля. Кого мы вызовем первым, магистрат?
Вудворд полез в карман и достал клочок бумаги, на котором значились три фамилии. Этот список дал ему Бидвелл, когда магистрат вернулся после посещения тюрьмы.
– Я вижу в качестве первого старшего из них, Джеремию Бакнера. Потом пойдет Элиас Гаррик. И наконец эта девочка, Вайолет Адамс. Сожалею, что придется допрашивать ребенка в тюрьме, но выхода нет.
– Я пошлю слугу оповестить их всех немедленно, – предложил Бидвелл. – Полагаю, что, раз ваш клерк должен отправиться в тюрьму в шесть утра, то мистер Бакнер мог бы предстать перед вами в семь?
– Да, если стол и письменные принадлежности для Мэтью будут доставлены и мне будет выделено удобное место для председательствования.
– Это вам будет обеспечено. Ну, кажется, наши лошади уже куда‑то доехали, да?
Сияние Бидвелла затмевало свет люстры.
– Куклы, – напомнил Вудворд. Он оставался холоден и собран, не желая разделять восторг Бидвелла. – У кого они?
– У Николаса Пейна. Не беспокойтесь, он их хранит надежно.
– Я бы хотел их видеть и побеседовать о них с мистером Пейном после первых трех свидетелей.
– Я это организую. Что‑нибудь еще?
– Да, есть еще одна вещь. – Вудворд покосился на Мэтью и тут же снова устремил взгляд на Бидвелла. – Я бы просил вас не присутствовать во время допросов.
Воздушное настроение хозяина тут же исчезло.
– А почему? Я имею право там быть!
– Это, сэр, вопрос спорный. Я считаю, что ваше присутствие может оказать недолжное влияние на свидетелей и абсолютно точно окажет влияние на мадам Ховарт, когда придет ее очередь давать показания. Поэтому, чтобы быть справедливым по отношению ко всем, я желаю, чтобы на суде не было посторонних. Я осознаю, что мистер Грин обязан присутствовать, поскольку он владеет ключами от тюрьмы, но он может сидеть у входа, чтобы запереть здание по окончании слушаний.
Бидвелл недовольно хмыкнул:
– Вам понадобится, чтобы мистер Грин был поближе, когда ведьма решит запустить в вас полоскательницей!
– Ей будет объяснено заранее, что, если она станет препятствовать процессу каким бы то ни было образом, на нее будут надеты путы и – как мне это ни неприятно – кляп. Возможность отвечать на обвинения будет ей предоставлена после того, как будут выслушаны свидетели.
Бидвелл снова собрался возражать, но передумал – как бы то ни было, а ведьма уже начала движение к костру.
– Что бы вы ни думали о моих мотивах, – сказал он, – но я человек справедливый и непредубежденный. Я готов поехать на недельку в Чарльз‑Таун, если это нужно вам для проведения суда!
– Такой необходимости нет, но я ценю вашу готовность к сотрудничеству.
– Миссис Неттльз! – крикнул Бидвелл. – Куда девалась эта женщина?
– Полагаю, она вышла в кухню, – ответил Мэтью.
– Я пошлю слугу оповестить свидетелей. – Бидвелл направился к выходу из гостиной. – Счастливый будет день для нашего города, когда закончится это испытание, уверяю вас!
Он направился в сторону кухни, чтобы попросить миссис Неттльз выбрать слугу для выполнения указанного поручения.
Когда Бидвелл вышел, магистрат провел рукой полбу и обратил к Мэтью каменный взор.
– Что на тебя нашло, когда ты вторгся в чужое частное владение подобным образом? Ты ни на минуту не задумался о возможных последствиях?
– Нет, сэр, не задумался. Я знаю, что надо было, но… мое любопытство превозмогло здравый смысл.
– Твое любопытство, – проговорил Вудворд ледяным тоном, – подобно крепкому напитку, Мэтью. Когда его слишком много, ты пьянеешь до потери рассудка. Что ж, в тюрьме у тебя будет время раскаяться. И три удара плетью – это очень мягкое наказание за такую рану, какую ты нанес Хейзелтону. – Он покачал головой, горестно сжав губы. – Не могу поверить! Мне пришлось приговорить собственного клерка к тюрьме и плетям! Бог мой, что за бремя взвалил ты на меня!
– Полагаю, – начал Мэтью, – сейчас неудачный момент, чтобы настаивать, что содержимое мешка в сарае было совсем не то, что показал нам Хейзелтон?
– Абсолютно неудачный! – Вудворд болезненно сглотнул и встал. Он ощущал слабость и апатию, и, наверное, у него начинался жар. Конечно, все дело в сырости. Болотный воздух портит кровь. – Твою теорию никак не подтвердить. Я вообще не думаю, что это имеет значение. А ты?
– Я, сэр, – прозвучал твердый ответ, – считаю, что это имеет значение.
– Если я сказал, что нет, значит, не имеет! Этот человек вправе требовать, чтобы тебя выпороли кнутом, да так, чтобы шкуру содрать со спины, это тебе понятно? И ты не будешь совать свой нос в его сарай, в его мешки и в его дела!
Мэтью не ответил. Он уставился в пол, ожидая, пока схлынет гнев магистрата.
– К тому же, – добавил Вудворд, помолчав и уже тише, – мне понадобится в этом деле твоя помощь, и то, что ты будешь сидеть за решеткой или лежать в постели, оправляясь от порки, нашей работе не будет способствовать. – У магистрата на лбу выступил пот. Его шатало, надо было отдохнуть. – Я поднимусь к себе и лягу.
Мэтью тут же оказался на ногах.
– Вам нехорошо, сэр?
– В горле першит. И небольшая слабость. Мне станет лучше, когда я привыкну к этим болотным испарениям.
– Не желаете ли пригласить доктора Шилдса?
– Нет! Боже мой, зачем? Это вопрос акклиматизации, только и всего. И надо дать отдохнуть голосу. – Он остановился на пути к лестнице. – Мэтью, пожалуйста, прекрати свои исследования на сегодня. Можешь ты мне это обещать?
– Да, сэр.
– Очень хорошо.
Вудворд повернулся и вышел.
Дневные часы миновали. Дождь на улице то моросил, то припускал ливнем. Мэтью обнаружил небольшую комнату‑библиотеку с несколькими полками книг по таким темам, как флора и фауна Нового Света, европейская история, несколько известных английских пьес и книги по кораблестроению. Только последние хранили какие‑то следы того, что их читали. В библиотеке также имелись два кресла лицом друг к другу по обе стороны шахматного столика с клетками из красивого светлого и темного дерева; фигурки были из того же материала. Карта Фаунт‑Рояла на стене. Вглядевшись внимательнее, Мэтью обнаружил, что карта была фантастическим представлением Бидвелла о том, каким станет город в будущем: изящные улицы, упорядоченные ряды домов, большие лоскуты ферм, раскинувшиеся сады и, разумеется, четкий узор верфей и причалов.
Мэтью выбрал книгу по истории Испании, и когда он ее открыл, кожаный переплет щелкнул, как пистолетный выстрел. Мэтью читал до позднего ленча из кукурузных лепешек и ячменного супа с рисом, который подали в столовую. Бидвелла за столом не было, и когда одна из служанок поднялась наверх пригласить магистрата, она сообщила Мэтью, что Вудворд решил отказаться от еды. Поэтому Мэтью ел один – его начало грызть беспокойство о здоровье магистрата, – а потом снова вернулся к чтению в библиотеке.
Он заметил, что миссис Неттльз более не показывалась, и решил, что либо она занята каким‑то поручением своего хозяина, либо избегает Мэтью, сожалея о собственной откровенности. Это его устраивало, поскольку мнения миссис Неттльз очевидным образом влияли на его суждения, которые должны быть основаны на фактах, и только на фактах. Несколько раз перед ним возникал образ Рэйчел Ховарт, распахивающей плащ, и видение ее прекрасного, хотя и с суровым взглядом, лица. Тут до него дошло, что раз Ноулза завтра утром выпускают, то он будет единственным ее товарищем по тюрьме на ближайшие три дня. Потом, конечно, его ждут поцелуи плети. А сейчас он занялся переводом испанской истории на французский язык.
Стемнело, в доме зажгли лампы, и был подан обед из пирога с курятиной. К этой трапезе пришли и Бидвелл, и Вудворд – первый в приподнятом настроении, второй – еще более придавленный ответственностью. Кроме того, к обеду явилось очередное войско комаров, гудящих над ухом и изо всех своих проклятых сил старающихся наполнить животы. Хозяин дома выставил бутылку «Сэра Ричарда» и предлагал тост за тостом, прославляя «безупречные способности» Вудворда и видя «ясный вход в гавань» впереди, а также произносил другие напыщенные банальности. Магистрат, с запавшими глазами, ощущая себя совсем больным и никак не в настроении внимать здравицам, вынес все это стоически, делая осторожные глотки рома и поклевывая еду, но съел едва лишь треть своей порции. Хотя Вудворд явно выглядел плохо, Бидвелл даже не спросил о его здоровье – наверное, потому, решил Мэтью, что боялся дальнейших задержек в суде над ведьмой.
Наконец за десертом из заварного крема, который Вудворд соблаговолил попробовать, Мэтью счел нужным заявить:
– Сэр, я думаю, вам нужен доктор Шилдс.
– Чушь! – возмутился Вудворд. – Я уже тебе говорил, дело в болотном воздухе!
– Вы не слишком хорошо выглядите, извините за прямоту.
– Я выгляжу как есть! – Нервы магистрата готовы были сдать из‑за саднящего горла, забитых носовых ходов и мучительно‑неотвязных насекомых. – Как лысый старик, у которого украли парики и камзол! Спасибо за лесть, Мэтью, но прошу тебя воздержаться от высказывания своих мнений!
– На мой взгляд, магистрат вполне нормально выглядит, – перебил Бидвелл с неискренней улыбкой. – Чтобы привыкнуть к болотному воздуху, нужно некоторое время, но ничего здесь нет такого, чего не вылечить доброй порцией рома. Я прав, сэр?
Вудворду не хотелось чувствовать благодарность за поддержку.
– Честно говоря, не совсем. Ром вредит не менее, чем лечит.
– Но ведь вы же хорошо себя чувствуете? – настаивал Бидвелл. – Я имею в виду, достаточно хорошо для выполнения своих обязанностей?
– Разумеется! Может быть, я немного подавлен из‑за погоды…
– А кто нет, в такой дождь? – быстро вставил Бидвелл с нервным смешком.
– …но никогда за все время моей профессиональной деятельности не было случая, чтобы я был не в состоянии выполнять свой долг, и я не буду портить свой послужной список. – Он остро посмотрел на Мэтью. – У меня слегка воспалено горло, и я немного устал, вот и все.
– И все же я хотел бы, чтобы вас осмотрел доктор Шилдс.
– Черт побери, мальчишка! – рявкнул Вудворд. – Кто из нас отец? – Тут же лицо его густо покраснело. – Я хотел сказать, кто из нас опекун? – Он опустил глаза и стал рассматривать пальцы, вцепившиеся в край стола. В комнате воцарилось молчание. – Простите, – спокойно сказал Вудворд, – я оговорился. Разумеется, я опекун моего клерка, а не его отец. – Краска все еще жгла его щеки. – Кажется, мой ум слишком устал. Мне следует пойти к себе и попытаться дать ему отдых. – Он встал, и Мэтью с Бидвеллом тоже приподнялись в знак уважения. – Меня нужно разбудить в пять часов, – сказал Вудворд хозяину. Потом обратился к Мэтью: – Я предложил бы тебе лечь спать пораньше, поскольку в тюрьме будет не слишком уютно. Спокойной ночи, джентльмены.
С этими словами магистрат расправил плечи и вышел из комнаты со всем достоинством, которое мог собрать.
Снова воцарилось молчание. Бидвелл и Мэтью сели за стол. Старший быстро доел свой десерт, выпил последний глоток рома и вышел из‑за стола, бросив сухо:
– Мне пора к себе. Спокойной ночи. Мэтью остался один на руинах трапезы.
Он решил, что самым мудрым было бы последовать совету магистрата, а потому поднялся к себе, переоделся в ночную рубашку и влез в постель под москитную сетку. Сквозь закрытые ставни слышно было, как где‑то далеко поет женщина под аккомпанемент залихватских аккордов скрипки. Мэтью понял, что музыка доносится из жилищ слуг, и это, наверное, Гуд играет на своем инструменте куда как свободнее, чем за обедом в первый вечер. Звук был живой и приятный и отвлекал Мэтью от мыслей о тюрьме, Рэйчел Ховарт и ожидающей плети. Поэтому он отодвинул сетку, вылез из кровати и открыл ставни, чтобы лучше слышать.
В небольшом поселке дощатых хижин, где жили слуги, горели фонари. Мотив, который играл Гуд, изменился, и женщина – с поистине царственным голосом – начала другую песню. Мэтью не мог разобрать слов – наверное, это был какой‑то африканский диалект. Ритм подхватил один бубен, потом другой, низкий звук барабана стал отбивать контрапункт. Голос нарастал и опускался, блуждая вокруг мелодии, боролся с нею шутя и снова падал в ее объятия. Мэтью, опираясь на локти, высунулся в окно и посмотрел в небо. За густыми тучами не видно было ни луны, ни звезд, зато морось, изводившая целый день, прекратилась.
Мэтью слушал музыку, наслаждаясь минутой.
«Кто из нас отец?»
Что за странные слова в устах магистрата! Конечно, он нездоров, и ум его в некотором беспорядке, но… что за странные слова все‑таки.
Мэтью никогда в жизни не думал о магистрате как об отце. Опекун – да, наставник – наверное. Но отец? Нет. Нельзя сказать, что Мэтью не чувствовал привязанности к этому человеку. В конце концов, они вместе прожили и проработали пять лет. Если бы Мэтью не выполнял своих обязанностей удовлетворительным образом, он бы не продержался столько на службе у магистрата.
Конечно, именно это их и связывало. Служба. Мэтью надеялся продолжать выполнять свои обязанности столько, сколько он будет нужен магистрату, а потом, быть может, самому начать изучать право. Вудворд ему говорил, что он даже, быть может, сам когда‑нибудь станет магистратом, если решит взойти на это поприще.
Отец? Нет. Слишком многого не знал Мэтью о магистрате даже после этих пяти лет. Не знал прошлой жизни Вудворда в Лондоне и не знал, почему он уехал в колонии. Не знал, почему он отказывается говорить об этой таинственной Энн, которую иногда звал в беспокойных снах. И о том, почему так много для него значит вышитый золотом камзол.
Все это отец объяснил бы сыну, даже такому, которого взяли из приюта. И вещи столь личной природы никогда не стал бы обсуждать работодатель со служащим.
Музыка пришла к мелодичному финалу. Мэтью еще посмотрел в сторону болот и моря, скрытых ночной тьмою, потом закрыл ставни и вернулся в постель, где его ждал крепкий сон.
Проснувшись – резко, испуганно, – он сразу понял, что его разбудило. Все еще был слышен ужасающий раскат грома. Когда гром затих, залаяли и завыли собаки по всему Фаунт‑Роялу. Мэтью перевернулся на другой бок, намереваясь устремиться в царство Морфея, и уже поплыл в этом направлении, когда новый залп небесной артиллерии ударил прямо над головой. Он сел, встревоженный, и стал ждать очередного взрыва. Сквозь щели ставней видны были вспышки, и весь дом стонал, когда Вулкан грохотал молотом в кузнице.
Мэтью встал, морщась от неприятных ощущений в избитой спине, и открыл окно посмотреть на бурю. Был какой‑то непонятный час между полуночью и рассветом. В поселке слуг уже погасили фонари. Дождь пока еще не начался, но ветер шевелил лес на краю болота. Снова вспыхнула молния, заговорил гром, и Мэтью услышал, как отозвались собаки.
Он раздумывал, как бы не вышло так, что Фаунт‑Роял победит Дьявола только для того, чтобы быть смытым Богом, и тут что‑то привлекло его внимание. Какое‑то крадущееся движение среди негритянских лачуг. Он всмотрелся в темноту и при очередной вспышке молнии, при ее ослепительном свете увидел, как кто‑то вышел из‑за угла дома и быстро зашагал к Фаунт‑Роялу. И снова обрушилась ночь океанской волной. У Мэтью осталось впечатление, что этот кто‑то был мужчина, по крайней мере шагал по‑мужски, и был одет во что‑то темное и в монмутскую шапку. И действительно у него что‑то болталось в правой руке? Может быть, но с уверенностью сказать нельзя. Кроме того, трудно определить, был этот человек темнокожий или белый. Следующая вспышка молнии показала, что идущий исчез из пейзажа, видимого из окна, и скрылся с глаз Мэтью.
Он затворил ставни и заложил засов. Очень и очень странно, подумал он. Чтобы кто‑то пробирался в негритянский поселок в такой ранний час, стараясь – по крайней мере по всей видимости, – чтобы его не заметили. Очень и очень странно.
Так: а его это дело или нет? Могли быть выдвинуты аргументы в пользу обеих точек зрения. Не является незаконным, если человек гуляет, где ему вздумается и когда ему захочется… и все же у Мэтью зародилось мнение, что не только кузнецу есть что скрывать в Фаунт‑Рояле.
Грохот и рев бури – которая пока что еще сдерживала свои порывы – в сочетании с этой новой интригой лишили Мэтью последних остатков сна. Он чиркнул серной спичкой по кремню и зажег лампу, которую ему предоставили, затем налил себе чашку ключевой воды из глиняного кувшина на комоде и осушил ее. Вода, как он для себя определил, пожалуй, лучшее, что есть в Фаунт‑Рояле. После этого он решил пойти в библиотеку и выбрать книгу, которая наведет сон. С этой целью Мэтью взял фонарь и вышел в коридор.
Дом был тих. По крайней мере так думал Мэтью, пока не услышал едва различимый голос, который что‑то говорил неподалеку. Он остановился, прислушался. Еще раз прогремел гром, и голос затих. Потом послышался снова, и Мэтью наклонил голову набок, пытаясь определить его источник.
Он узнал голос. Хоть тот был приглушен толстой дверью, Мэтью узнал его. Магистрат, спящий обычно крепко, говорил со своими демонами.
Мэтью подошел к его комнате. Голос стих, и начался храп, который посрамил бы пилу, грызущую железное дерево. Прокатился следующий раскат грома, и храп будто прибавил силы, соревнуясь с какофонией природы. Мэтью всерьез беспокоился о здоровье магистрата. Действительно, Вудворд никогда не позволял болезни помешать его работе, но все же он редко бывал подвержен силам природы. На этот раз Мэтью не сомневался, что посещение доктора Шилдса необходимо.
Внезапно храп прервался. Наступило молчание, потом из‑за двери донесся стон.
– Энн, – сказал магистрат. – Энн, ему больно.
Мэтью прислушался. Он знал, что это нехорошо. Но, быть может, он услышит какое‑то объяснение внутренним терзаниями Вудворда.
– Болит. Болит. – Раздалось быстрое, частое дыхание магистрата. – Энн, ему больно. Боже мой… Боже мой…
– Что тут происходит?
Голос прямо над ухом заставил Мэтью чуть не выпрыгнуть не только из рубашки, но из собственной кожи. Он резко повернулся, разинув рот – и увидел Роберта Бидвелла в халате алого шелка и с фонарем.
Несколько секунд понадобилось Мэтью, чтобы обрести голос, и за это время снова мощно ударил гром.
– Это магистрат, – сумел прошептать Мэтью. – Сегодня он спит беспокойно.
– Он храпит так, что дом рассыпается, вот что он делает! Я могу спать в грохот бури, но от этого шума у меня дырка в черепе!
Прямо во время речи Бидвелла храп магистрата зазвучал снова. Сегодня он был громок и неприятен, как никогда. Может быть, из‑за плохого здоровья.
– Моя спальня рядом с его комнатой, – продолжал Бидвелл. – И будь я проклят, если хоть на миг глаза сомкнул! – Он потянулся к дверной ручке.
– Сэр? – перехватил его Мэтью за запястье. – Я очень просил бы вас его не трогать. Он захрапит снова, даже если вы его разбудите. А мне кажется, ему нужен отдых перед завтрашним днем.
– А мне не нужен?
– Вам не придется допрашивать свидетелей – в отличие от магистрата.
Бидвелл скривился. Без своего шикарного дорогого парика он будто уменьшился. Волосы песочного цвета были подстрижены почти наголо. Он высвободил руку из пальцев Мэтью.
– Человек второго сорта в своем собственном доме! – фыркнул он.
– Я благодарен вам за ваше понимание.
– Черт бы побрал это понимание…
Тут он вздрогнул, потому что Вудворд залепетал что‑то и застонал.
– Больно… Боже мой, как больно…
И снова голос его заглушил звук пилы. Бидвелл выдохнул сквозь зубы:
– Полагаю, ему все же нужен визит доктора Шилдса, раз он так страдает.
– Он разговаривает во сне, – пояснил Мэтью.
– Во сне? Что ж, не он один страдает от дурных снов в Фаунт‑Рояле! Сатана их сажает в умы людей, как семена белены!
– Это для него не ново. Я много раз слыхал от него такие разговоры во сне.
– Что ж, сочувствую твоим ушам. – Бидвелл пробежал рукой по ежику собственных волос – тщеславие заставляло его понимать, как много придает его фигуре пышный парик. – А ты почему встал? Он тебя разбудил?
– Нет, я проснулся от грозы. Выглянул в окно и увидел…
Мэтью запнулся. Увидел – что? Мужчину или женщину?
Нес этот человек что‑то или нет? От всего этого у Бидвелла может составиться о нем впечатление как о человеке, который, чуть что, кричит «волки!». Он решил оставить это дело так.
– Увидел, что идет буря, – закончил он.
– Ха! – осклабился Бидвелл. – А ты не такой умный, каким себя воображаешь, клерк!
– Простите?
– Твое окно выходит на море. А буря идет с запада.
– А! – сказал Мэтью. – Что ж, значит, я ошибся.
– Черт побери! – ахнул Бидвелл, когда снова загремел гром. – Кто может под такое спать?
– Не я. На самом деле я шел в вашу библиотеку выбрать себе что‑нибудь почитать.
– Почитать? Ты имеешь понятие, который сейчас час? Почти три часа ночи!
– Поздний час никогда раньше не препятствовал моему чтению, – ответил Мэтью. Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. – Правда… раз вы тоже не в состоянии спать, может быть, вы окажете мне честь?
– Какую именно?
– Партию в шахматы. Я видел у вас там доску и фигуры. Вы играете в шахматы?
– Естественно, играю! – Бидвелл выпятил подбородок. – И превосходно играю, могу сказать!
– Действительно? Настолько хорошо, что сможете меня обыграть?
– Настолько, – ответил Бидвелл, слегка улыбнувшись, – что смогу стереть тебя в порошок и по ветру пустить!
– Очень хотелось бы это увидеть.
– Так сейчас увидишь! После вас, о мой много о себе понимающий клерк!
В библиотеке, где продолжала реветь и бушевать за запертыми окнами буря, Бидвелл и Мэтью поставили лампы вниз, чтобы свет падал на доску, и Бидвелл объявил, что выбирает белые. Усевшись, он с яростной готовностью двинул вперед пешку.
– Вот! – объявил он. – Первый из солдат, кто охотится за твоей головой!
Мэтью двинул коня.
– От начала охоты, – заметил он, – еще очень не близко до трофея.
Вторая пешка шагнула в бой.
– Меня учил играть большой мастер, так что не пугайся быстроты, с которой будешь разгромлен.
– Тогда, – ответил Мэтью, изучая позицию, – у вас передо мной преимущество. Я самоучка.
– Я много вечеров играл за этой самой доской с преподобным Гроувом. На самом деле эта доска принадлежала ему. Ну, надеюсь, ты не будешь слишком долго мешкать над ходом, который явно достаточно прост?
– Нет, – ответил Мэтью. – Слишком долго не буду.
И через минуту последовал его очередной ход. Через двенадцать ходов Бидвелл увидел, что его ферзь зажат между ладьей и слоном.
– Ну давай! Бери его к чертям! – сказал он.
Мэтью взял. Тут настала очередь Бидвелла рассматривать доску.
– Вы говорите, вас учил преподобный Гроув? – спросил Мэтью. – Он был не только священником, но и профессиональным шахматистом?
– Это ты остришь? – Тон Бидвелла внезапно стал резким.
– Никоим образом. Я задал совершенно искренний вопрос.
Бидвелл замолчал. Глаза его искали ход, но отмечали тот факт, что вскоре король его окажется под угрозой того самого коня, которым Мэтью начал партию.
– Гроув не был шахматным профессионалом, – сказал Бидвелл, – но любил играть. Он был талантливый человек. И если он в чем‑то был профессионалом, так это в латыни.
– В латыни?
– Именно так. Он любил этот язык. Настолько любил, что когда играл со мной – и это всегда меня злило, в чем, подозреваю, и был отчасти смысл подобных действий, – он объявлял ходы по‑латыни. А! Вот мой спаситель!
Бидвелл хотел было взять коня слоном.
– Э‑гм… если сдвинуть эту фигуру, – сказал Мэтью, – ваш король окажется под шахом моего ферзя.
Рука Бидвелла остановилась в воздухе.
– Знаю! – огрызнулся он. – Думаешь, я слепой?
Он быстро изменил движение, чтобы пойти конем по направлению к королю Мэтью.
Этого коня Мэтью немедленно снял поджидавшей пешкой.
– А были у преподобного Гроува враги? – спросил он.
– Да. Сатана. И, конечно, ведьма. – Бидвелл нахмурился, потирая подбородок. – Наверное, мне очки нужны – как я проглядел эту мелкую гадину?
– И давно преподобный здесь жил?
– С самого начала. Он предложил мне свои услуги в самый первый месяц.
– А откуда он приехал?
– Из Чарльз‑Тауна. Уинстон и Пейн познакомились с ним в поездке за припасами. – Бидвелл посмотрел в лицо Мэтью. – Ты будешь в шахматы играть или в магистрата на допросе?
– Сейчас, мне кажется, ваш ход.
– Да, и вот он!
Ладья взлетела в воздух и со стуком опустилась на доску, сбив второго коня Мэтью.
И тут же погибла от меча его ферзя.
– А мистер Пейн, – спросил Мэтью, – он сам откуда?
– Ответил на объявление о наборе жителей, которое я разместил в Чарльз‑Тауне. Почти все первые жители появились таким образом. А почему ты спрашиваешь?
– Из любопытства, – ответил Мэтью, рассматривая доску. – Мистер Пейн был когда‑то моряком?
– Да, был. Служил в юные годы первым помощником на английской бригантине. Мы с ним много раз говорили о море и кораблях. – Он прищурился: – А почему тебе в голову пришел этот вопрос?
– Мистер Пейн… мне показалось, что у него есть морские знания. А что такое бригантина?
– Как что? Корабль!
– Да, сэр. – Мэтью позволил себе вежливую, но все же мимолетную улыбку. – Но какого рода корабль?
– Двухмачтовый, с прямыми парусами. Это быстрые корабли. Используются для каботажной торговли. И еще бригантины благодаря их скорости нашли, к несчастью, признание у более неприятной публики.
– Простите, сэр? – не понял Мэтью.
– У пиратов и каперов. Бригантины – их любимые суда. Эти корабли могут войти в узкую гавань. Ладно, когда будет готов мой морской порт, мы этих собак выгоним прочь и шкуры их на воротах вывесим.
Рука Бидвелла быстрым движением перенесла оставшуюся ладью на поле, откуда она угрожала ферзю Мэтью, подпертому слоном.
– Шах, – сказал Мэтью, передвигая скромную пешку к королю Бидвелла.
– А вот ей! – Король взял пешку.
– Шах, – повторил Мэтью, передвигая ферзя на атакующую позицию.
– А ну‑ка легче!
Бидвелл поставил на пути ферзя пешку.
– Мат, – произнес Мэтью, поднимая своего первого коня и казня пешку.
– Минуту, минуту! – почти закричал Бидвелл, лихорадочно глядя на доску.
Но долго продолжать это бесплодное исследование ему не было дано. На улице зазвонил колокол. Сквозь ставни донесся крик – кричали страшное слово, и ужас клинком вошел в сердце Бидвелла.
– Пожар! Пожар! 
Бидвелл тут же оказался на ногах и распахнул ставни. Сквозь ночь мелькали языки пламени, раздуваемые во все стороны ветром, и летели оранжевые искры.
– Пожар! Пожар! – кричали на улице, и продолжал гулко звенеть колокол тревоги на сторожевой башне.
– Боже мой! – возопил Бидвелл. – Это же горит тюрьма!

Глава 10

Кричали, чтобы скорее несли ведра. Подъехал еще один фургон, везя две бочки с водой, и тут же кто‑то взобрался на него и стал наполнять протягиваемые ведра. Наполненные быстро передавали по цепочке и выплескивали в пламя. Однако Мэтью и прочим зрителям было ясно, что с ведрами ничего не сделаешь против раздуваемого ветром огня. Он уже поглощал здание, и вскоре спасать будет нечего.
Мэтью подумал, что практически все жители Фаунт‑Рояла поднялись на крики дозорного и прибежали на улицу Истины либо помогать пожарным, либо смотреть, как пламя делает свою работу. Почти все явились на место происшествия в том же виде, что Мэтью и Бидвелл: в ночных рубашках, наспех натянутых брюках и башмаках, женщины – в капотах и плащах поверх ночного наряда. Мэтью, услышав крики, быстро взбежал наверх, натянул бриджи и бросился будить магистрата, но услышал его внушительный храп, еще не дойдя до двери. Даже пронзительные крики с улицы и колокол тревоги не пробились в сон Вудворда сквозь наверняка закрытые в комнате ставни, а может, проникнув, не могли перекрыть его носовой рапсодии. Поэтому Мэтью не стал тратить время на стук в дверь и побежал вниз вслед за Бидвеллом.
Жар был невыносим, ветер раздувал огонь до безумия. Это была злобная ирония судьбы, как подумал Мэтью: хотя все еще рокотал гром и сверкали над морем отсветы молний, тучи на сей раз не разверзлись над Фаунт‑Роялом. Он знал, что Бидвелл пожелал бы сейчас ливня на это пламя, но увы, такового не обещалось. Ферма – та самая заброшенная ферма, на крыше которой вчера утром сидели три коровы, когда Мэтью и Вудворд проезжали мимо, – была обречена.
Но опасности, что огонь распространится, не было. И пожарники это наверняка знали, потому они и выстроились в одну цепочку, а не в две или три. Вчерашний бурный ливень пропитал обитаемый дом, стоящий напротив через изгородь от горящего здания, а другие дома – и тюрьма, кстати, – были достаточно далеко, чтобы до них не долетали угли. Огонь был свиреп и быстро пожирал свою жертву, но не мог перескочить на другую крышу.
Что заставило мысль Мэтью заработать. Все здесь насквозь и тщательно промокло, так как же начался пожар? Возможно, удар молнии? Но непонятно, может ли даже молния поджечь пропитанное водой дерево. Нет, пожар должен был начаться изнутри. И все равно – как? 
– Этого дома уже нет, – сказал человек справа от Мэтью. Он оглянулся на говорившего. Это был высокий тощий мужчина в коричневом плаще и шерстяной шапке. Несколько секунд ушло у Мэтью на узнавание его лица: длинный аристократический нос и высокий лоб, узкие сдержанные темно‑синие глаза. Без белого парика, без пудры и румян на лице учитель казался – по крайней мере на первый взгляд – совсем другим человеком. Но на свою витую трость опирался именно Джонстон, и пламя красило его лицо оранжевым и красным.
– Это был дом Уильяма Брайерсона, – сказал он. – У меня в школе учились двое его сыновей.
– А когда уехала эта семья?
– О, Уильям никуда не уезжал. Он лежит здесь на кладбище. Но его вдова взяла мальчиков и уехала… кажется, в прошлом году это было, в начале. – Джонстон обратил взгляд к Мэтью. – Я так понимаю, что ваш магистрат начинает допросы завтра?
– Да, сэр.
– Я это слышал от мистера Уинстона. Еще я слышал, что у вас были какие‑то неприятности с Сетом Хейзелтоном? – Мэтью кивнул. – Разговоры в этом городе – самая расхожая валюта, – сказал Джонстон. – Все здесь в курсе чужих дел. Но вы случайно наткнулись на какую‑то тайну, как я слышал?
– Кто вам такое сказал?
– Опять‑таки Уинстон. Мистер Бидвелл рассказывает ему все. Он заходит ко мне днем сыграть в карты или пару партий в шахматы, после чего я оказываюсь полностью в курсе всех текущих событий. – Он снова уставился на горящий дом. Бидвелл выкрикивал приказы, пытаясь добиться, чтобы привезли еще бочек с водой, но энергия пожарных шла на убыль. – Насколько я понимаю, вам предстоит провести три дня в тюрьме и получить три удара плетью.
– Верно.
– А допросы будут проходить в тюрьме? Это новое в судопроизводстве.
– Так сделано по просьбе мистера Бидвелла.
– Мистер Бидвелл, – произнес Джонстон, причем лицо его не выразило даже тени каких‑либо чувств, – это жадный до денег свин, молодой человек. Он выдает себя за джентльмена‑альтруиста, которого беспокоит будущее свободной морской торговли в этой колонии, в то время как его единственная цель – набить потуже карманы. И ради этой цели он добьется казни Рэйчел Ховарт.
– Он верит, что она ведьма. – Мэтью несколько секунд помолчал. – А вы – нет?
Джонстон едва заметно улыбнулся половиной рта:
– А вы?
– Это предстоит выяснить.
– Ну‑ну. Дипломатия в действии. Похвально в наш суровый век, но я бы просил более прямого ответа.
Мэтью промолчал, не зная, что еще он имеет право сказать. Джонстон оглянулся по сторонам.
– А магистрат? – спросил он. – Где он?
– Я его оставил в доме спящим. Его нелегко разбудить.
– Очевидно, так. Ну что ж, раз он нас сейчас не слышит, я хотел бы знать, что вы на самом деле думаете о Рэйчел Ховарт.
– Служебное положение мне не позволяет об этом говорить, сэр.
Джонстон на секунду задумался, потом кивнул. Он склонил голову набок, внимательно глядя на огонь.
– Спасибо, вы мне сказали то, что мне надо было знать. Я полагаю, что вы – образованный молодой человек, свободный от оков древнего образа мыслей. У вас есть сомнения насчет колдовства – у меня тоже. Рэйчел Ховарт оказалась в камере по нескольким причинам, и не в последнюю очередь потому, что она красивая женщина и тем оскорбляет чувства более массивных местных коров. Также против нее – ее португальская кровь. Слишком близко к испанской. Добавьте сюда тот факт, что Дэниел Ховарт был человеком типа Бидвелла, но без его обаяния. У него здесь были враги, в чем сомневаться не приходится.
– То есть? – Мэтью вынужден был оглядеться, проверяя, что никто этого разговора не услышит. – Вы считаете, его убил кто‑то другой?
– Именно так я считаю. Не Сатана. Человек. Мужчина или женщина с мужской силой, каковые среди местных есть.
– Но мистер Гаррик видел мадам Ховарт и… что‑то с нею… за сараем.
– У мистера Гаррика, – спокойно ответил Джонстон, – ум как решето. Я бы усомнился если не в его зрении, то в его рассудке.
– Так почему же вы не сказали этого тогда, за обедом?
– Чтобы не оказаться соседом Рэйчел Ховарт по камере. Это не та честь, которой я желал бы удостоиться.
– Веселое бедствие, правда? – произнес кто‑то, появляясь за спиной учителя. Весьма некрупное тело доктора Шилдса прикрывала лишь ночная рубашка. Длинные волосы перепутало ветром, светло‑синие глаза казались больше под овальными очками. – И зачем тратить столько хорошей воды?
– Здравствуйте, Бенджамин, – небрежно кивнул учитель. – Я думаю, вам стоило остаться в постели. Эти пожары последнее время вошли в обычай.
– То же относится и к вам. Честно говоря, куда интереснее смотреть, как не хотят расти посевы. – Он остановил взгляд на Мэтью. – Привет, молодой человек! Вы вчера попали в какую‑то беду, я слышал?
– Небольшую, – ответил Мэтью.
– Три дня в тюрьме и три удара плетью – это действительно мелочь, близкая к минимуму. Дружите со мной, потому что именно я вскоре буду прикладывать мазь к вашим рубцам. А где магистрат?
– В постели, – ответил Джонстон, опередив Мэтью. – Он, кажется, умеет спать при любом шуме, раз не поддался этой суматохе насчет пожара брошенных домов.
– Дело в том, что он человек городской и потому научился спать во время подобных огненных катастроф.
Шилдс уставился на огонь, который теперь полностью вырвался на свободу. Бидвелл по‑прежнему выкрикивал приказы, пытаясь подвигнуть пожарных на дальнейшие действия, но той побудительной силы в голосе уже не было. Мэтью увидел, как Николас Пейн о чем‑то посовещался с Бидвеллом, и тот нетерпеливо махнул рукой в сторону своего особняка. Потом Пейн снова смешался с толпой зевак и исчез из виду. Мэтью также отметил присутствие миссис Неттльз, явившейся завернутой в длинный черный халат; был здесь и великан‑тюремщик, мистер Грин, стоявший в сторонке и куривший трубку из кукурузного початка, глядел на пожар и Гаррик, явно весьма взволнованный, рядом с Гарриком стоял Эдуард Уинстон, в серой рубашке и мятых коричневых брюках, в которые он, судя по виду, влезал очень поспешно. Уинстон оглянулся через плечо, и его глаза на пару секунд задержались на тех двоих, что были рядом с Мэтью. Потом он тоже двинулся в сторону толпы зевак.
– Я пойду домой спать, – объявил Джонстон. – От этой сырости у меня дьявольски болит колено.
– Могу вам дать еще мази, если хотите, – предложил Шилдс.
– Ох уж эта ваша мазь! Мэтью, если тем же свиным пойлом он собирается мазать ваши шрамы, примите мои самые искренние соболезнования. Я бы вам предложил поносить прищепку на носу, чтобы привыкнуть. – Джонстон захромал прочь, но остановился. – И подумайте о моих словах, молодой человек, – просительно сказал он. – Когда вы отбудете свой срок, я бы хотел поговорить с вами на эту тему.
– Что? Какие‑то тайны, которых мне не следует слышать? – удивился Шилдс.
– Никаких тайн, Бенджамин. Я просто пытаюсь продолжить образование этого молодого человека. Спокойной ночи.
С этими словами он повернулся и последовал за своей тростью через толпу.
– Что ж, – вздохнул Шилдс, – я тоже вернусь в кровать. У меня был долгий и трудный день – пришлось наблюдать смерть еще одного пациента. – Он криво улыбнулся. – Такова жизнь в Новом Свете.
Через несколько минут после ухода доктора рухнула раскаленная крыша. Искры взмыли к небесам и завертелись в вихрях. Бидвелл перестал отдавать приказы – теперь он просто стоял, отступив назад и бессильно опустив руки. Кто‑то из пожарных плеснул в огонь последнее ведро, но тут же отступил от пламени, и вдруг вся передняя стена подалась и провалилась внутрь.
– Это Дьявол говорит нам! – закричал какой‑то мужчина. Мэтью увидел, как Бидвелл резко обернулся на голос. Окруженные черными кругами глаза выискивали крикуна, как ястреб крысу. – Это сам Сатана велит нам покинуть проклятый город, пока мы все не сгорели!
Тут же женщина с рыжеватыми волосами, впалыми щеками и длинным подбородком подхватила этот крик.
– Нил Колловей прав! – заорала она. – Сатана нас предупреждает, чтобы убирались!
– Прекратить! – Голос Бидвелла заглушил бы гром, как детскую хлопушку. – Чтобы я этого больше не слышал!
– Хоть слышь, хоть не слышь! – завопил другой человек, стоящий слева от Мэтью в нескольких футах. – С меня хватит! Я беру жену и детей и уезжаю, пока мы все не превратились в угли!
– Никуда ты не едешь! – прозвучал ответный залп Бидвелла. Хозяин Фаунт‑Рояла стоял, очерченный пламенем, и сам был похож на демона. – Каттер, не будь дураком!
– Дурак тот, кто остается, когда Дьявол требует убраться! – крикнул Каттер. – С первым светом мы с Норой пакуемся и едем! – Он оглядел толпу блестящими от огня глазами. – И всякий, кто в своем уме, сделает так же! Нельзя жить в этом городе, раз не позволяют ведьма и ее хозяин!
Реакция на это заявление пошла как круги по воде: многие выкрикивали свое согласие, другие – очень и очень немногие – требовали замолчать. Бидвелл раскинул руки – покровительственным жестом.
– Слушайте меня! – проревел он. – Сегодня магистрат начинает процесс! Я обещаю вам, клянусь самой своею душой – с ведьмой вскоре будет покончено, и она перестанет портить нам жизнь!
Мэтью ничего не сказал, но подумал, что Бидвелл только что поставил свою душу под серьезную угрозу.
– И одного дня уже слишком много будет! – Каттер играл на толпу, как актер на сцене. – Нет, сэр! С первым светом мы отсюда рванем, пока шкура цела и чума нас не поразила!
– Тише, тише! – снова закричал Бидвелл, стараясь заглушить страшное слово. – Нет здесь чумы!
– А выкопайте тела, что зарыты на кладбище недавно! – истерически завизжала какая‑то женщина.
– И спросите их, что их убило, потому что от вашего этого доктора никакого толку!

* * *

Пока разворачивалась эта безобразная сцена и Бидвелл пытался овладеть толпой, Айзек Вудворд проснулся в холодном поту. Но горло у него горело огнем. Он лежал навзничь, глядя сквозь москитную сетку на потолок. По крайней мере одного непрошеного гостя сетка не смогла сдержать, и на щетинистой щеке магистрата остался волдырь. Подробности кошмарного сна – этого частого и жестокого гостя – остались в памяти, как штрихи ксилографии. Он видел пальчики, стискивающие железные прутья кровати, слышал тихое и страшное частое дыхание. «Энн, – произносил его голос. – Боже мой, он…»
Свет! Странный свет озарял комнату.
Теперь Вудворд его заметил. Этот свет был не из его кошмара, и магистрат подумал, что сон снова задел явь багровым краем. Но этот свет был настоящим: прыгающее, дрожащее свечение красновато‑оранжевого оттенка. Вудворд посмотрел на окно и понял, что свет льется сквозь ставни. Утреннее солнце – если бы это было утреннее солнце! – никогда не было таким неровным. И запах – Вудворд подумал, что именно запах и разбудил его: горький запах дыма.
Все еще с затуманенным сознанием, Вудворд встал с постели и открыл ставни. За окном открылся вид на пылающий дом где‑то дальше по улице Истины. Опасно близко к тюрьме, подумал Вудворд, но, кажется, на другой стороне улицы. В этом фантасмагорическом свете видна была толпа зевак, и вихрящийся ветер доносил треск пламени и крики, более наполненные гневом, чем тревогой. Он не знал, как давно это началось, но, наверное, сон у него был мертвым. Магистрат зажег серную спичку, засветил от нее лампу и вышел, направляясь через коридор к комнате Мэтью.
Подняв руку, чтобы постучать, он услышал изнутри тихий щелчок.
И понял, что это щеколда. Мэтью то ли запер, то ли отпер дверь.
Вудворд постучал:
– Мэтью! Там пожар, ты знаешь?
Ответа не последовало.
– Мэтью? Открой, пожалуйста! – Опять ничего. – Ты не заболел?
Отличный вопрос с его стороны, подумал Вудворд. Голос у него звучал, как ржавая пила, скребущая кость.
Мэтью ничего не сказал и дверь тоже не открыл. Вудворд взялся за дверную ручку и хотел было ее повернуть, но остановился. Это было так не похоже на Мэтью, но все же… молодому человеку предстояло вскоре идти в тюрьму, и кто может знать, каковы будут его чувства и действия? Но почему он даже ничего не отвечает?
– Мэтью, я спускаюсь вниз. Ты не знаешь, Бидвелл встал? – Вудворд подождал, а потом сказал с некоторым нажимом: – По‑моему, ты все же должен ответить на мой вопрос.
Но ответа все равно не было.
– Ну как хочешь!
Вудворд повернулся и осторожно направился по коридору к лестнице. Как это грубо и как не похоже на Мэтью, думал он. Уж каким‑каким, а невежливым молодой человек никогда не бывал. Да, но сейчас он, быть может, сидит одиноко и мрачно, злясь на весь мир. Вудворд остановился. Ну ладно, решил он, сейчас он пойдет и будет стучать в дверь, пока Мэтью не откроет. Он даже выбьет ее, потому что если Мэтью в помрачении ума, то он будет бесполезен Вудворду в момент прибытия первого свидетеля!
Он повернулся, чтобы идти к двери.
Сзади вытянулась рука и вывернула лампу из пальцев Вудворда. Свеча погасла. Магистрата ударили плечом и отпихнули с дороги, он вскрикнул, споткнулся и рухнул на пол. Кто‑то проскочил мимо, шаги сбежали вниз по темной лестнице. Вудворд, хотя и ошеломленный, понял, с чем имеет дело.
– На помощь! – закричал он. – Воры! Воры!

* * *

Мэтью на пожаре подумал, что пора бы вернуться в дом Бидвелла. Крики и обвинения все еще вились в воздухе, и Бидвелл уже сорвал голос до сиплого карканья, отвечая на какофонию. Кроме того, дополнительным мотивом ухода с места происшествия послужил тот факт, что Мэтью заметил Хейзелтона – все еще забинтованного, – который стоял в толпе, наблюдая за суматохой. У Мэтью мелькнула мысль в мозгу – в порочном, преступном мозгу – пробраться в сарай кузнеца и найти тот, другой мешок, который где‑то там наверняка спрятан. Но он отмел эту мысль во имя спасения собственной шкуры и повернулся, чтобы уходить.
И столкнулся с человеком, который стоял прямо у него за спиной.
– Эй, ты! – буркнул этот человек, и акцент его разил трущобами Лондона. – Смотри, куда прешь, увалень!
– Простите…
Тут же Мэтью почувствовал, что от человека разит не только акцентом. Юноша сморщил нос и отодвинулся назад, чтобы разглядеть это явление.
Перед ним стояла низкорослая пузатая жаба – так по крайней мере показалось ему на первый взгляд. И даже кожа у этого человека была по‑жабьи серая, но Мэтью сообразил, что это цвет грязи. Неопрятному жителю было с виду чуть за сорок, у него были мохнатые брови, над которыми вздымался лысый купол черепа. Морда круглая, с бородой, кое‑где тронутой сединою. Одет он был во что‑то серое и просторное, более всего напоминающее два сшитых мешка. Он был отвратителен для всех чувств Мэтью, но одна черта зацепила внимание: глаза у этой грязной жабы были такие ясно‑серые, что имели белый оттенок, как ледок в январское утро, и при этом в середине их горел яростный огонь, как в кузнечном горне. Эти пронзительные глаза сидели под густыми кочками бровей, которые явно просили расчески. Вдруг ноздри этого человека расширились, курносый нос затрепетал, и человек опустил глаза к земле.
– Не двигайся! – предупредил он.
Слова прозвучали повелительно, как командный выкрик, но все же это был не крик. Человек поднял правую руку – в ней была зажата длинная палка. Рука дернулась вниз, и на физиономии появилась улыбка, желтозубый оскал. Человек поднял рабочий конец палки к лицу Мэтью.
С пронзенной большой бурой крысой, сучившей лапами в агонии.
– Любят они возле людей вертеться, – пояснил человек. Мэтью глянул вниз и увидел темные пронырливые тени, снующие туда‑сюда между башмаками и сапогами – да и босыми ногами иногда – собравшейся толпы.
– Они думают, что в такой толпе им крошки могут достаться.
На руках человека были замшевые перчатки, заляпанные жидкостями от предыдущих казней. Свободной рукой он ловко распустил кожаную петлю длинного коричневого мешка для семян, висящего у него на поясе, и сунул туда конец палки с извивающейся крысой. Потом вложил в мешок руку, и Мэтью увидел, как эта рука резко и противно дернулась перед тем, как оружие было вынуто из мешка уже без жертвы. Мэтью не мог не заметить, что из мешка уже выпирают несколько трупов. По крайней мере один еще не испустил дух и подергивался.
Мэтью понял, что видит Гвинетта Линча – крысолова – за его благородным занятием.
– Кто‑то же должен это делать, – сказал Линч, прочитав мысли Мэтью у него на лице. – Город может прожить без магистрата, но нет такого места, которое может прожить без крысолова. Сэр, – добавил он.
Отвесив преувеличенный поклон, он разминулся с Мэтью, постаравшись, чтобы мешок с добычей наверняка задел молодого человека.
Ну, теперь‑то точно пора домой. Горящий дом превратился в кучу мерцающих углей и огненных искр. Какая‑то старуха стала вопить насчет того, что надо выволочь Рэйчел Ховарт из тюрьмы и обезглавить на площади топором, омоченным в крови ягненка. Мэтью видел, как Бидвелл уставился в угасающее пламя, плечи его поникли, и хозяин Фаунт‑Рояла воистину, казалось, утратил почву под ногами.
Пробираясь к особняку, Мэтью внимательно смотрел вниз, на дорогу. Еще он поглядывал и назад, проверяя, не следит ли за ним Сет Хейзелтон.
Вернувшись, он увидел не один фонарь, горящий в гостиной, и миссис Неттльз, ухаживающую за магистратом. Вудворд сидел в самом удобном кресле, запрокинув голову и закрыв глаза, на лбу его лежал компресс. Мэтью сразу заключил, что произошло какое‑то серьезное событие.
– Что случилось?
Глаза Вудворда тут же открылись.
– Мэтью, на меня напали! – сказал он с силой, хотя голос его звучал сдавленно и слабо. – Напал человек, которого я принял за тебя!
– Приняли за меня?
– Кто‑то был у вас в комнате. – Миссис Неттльз сняла компресс с головы Вудворда и снова смочила его в миске с водой. – Магистрат услышал, как он запирает вашу дверь.
– У меня в комнате? – Мэтью сам слышал полное недоумение в собственном голосе, что полностью соответствовало его состоянию. – Кто это был?
Вудворд покачал головой. Миссис Неттльз сменила мокрый компресс.
– Не видел его лица, – сказал Вудворд. – Все произошло очень быстро. Он выбил у меня из руки фонарь и чуть не сломал мне плечо. Я услышал, как он бежит по лестнице, и потом… его уже не было.
– Это случилось недавно?
– Минут двадцать самое большее, – сказала миссис Неттльз. – Я только вернулась с пожара и услышала, как он кричит: «Воры!»
– Вы хотите сказать, что этот человек что‑то украл?
– Не знаю. – Вудворд поднял руку и прижал компресс ко лбу. – Просто ничего другого мне в тот момент в голову не пришло – кроме того, что это вор, шарящий в твоей комнате.
– Ну, тогда он наверняка был разочарован. Все, что у меня есть, – заемное. – И тут его стукнуло как мушкетной пулей. – Кроме одной вещи.
Он подхватил фонарь и поспешил вверх по лестнице. В комнате был полный порядок, никаких следов незваного гостя. Кроме одного – как Мэтью и подозревал.
Перед тем, как лечь спать, он положил монету на комод. Сейчас монеты не было, и Мэтью сомневался, чтобы ее удалось найти в этой комнате.
Действительно, вор, подумал Мэтью. Минуту он потратил на поиски золотого отблеска на полу, но его там не было.
– Проклятие! – тихо выругался он.
– Что‑нибудь пропало? – спросила миссис Неттльз, когда Мэтью вернулся в гостиную.
– Да. Моя золотая монета.
– Боже мой! У мистера Бидвелла лежат монеты в ящике возле кровати! Я должна пойти посмотреть, не украли ли их тоже!
Она взяла лампу и понеслась вверх по лестнице с такой скоростью, какой Мэтью никогда бы не могу нее предположить.
Он встал рядом с креслом магистрата. У Вудворда лицо было мучнистого цвета, и дышал он очень тяжело.
– Вы очень плохо выглядите, – сказал Мэтью.
– А как можно выглядеть после такой встречи? Гуд пошел за ромом. Сейчас мне станет лучше.
– Дело не только в этой встрече. Меня беспокоит ваше здоровье.
Вудворд закрыл глаза, запрокинул голову.
– На меня действует погода. Я же тебе говорил, воздух боло…
– Нет, сэр, – перебил Мэтью. – Болотный воздух к этому имеет очень малое отношение. Я пошлю кого‑нибудь из слуг за доктором Шилдсом.
– Нет, нет и нет! – Вудворд отмахнулся от этого предложения ладонью, как от докучливой мухи. – У меня есть работа, и я намереваюсь ее исполнить!
– Вы сможете ее исполнить. Но доктор Шилдс должен быть поставлен в известность о вашем состоянии. Может быть, он выпишет вам лекарство.
– Сэр?
Это был Гуд, принесший поднос, на котором стояла кружка с вест‑индским лекарством. Вудворд взял ее и сделал два глотка, отчего в горле появилось ощущение, будто по нему прошлись бритвой.
Вернулась миссис Неттльз.
– Все на месте. По крайней мере ящик с монетами не тронули. Наверное, вы его спугнули, и он не успел добраться до комнаты мистера Бидвелла.
– Вероятно, кто‑то решил… из‑за привлечения внимания к пожару… что сможет спокойно пограбить.
Вудворд осмелился еще на один глоток. Боль была резкая, но терпимая.
– Наверняка есть люди, завидующие мистеру Бидвеллу.
– Был у вора фонарь? – спросил Мэтью у магистрата.
– Нет. Я тебе говорил… он выбил фонарь из моей руки. Весьма сильным ударом.
Гуд, который стоял за креслом Вудворда, неожиданно высказался:
– Мне кажется, это был человек, который знает дом. – Все взгляды устремились на него. – Я в смысле… кто это был… он должен был знать дорогу вверх и вниз по лестнице так, чтобы пройти ее в темноте. Тут нет перил, чтобы держаться, и можно шею сломать, если оступиться.
– И вы слышали, как этот человек бежал вниз по лестнице? – обратился Мэтью к Вудворду.
– Да. Определенно.
– Если позволено будет поинтересоваться, сэр… ничего не украдено? – спросил Гуд у Мэтью.
– Только одна вещь, по крайней мере – из моей комнаты. Испанская золотая монета.
– Золотая монета, – повторил Гуд, хмурясь. – Э‑гм… можно мне кое‑что спросить, сэр? – Он замолчал.
– Да, давайте.
– Э‑э… откуда вы могли бы получить эту монету, сэр?
– Она находилась во владении трактирщика на дороге в Чарльз‑Таун. – Он увидел, как черный слуга нахмурился сильнее, и это его встревожило. – А что?
– Совершенно ничего, сэр. – Морщины Гуда тут же разгладились. – Никакой особой причины, просто интересуюсь такими вещами. Вы уж простите старому негру наглость, сэр.
– Я понимаю.
Что на самом деле Мэтью понимал, так то, что Гуд может знать об этом происшествии существенно больше, чем хочет показать, но сейчас не время на него давить.
– Я еще зачем‑нибудь нужен, мэм? – спросил Гуд у миссис Неттльз, и она сказала, что он может уйти. Слуга покинул гостиную, двигаясь довольно проворно для своего возраста.
Вскоре домой вернулся Бидвелл. Лицо у него было мокрое от пота и вымазано золой, а царственная осанка сменилась нищенской униженностью после вытерпленных от толпы обид. Хотя он измотался вконец и душа у него болела, однако ум его был достаточно остер, чтобы понять по самому факту присутствия в гостиной миссис Неттльз, Вудворда и Мэтью, что произошло нечто нехорошее.
– У нас побывал вор, – заявила миссис Неттльз, не дав хозяину дома заговорить первому. – Какой‑то человек забрался в комнату мистера Корбетта. Убегая, он сбил магистрата на пол.
– Чуть плечо мне не сломал, – добавил Вудворд.
– Вор? Вы его узнали? Что пропало?
– Лица я не видел, – сказал магистрат. – Но он, очевидно, украл золотую монету Мэтью.
– Монету, которую вы нашли в таверне Шоукомба?
Бидвелл слышал эту историю от Пейна после возвращения экспедиции.
– Да, сэр, – кивнул Мэтью.
– Должен сказать, я не удивлен! – Бидвелл сунул руку в миску с водой и протер измазанное сажей лицо. – Я понимаю, что расходящиеся слухи превратили одну монету в полный сундук сокровищ! И вполне понятно, что какой‑то бедный фермер решил составить себе состояние!
– Простите, сэр? – обратился Мэтью. – Гуд выдвинул теорию, что тот, кто это сделал, должен был быть у вас частым гостем, чтобы суметь преодолеть лестницу без содействия свечи. У вас много бедных фермеров бывало в гостях?
– Нет, конечно. Кроме, разумеется, Гаррика. Но он здесь был только дважды, второй раз на нашем обеде. – Он снова освежил лицо пригоршней воды. – Вы считаете, что этот вор был моим добрым знакомым?
– Как вероятность. В моей комнате не было фонаря. Этот человек вошел туда в темноте и был достаточно знаком с вашим домом, чтобы не нуждаться в освещении.
– Значит, слуга! – Бидвелл перевел взгляд на миссис Неттльз. – Вы уже осмотрели мою спальню?
– Да, сэр, осмотрела. Ваш ящик с монетами не тронули. Я также взяла на себя смелость проверить ваш кабинет. Насколько я могла определить, там тоже ничего не пропало. И – если позволите мне высказаться, сэр, – слуги знают, где стоит ваш ящик с монетами. В нем много голландского золота. – Она подняла брови. – Вы понимаете, что я хочу сказать, сэр?
– Мистер Бидвелл? – снова заговорил Мэтью, придя к некоторому заключению. – Тот, кто проник в ваш дом, бывал здесь до того, быть может, много раз. Я думаю, ему нужна была именно та монета, что находилась в моем владении. Он знал, что меня не будет в комнате. Он также знал, что магистрат спит очень крепко. Потому что это сказал ему я.
– Ты? 
– Да, сэр. Только в этой теории есть один дефект: учитель Джонстон не мог бы сбежать по лестнице.
Бидвелл уставился на него с раскрытым ртом. А потом засмеялся, словно осел заревел.
– Вот теперь, мальчик, ты показал свой истинный интеллект! – с явным ликованием произнес Бидвелл. – Учитель Джонстон – вор? Вбей в свою треснутую башку и замажь штукатуркой: этот человек не может пройти по ступеням, тем более пробежать! У него колено изуродовано – на случай, если ты не заметил!
– Я видел нечто, похожее на изуродованное колено, – спокойно ответил Мэтью. – Самого колена я не видел.
– Ах ты наглый костлявый выскочка! – осклабился Бидвелл. – Ты потерял и остатки того умишка, с которым приехал?
– Я только говорю вам, сэр, что я информировал учителя о крепости сна, в котором пребывал магистрат Вудворд.
– Ну так что ж, черт и все его дьяволы! И я сообщил то же самое Николасу Пейну, который спросил меня, где магистрат.
– А меня спросил мистер Уинстон, – сказала миссис Неттльз. – Я ему сообщила, что магистрат еще в постели.
– И миссис Неттльз тоже знала! – заржал Бидвелл. – По‑моему, она вполне могла сбить с ног взрослого мужчину, а по‑твоему как? – Он густо покраснел, когда понял, что сказал. – Извините, миссис Неттльз.
– Не за что, сэр. Моего дорогого покойного мужа я однажды выбросила в окно.
– Вот видите? – Бидвелл обратил пронизывающий взгляд на Вудворда. – Если это – самый способный клерк, которого вы смогли найти, мне жаль юридический мир!
– Он достаточно способный, – последовал весьма холодный ответ магистрата. – Несмотря на то что иногда ставит телегу впереди лошадей.
– На этот раз в его телеге не только лошадей нету, но даже и колес! – Бидвелл затряс головой – все это ему совершенно не нравилось. – Если удастся мне дожить до следующего года, я это чудом сочту! Эй, что это вы пьете?
– Ром, – ответил Вудворд.
– Там, где есть ром на одного, найдется и на двоих.
Бидвелл взял кружку у него из рук и осушил одним глотком.
– Есть еще одна вещь, – сказал Мэтью. Ему она вспомнилась, когда Бидвелл сказал насчет дожить до следующего года. – Доктор Шилдс.
– Да? Что именно? Он тоже был здесь с учителем, они шарили на пару?
– Он также осведомлялся о состоянии магистрата, и мистер Джонстон повторил ему то, что я сказал. Доктор попрощался и ушел сразу после мистера Джонстона.
– О, так у нас целая банда воров! Учитель, доктор Шилдс, мистер Пейн, Уинстон и миссис Неттльз! Страшная пятерка, я бы сказал!
– Насмехайтесь как хотите, – сказал Мэтью, – но я думаю, один из этих пятерых вошел в дом и украл мою монету.
– Не я! – резко заявила женщина. – Вы никак не можете иметь в виду меня! 
– Конечно, он имеет в виду вас! – заверил ее Бидвелл. – Если он может обвинить калеку в том, что тот сбежал в темноте по лестнице, так вполне может обвинить кого ему в башку взбредет!
– Это не был доктор. – Вудворд приложил руку к ушибленному плечу. – Тот, кто меня ударил, был высок. Футов шесть, не меньше. Возможно, великан. И двигался он быстрее змеи.
– Да, сэр, – слегка улыбнулся Мэтью. – А мы отбились от Шоукомба свечами против кинжалов, помните?
Вудворд понял его намек и опустил голову этак на дюйм. Бидвелл со стуком поставил кружку на ближайший стол.
– Я собираюсь пойти и доспать, сколько там осталось, и осмелюсь предположить, что много это не будет! – Он посмотрел прямо на Мэтью. – Где‑то через два часа рассветет. Надеюсь, ты будешь готов начать отбывать свой срок.
– Буду.
Бидвелл взял фонарь и сделал три усталых шага к лестнице. Вдруг он остановился и оглянулся. Его лицо казалось желтым в свете фонаря.
– Есть что‑то такое, что мне следует знать об этой монете?
Мэтью вспомнился разговор с Вудвордом, касающийся теории насчет того, что возле индейского поселка может располагаться лагерь испанских солдат. Но сейчас момент казался неподходящим для сообщения этих предположений Бидвеллу, поскольку тот в слишком взрывчатом настроении.
– Я вот о чем спрашиваю, – продолжал Бидвелл, – зачем кому‑то рисковать и лезть в мой дом ради одной золотой монеты?
– Я не знаю, – ответил Мэтью.
– И предположений нет? Чтобы у тебя да не было теории?
– В данный момент – нет.
– Мне кажется, – сказал Бидвелл напрямую, – что ты знаешь намного больше того, что хочешь сказать. Но я не буду настаивать, потому что не в настроении сейчас с тобой пререкаться. Доброй ночи, джентльмены.
Бидвелл пошел вверх по лестнице. Миссис Неттльз сухо пожелала оставшимся спокойной ночи – лицо ее превратилось в суровую маску, говорящую Мэтью, что он кровно обидел ее предположением, будто она могла быть этим вором, – и пошла по своим делам.
Вудворд дождался, пока они останутся одни, а потом тихо засмеялся.
– Но ведь теория‑то у тебя есть? У тебя насчет всего, что под солнцем, есть теория.
– Если вы имеете в виду, что мне всегда страстно хочется знать ответ на все «почему», то вы правы.
– На все «почему», – повторил Вудворд, и в голосе его звучала горечь. – Знание всех «почему» может убить человека, Мэтью. – Он поднес руку к горлу и потер его, разминая. – Иногда лучше не задавать слишком много вопросов. Ты этого еще не понял?
– Это не в моей натуре, сэр, – ответил Мэтью. Он не сомневался, что такое отношение Вудворда к «почему» связано с его прошлой жизнью в Лондоне.
– Ты молод, я стар. Вот в этом и вся разница. – Он испустил долгий и болезненный вздох. – Ладно, расскажи мне, что ты думаешь.
– Сегодня ночью, – тихо сказал Мэтью, – нас мог навестить испанский шпион. – Вудворд не отвечал, расчесывая комариный укус на щеке. – Эта монета может быть свидетельством испанского присутствия возле индейской деревни, где бы она ни находилась, – продолжал Мэтью, все так же понизив голос. – Шпион мог действовать из необходимости убрать ее из виду.
– Но все уже произошло. Бидвелл уже знал о монете. Да все здешнее население знало.
– Да, сэр, но – как мог бы сказать Бидвелл – дыру в днище корабля надо заделать, сколько бы воды уже ни набралось. Вор не ожидал помехи. Он мог надеяться, что я сочту, будто сам куда‑то задевал монету. Но убрать ее из виду – значило также отвлечь от нее внимание Бидвелла.
– И, конечно, – добавил Вудворд, – шпион не знал твоих подозрений.
– Именно так.
– Что же ты предполагаешь делать?
– Я предполагаю… отсиживать свой срок и записывать показания свидетелей. После этого я предполагаю выдержать плети, насколько мне удастся, и надеюсь, что не буду рыдать прилюдно и не обмочу штаны. Я предполагаю, что вам следует посетить доктора Шилдса и попросить у него лекарство.
– Мэтью, я тебе уже сказал, что я…
– Вы больны, сэр, – твердо сказал Мэтью. – И без медицинской помощи вам может стать хуже. Я не уступлю в этом вопросе.
Вудворд раздраженно фыркнул. Он знал, что этот юноша умеет быть упорен, как портовая дворняга, разгрызающая крабий панцирь.
– Ладно, – сдался он. – Я пойду к доктору.
– Завтра.
– Да, да, завтра.
– Ваш визит послужит двум целям, – сказал Мэтью. – Первая – поправить ваше здоровье. Вторая – кое‑что выяснить – очень осторожно, конечно, – насчет мистера Пейна, мистера Уинстона и учителя Джонстона.
– Учителя? Это не может быть он, Мэтью. У него изувечено колено!
– Мне хотелось бы знать, осматривал ли его когда‑нибудь доктор Шилдс.
– Ты обвиняешь моего собрата по Оксфорду, – предупредил Вудворд, поднимая голову. – Я считаю это оскорбительным!
– Я никого не обвиняю, сэр. Но мне хотелось бы знать историю учителя, точно так же, как историю мистера Уинстона и мистера Пейна.
– А историю самого доктора Шилдса?
– И ее тоже. Но я думаю, что доктор будет намного менее искренен относительно своей собственной жизни, так что здесь придется черпать из других источников.
– Ладно, все это хорошо, – сказал Вудворд, поднимаясь на ноги. – Тем не менее мы не должны забывать о нашей главной цели. Прежде всего нас интересует не шпион, а ведьма.
– Женщина, обвиненная в ведьмовстве, – поправил Мэтью. Чуть слишком твердо это прозвучало, и он счел нужным скорректировать собственный тон. – Сэр.
– Конечно. – Магистрат кивнул, веки у него слипались. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сэр. – Он уже был почти у двери, когда Мэтью под влиянием импульса решился сказать те слова, что слетели с его губ: – Магистрат! Кто страдает от боли, когда вы призываете Энн?
Вудворд остановился, будто налетел на стену. И застыл.
– Я совершенно случайно услышал. Но это было то, чего я никогда не слышал раньше, сэр. – Ответа не было. – Простите мою назойливость. Я должен был спросить.
– Нет, – сдавленно ответил Вудворд. – Нет, ты не должен был спрашивать. – Он не изменил позы, так и остался стоять спиной к юноше. – Это «почему» тебе следует оставить в покое, Мэтью. Запомни мои слова. Оставь его в покое.
Мэтью больше ничего не сказал. Он только проводил взглядом выходящего из гостиной магистрата – тот шел, будто аршин проглотил.
Вот так и кончилась эта ночь, принеся с собой новые вопросы – и ни одного ответа.

Глава 11

Небольшое, но очень важное чудо приветствовало Мэтью утром, когда он проснулся от настойчивого стука в дверь кулака Бидвелла: появилось солнце.
Да, не очень сильное и рискующее немедленно снова быть скрытым облаками ревнивого неба – но все равно солнце. Утренний свет, туманный золотистый блеск подвигнул всех петухов Фаунт‑Рояла зазвучать триумфальными фанфарами. Бреясь и одеваясь, Мэтью слушал, как петушиный оркестр состязается за первенство. Взгляд его скользнул на комод, туда, где лежала раньше испанская монета, и невольно пришла мысль, чьи это сапоги прошли по полу, чтобы ее украсть. Но сегодня главным было другое. И надо отвлечься от темы монеты и шпиона и полностью сосредоточиться на своей задаче – которая, в конце концов, и есть смысл его жизни.
Завтрак, состоящий из яиц, жареной картошки и кукурузного хлеба, наполнил живот Мэтью, и все это он запил чашкой крепкого чая. Вудворд вышел к столу поздно, глаза у него опухли, дышал он тяжело. Похоже было, что он либо совсем не спал остаток ночи, либо страдал снами, не давшими ему отдохнуть. Мэтью не успел заговорить, как Вудворд поднял руку и сказал надтреснутым голосом:
– Я обещал пойти сегодня к доктору Шилдсу и пойду. Как только мы допросим мистера Бакнера.
– Но вы же не одного свидетеля сегодня допросите? Завтра ведь воскресенье, я хочу сказать.
Бидвелл сидел во главе стола, и тарелка с его завтраком была уже пустая. Хотя Бидвелл немало устал после ночных событий, он был уже чисто выбрит, умыт и одет в коричневый костюм. Колечки роскошного парика спадали по плечам каскадом.
– Сегодня утром я буду допрашивать мистера Бакнера. – Вудворд уселся на скамью через стол от Мэтью. – Потом я пойду к доктору Шилдсу. Потом, если буду в должном виде для этой работы, после обеда я буду допрашивать мистера Гаррика.
– Хорошо, хорошо. Поскольку есть какой‑то прогресс, я уже удовлетворен.
– Я тоже должен быть удовлетворен прогрессом, – сказал Вудворд. – Моему организму не справиться с этими сельскими трапезами. – Он отодвинул тарелку, нагруженную едой, которую приготовила служанка к его прибытию, и, потянувшись к зеленому глиняному чайнику, налил себе чашку, которую осушил несколькими шумными глотками.
– Вам скоро станет лучше, – заверил его Бидвелл. – Солнце лечит все хворобы.
– Спасибо, сэр, но банальности мне неинтересны. Когда мы приедем в тюрьму, мы найдем там все, что нужно?
– Я велел, чтобы мистер Уинстон и мистер Грин приготовили все, что может вам понадобиться. И, должен сказать, нет никаких причин быть резким. Сегодня великий день в истории Фаунт‑Рояла, сэр.
– Не бывает великим день, связанный с убийством.
Вудворд налил себе вторую чашку и эту тоже осушил в несколько глотков.
Настало время ехать. Бидвелл объявил, что Гуд уже ждет перед домом с каретой, и пожелал им обоим, как он это сформулировал, «доброй охоты». Вудворд определенно чувствовал себя больным, покидая дом: кости горели, кожа стала холодной и липкой, горло вымостили изнутри пылающими булыжниками Ада. Он только и мог болезненно засасывать воздух, потому что ноздри заложило полностью. Но он должен делать свое дело и надеяться, что сегодня доктор Шилдс поможет облегчить этот дискомфорт.
Надвинулись облака, скрывая благословенное солнце, когда Гуд дернул вожжи и колеса кареты повернулись вперед. Но когда экипаж проезжал мимо источника, где две женщины уже набирали воду, лучи солнца выскользнули из плена и осветили поверхность. Вдруг на глазах у Мэтью источник засиял золотым восхитительным светом. Вершины дубов вокруг озерца осветила та же золотая иллюминация, и на миг Мэтью понял ту власть, которую имел Фаунт‑Роял над своими жителями: место, отвоеванное у дикой природы, огороженное и укрощенное, политое потом и слезами, обращенное к пользе чистой волей и мышцами человека. Это была мечта и проклятие – желание покорить дикую природу, придать ей форму топором и заступом. Многие погибли, возводя город, многие еще умрут, пока он станет большим портом. Но кто может устоять перед соблазном и вызовом этой земли?
В одной древней латинской книге по философии, вспомнил Мэтью, автор все размышления, мир и благочестие относил к Богу, к Дьяволу же были отнесены потребность человека идти вперед и покорять, разламывать и переделывать, вопрошать и тянуться к недостижимому.
Согласно этой философии, в Фаунт‑Рояле воистину действовал Дьявол. И в Мэтью тоже, несомненно, действовал Дьявол, ибо вопрос «почему» вырастал из корня древа запретного плода. Но чем бы была эта земля – и этот мир – без такого вопроса? Где была бы она без всех этих инстинктов и потребностей – кто‑нибудь мог бы их назвать семенами Дьявола, – которые побуждают человека желать большего, чем дал ему Бог?
Набежали облака, солнце вновь скрылось. Мэтью поднял глаза и увидел лоскутки голубизны на сером фоне, но они утончались, уменьшались. Через секунду облака восстановили на небе свое господство.
– Вот тебе и целебные свойства солнца, – сказал Вудворд. От обугленных развалин вчерашней фермы еще шел дым.
Вдоль улицы Истины сильно тянуло гарью. Вскоре Гуд натянул вожжи и остановил карету перед тюрьмой. Там ждал рыжебородый, рыжеволосый, гигантский мистер Грин, а с ним – мистер Уинстон.
– Ваши желания исполнены, – сказал Уинстон, стремясь быть приятным. – Я даже ради этого дела дал мой собственный стол и мою Библию.
Грин провел всех внутрь. Мэтью с облегчением обнаружил, что Ноулза уже отпустили и он покинул эту тюрьму. Люк в крыше был открыт и пропускал внутрь сероватый свет, к тому же Грин зажег несколько фонарей и повесил их на крюках. В самой последней камере все так же скорчилась на соломе женщина, обернув себя мешковиной.
– Вот здесь вы будете, – прогудел Грин, открывая камеру напротив той, где сидел Ноулз. В ней была настелена свежая солома. В углу стояли два ведра, одно пустое, другое до краев налитое чистой водой. В центре камеры расположился стол, кресло и Библия в кожаном переплете (чтобы на ней клялись говорить правду) и еще – кресло с удобной синей подушкой. Перед столом находился табурет для свидетеля. Справа от места магистрата находился второй набор из стола и стула, поменьше, – взятый, как предположил Мэтью, из школы, а поверх него – книга для записей и прямоугольная деревянная шкатулка. Сразу же открыв ее, Мэтью нашел внутри толстую пачку пожелтелой бумаги, чернильницу с черными чернилами, три пера, небольшую щеточку и квадратный лоскут плотной материи для вытирания чернильных сгустков с письменных принадлежностей.
– Вас это удовлетворяет? – спросил Уинстон, ожидавший на пороге камеры, пока Мэтью осматривал письменные приборы, а магистрат исследовал твердость подушки ладонью.
– Я думаю, что да, – решил Вудворд. – Одна только просьба: я бы хотел чайник с чаем.
– Да, сэр, я распоряжусь.
– Большой чайник, если можно. На три чашки.
– Разумеется. Мистер Пейн пошел привести Джеремию Бакнера, он вскоре вернется.
– Очень хорошо.
Вудворд пока еще не хотел садиться, и обстановка ему не нравилась. За всю свою карьеру ему никогда не приходилось работать в подобных условиях.
Послышался шелест соломы, и они с Мэтью увидели, что Рэйчел Ховарт прервала свой отдых. Она встала посреди камеры, закрыв голову и лицо капюшоном.
– Вам не о чем тревожиться, мадам, – сказал Вудворд. – Ваш судебный процесс скоро начнется.
Она промолчала, но Мэтью ощутил, что она вполне осознает все приготовления.
– Чтобы не мешать, слышите? – предупредил Грин. – Мистер Бидвелл разрешил мне, если надо будет, вас связать и рот заткнуть!
Она издала звук, который можно было принять за желчный смех.
– А ты меня не боишься? Я тебя могу превратить в лягушку и ногой наступить!
– Слыхали? – Грин посмотрел расширенными глазами на Вудворда, на Уинстона, опять на Вудворда. – Она мне угрожает!
– Спокойнее, – сказал Вудворд. – Пока что она просто разговаривает. – Он возвысил голос, обращаясь к женщине. – Мадам, я бы сказал, что заявления о таких возможностях не облегчают вашего положения.
– Моего положения? Какое уж тут положение! – Она подняла руки, сдвинула капюшон, и свирепая красота ее лица предстала миру. Черные волосы грязны и перепутаны, желтые глаза горят пламенем. – Оно уже безнадежно! Куда уж дальше?
– Придержи язык! – заорал Грин, но Мэтью показалось, что громкостью он хочет возместить недостаток чего‑то другого.
– Ничего, все в порядке. – Магистрат подошел к решетке и всмотрелся в лицо женщины. – В моем суде вы имеете право высказать свое мнение. В пределах разумного, конечно.
– Здесь ничего нет разумного, сплошное безумие! И здесь не суд!
– Здесь суд, потому что таково мое распоряжение. Что же касается безумия, то я здесь, чтобы положить ему конец. Я буду допрашивать свидетелей, обладающих некоторым знанием о ваших действиях, и в ваших же интересах не пытаться превращать этот процесс в клоунаду.
– В клоунаду, – повторила она и снова засмеялась. Но огонь в ее глазах несколько утих от рассудительного тона магистрата. – Почему сразу не приступить к делу и не объявить меня виновной? Повесить, или сжечь, или что там еще. Справедливого суда мне в этом городе не видать.
– Напротив. Я клялся перед законом добиться именно справедливого суда. Мы проводим процесс здесь, поскольку мой клерк был приговорен к трем суткам…
– Вот как? – Ее взгляд остановился на Мэтью. – Вас объявили колдуном?
– Трем суткам тюрьмы, – повторил Вудворд, вставая между клерком и женщиной, – за преступление, которое вас не касается. Если бы я не был заинтересован в справедливом суде над вами, я бы велел запереть вас где‑нибудь в другом месте. Но я желаю, чтобы вы присутствовали и слышали обвинения, как повелевает Английский Закон. Это, однако, не значит, – Вудворд поднял палец, подчеркивая важность своих слов, – что вам будет дозволено говорить в процессе допроса. – Ему пришлось остановиться и прочистить воспаленное горло от ощущения ровного и густого потока слизи. Не обойтись без терпкости чая, если он хочет доработать этот день до конца. – Ваше время говорить придет позже, и вам будут предоставлены все необходимые возможности, чтобы опровергать, объяснять или защищать себя иными способами. Если же вы решите пойти по пути нарушения порядка, вы будете связаны и приведены к молчанию кляпом. Если, когда настанет ваше время говорить, вы решите выбрать основой своей защиты молчание, это ваше право. Итак: мы пришли к пониманию?
Она смотрела на него и молчала. Потом последовал вопрос:
– Вы в самом деле магистрат?
– Да, я магистрат.
– Откуда?
– Из Чарльз‑Тауна. Но раньше я много лет служил судьей в Лондоне.
– У вас есть опыт процессов над ведьмами?
– Нет, такого опыта у меня нет. Но у меня большой опыт судов по делам об убийстве. – Он едва заметно улыбнулся. – Все известные мне юристы, у которых есть опыт процессов над ведьмами, сейчас либо пишут книги, либо выступают с лекциями.
– Это то, чего вы надеетесь достичь?
– Мадам, я надеюсь найти истину, – ответил Вудворд. – Это моя единственная выгода.
– А где же тогда Бидвелл? Он не присутствует?
– Нет. Я дал ему инструкции не приближаться.
Она склонила голову набок. Глаза ее были все так же прищурены, но Вудворд видел, что эти сведения притушили ее угли.
– Позволите? – Уинстон попытался обратить на себя внимание магистрата. – Я пойду принесу ваш чай. Как я уже сказал, Николас вскоре вернется с мистером Бакнером. Три чашки, вы говорили?
– Три. Для меня, моего клерка и свидетеля… погодите! Пусть будет четыре – еще чашка для мадам Ховарт.
– Тут тюрьма, а не светский раут! – возмутился Грин.
– Сегодня здесь суд, – ответил ему Вудворд. – Мой суд, и я буду его вести так, как сочту нужным. К концу дня он снова станет тюрьмой. Четыре чашки, мистер Уинстон.
Уинстон вышел, не говоря больше ни слова, но Грин продолжал покачивать рыжей гривой и неодобрительно бормотать. Магистрат, более не обращая на него внимания, сел за свой стол. Точно так же Мэтью занял позицию клерка. Он вытащил из ящичка лист бумаги, положил перед собой, встряхнул чернильницу, взбалтывая чернила, и открыл ее. Выбрав перо, он обмакнул кончик и начертил несколько кружков, чтобы почувствовать инструмент. Он по опыту знал, что перья хоть и выглядят одинаково, среди них есть более подходящие для письма и менее подходящие. Это, как он тут же обнаружил, оказалось негодным. Слишком широкий кончик, и расщеплено неровно – чернила сходили с него кляксами и каплями, но не ровным течением. Мэтью сломал его пополам и бросил на пол, потом выбрал другое перо. Это было получше: кончик обточен аккуратнее, чернила текли достаточно хорошо, но оно само было настолько кривое, что руку сведет еще на первом часу работы.
– Ужасно, – сказал Мэтью, но решил не ломать второе перо, не испытав третьего. Его привычные перья – те, что лежали в кожаном футляре, пропавшем в таверне Шоукомба, – были точнейшими приборами, требовавшими для работы лишь легчайшего касания. Он затосковал по ним, когда проверил третье и нашел, что это худшее во всем наборе – с трещиной посередине, от которой чернила заливали верх пера. Его Мэтью сразу сломал и, таким образом, связал свою судьбу с тем, что обещало судороги в руке.
– Инструменты не подходят? – спросил Вудворд, пока Мэтью для пробы писал несколько строк по‑латыни, по‑французски и по‑английски на грубой шероховатой бумаге.
– Придется мириться с тем, что есть. – На бумаге остались несколько чернильных клякс, и Мэтью ослабил нажим. – Это подойдет, когда я к нему приноровлюсь.
Через несколько минут в тюрьму вошел Николас Пейн с первым свидетелем. Джеремия Бакнер шагал медленно и неуверенно, даже с помощью трости. Борода его, скорее совершенно белая, чем седая, свисала на грудь, а то, что осталось от снежных волос, болталось вокруг высохших плеч. Он был одет в слишком свободные коричневые бриджи и линялую рубаху в красную клетку. И Вудворд, и Мэтью встали, выражая уважение к возрасту, пока Пейн помогал старику перебраться через порог. Слезящиеся карие глаза Бакнера отметили присутствие Рэйчел Ховарт, и он слегка отпрянул, но позволил Пейну усадить себя на табурет.
– Все в порядке, – сказал он, даже скорее выдохнул сквозь зубы.
– Да, сэр, – ответил ему Пейн. – Магистрат Вудворд не позволит причинить вам вред. Я подожду на улице, чтобы отвести вас домой, когда вы здесь закончите.
– Все в порядке.
Старик кивнул, но глаза его постоянно обращались на ту, что была в соседней камере.
– Где мне прикажете быть, магистрат? – спросил Грин с довольно заметной язвительностью.
– Вы тоже можете подождать снаружи. Я попрошу вас вернуться, если в том будет необходимость.
Пейн и Грин вышли, и Бакнер поставил трость так, чтобы на нее опереться. Он нервно сглатывал слюну, потирая пальцы. Лицо у него было изможденное, испещренное пигментными пятнами старости.
– Мы готовы начать? – спросил Вудворд у Мэтью, и клерк, окунув перо в чернила, кивнул.
Первым делом Вудворд встал и поднес Бакнеру Библию, велев положить на нее правую руку и поклясться перед Богом, что будет говорить правду. Бакнер поклялся, и Вудворд отложил священную книгу в сторону и сел в кресло.
– Пожалуйста, ваше полное имя и возраст – для протокола.
– Джеремия Бакнер. В августе мне будет шестьдесят восемь лет.
– Благодарю вас. Мистер Бакнер, сколько времени вы являетесь жителем Фаунт‑Рояла?
– С тех пор, как его стали строить. Пять лет, мне помнится.
– Вы фермер, я не ошибаюсь?
– Я был фермером. Мой сын привез сюда меня и Пэшиенс, чтобы мы с ними жили. Он тут фермерством занимался. Только ничего хорошего не вышло. Они с Лизабет два года назад уехали и мальчиков забрали. Приедут и заберут нас, как только устроятся.
– Благодарю вас, сэр, – сказал Вудворд. – Итак, вы с вашей женой занимаете ферму? На какой улице?
– Трудолюбия.
– И какой у вас источник дохода?
Бакнер облизнул губы.
– Мы с Пэшиенс живем добротой наших сограждан, сэр. Наша ферма ничего не стоит. Крыша над головой, вот и все. Но когда Эзра за нами приедет, мы все выплатим. В этом я тоже клянусь на Господней Книге. Он мне письмо прислал, почтальон привез из Чарльз‑Тауна. Говорит, что ищет хорошую землю где‑нибудь в Виргинии.
– Понимаю. Теперь, я полагаю, вы хотите сделать обвинение относительно мадам Ховарт?
– Ну… – Бакнер бросил быстрый взгляд за прутья следующей камеры.
– Сэр? – сурово обратился к нему Вудворд. – Будьте добры смотреть на меня и ни на кого больше. Если вы хотите высказать обвинение, то сейчас самое время.
Мэтью ждал в наступившем молчании, занеся перо. На бумаге было уже записано все, произнесенное к данному моменту, начерчено кодами сокращенных слов, аббревиатур и алфавитных мнемоник собственного изобретения Мэтью.
Бакнер уставился на пол. На виске забилась голубая жилка. С явным усилием он открыл рот и заговорил:
– Она… ведьма… она приходила ко мне. Ночью. Она пришла… голая она была. И у нее была… змея была вокруг шеи. Черная змея, а глаза желтые. Как у нее. Она подошла ко мне, стала точно в ногах кровати, а Пэшиенс спала рядом.
– Вы говорите о Рэйчел Ховарт?
– Это она и была.
– У тебя записано? – спросил Вудворд у своего клерка, хотя это был лишний вопрос – он знал умение Мэтью. Мэтью только угрюмо кивнул и снова обмакнул перо.
– Мне можно сказать? – резко спросила Рэйчел.
– Нет, нельзя! – Ответ прозвучал еще резче. – Я вам говорил, что не потерплю нарушений порядка в моем суде!
– Я только хотела бы сказать, что я…
– Мадам!! – Вудворд крикнул, и горло тотчас же уплатило за это свою цену. – Еще одно слово – и я прикажу принести кляп!
Все это Мэтью тоже записал. Сейчас он посмотрел на нее, перо застыло у конца буквы, и он тихо сказал:
– Было бы разумно сейчас ничего больше не говорить. Поверьте мне.
Она было уже раскрыла рот, чтобы проверить волю магистрата, но отказалась от своего намерения. Вудворд ждал, стиснув кулаки у бедер, сжав зубы. Рэйчел Ховарт медленно закрыла рот и села на скамью.
Вудворд снова обратил все свое внимание на Бакнера.
– Когда произошло это событие? Было оно до или после убийства Дэниела Ховарта?
– После. Дэниела тогда уже неделю как похоронили или две, потому что, помнится, было это в начале февраля.
– Хорошо. Тогда расскажите мне, так ясно, как помните, что именно произошло.
– Да, сэр. – Бакнер секунду помолчал, восстанавливая все в уме, склонив голову. – Ну… я уже не так хорошо помню, как бывало когда‑то, но это такая вещь, что не забудешь. Мы с Пэшиенс пошли спать как обычно. Она потушила лампу. Потом… не знаю, сколько времени прошло, я услышал, меня зовут по имени. Я тогда открыл глаза. Было темно и тихо. Я ждал, слушал. Тихо‑тихо, будто во всем мире никаких звуков, кроме моего дыхания. А потом… меня снова позвали по имени, и я посмотрел туда, в изножие кровати, и там ее увидел.
– При каком свете, если света не было? – спросил Вудворд.
– Ну, я сам ломал голову, но ответить не могу. Окна были заставлены, потому что здорово холодно было на улице, так что это не был свет луны. Но она там стояла, это точно. Я ее видел, вот как вас сейчас.
– Вы уверены, что это была Рэйчел Ховарт?
– Уверен.
Вудворд кивнул, глядя на собственные руки, лежащие на столе.
– Что же происходило дальше?
– Я напугался чуть не до потери сознания, – сказал Бакнер. – Любой бы испугался. Я стал было будить Пэшиенс, но тут эта женщина – та ведьма – сказала, что не надо. Сказала, что если я разбужу Пэшиенс, то очень пожалею.
– Но ваша жена не проснулась от голоса мадам Ховарт?
– Нет, сэр. Я тут сам голову ломал, но ума не приложу, как это вышло. Пэшиенс спала, как обычно. Единственное, что я могу придумать, – это что ведьма ее заколдовала.
Мэтью услышал, как женщина возмущенно фыркнула. Его подмывало поднять голову и поглядеть на нее, но перо требовало полной сосредоточенности.
– Хорошо. Что было потом?
– Ведьма… она сказала, чтобы я никому не говорил. Сказала, что если я проболтаюсь кому, то того убьет на месте. И еще сказала, что я через две ночи должен встретиться с ней в саду за моим домом, сказала, чтобы я там был от полуночи до двух, и она меня найдет.
– Вы сказали, что мадам Ховарт была голой?
– Да, сэр, без единой нитки.
– Но у нее змея была вокруг шеи?
– Да, сэр. Черная такая, а глаза желтые.
– Вы заперли двери и окна перед тем, как лечь спать?
Бакнер кивнул.
– Заперли. Привычки такой не было, но… когда тут Дэниела Ховарта убили и преподобного Гроува… Пэшиенс спокойнее было, когда после заката двери и окна запирались.
– Таким образом, по вашей оценке, не существовало земного способа для Рэйчел Ховарт проникнуть в ваш дом?
– Я, сэр… в общем, когда она ушла, я зажег фонарь и осмотрел все щеколды. Все были заперты. Пэшиенс проснулась и спросила, что это я делаю. Мне пришлось соврать, сказать, что проснулся от лая какой‑то собаки. Она снова заснула, а я уже глаз не сомкнул.
– Понимаю вас, – сказал Вудворд. – Тогда скажите мне вот что: как именно мадам Ховарт покинула ваш дом?
– Не знаю, сэр.
– Вот как? Вы не видели ее ухода?
– Как только она мне сказала, чтобы я приходил на встречу с ней… так ее и не стало. Не то чтобы в воздухе растаяла, как вроде бы призраку положено. А просто вот она была – и вот ее нету.
– И вы немедленно зажгли фонарь?
– Думаю, что да. Может быть, минута прошла или две. Я как‑то не очень хорошо помню, что я делал, когда она ушла. Наверное, я еще был тогда заколдован.
– Гм… магистрат?
От этого голоса Мэтью вздрогнул, и перо соскочило на две строчки ниже. Пришлось его возвращать на место.
– Да! – сердито бросил Вудворд в сторону входной двери. – В чем дело?
– Я принес ваш чай, сэр.
Уинстон держал плетеную корзинку с крышкой. Он вошел в камеру, поставил корзинку на стол магистрата и открыл. Там были белый глиняный чайник и четыре чашки, три из той же белой глины, но четвертая – красновато‑коричневая.
– С наилучшими пожеланиями от миссис Лукреции Воган, – сказал Уинстон. – Пирожки, кексы и чай она продает в собственном доме, который неподалеку на улице Гармонии, но сейчас она любезно согласилась заварить этот чайник бесплатно. Я, однако, счел своим долгом известить ее, что ведьма тоже будет пить чай, в силу чего миссис Воган просила мадам Ховарт воспользоваться темной чашкой, чтобы потом ее можно было разбить.
– Да, конечно. Спасибо.
– Могу я быть еще чем‑нибудь вам полезен? Мистер Бидвелл предоставил меня в ваше полное распоряжение.
– Нет, ничего не нужно. Вы можете идти, и спасибо за помощь.
– Да, сэр. Гм… еще одно: миссис Воган просила бы, чтобы мадам Ховарт сама разбила чашку, и она просит вас собрать осколки и вернуть ей.
Вудворд нахмурился:
– Могу я спросить зачем?
– Я не знаю, сэр, просто она так просила.
– Что ж, хорошо.
Вудворд подождал, пока Уинстон вышел, потом взял чайник из корзины и налил себе чашку. Почти всю ее он выпил сразу, чтобы успокоить горло.
– Чаю? – предложил он Бакнеру, но фермер отказался. Мэтью взял чашку аккуратно, чтобы не пролить на бумаги.
– Мадам Ховарт? – окликнул женщину Вудворд. – Я бы счел себя невоспитанным, если бы не предложил вам чашку чаю.
– Его Лукреция Воган заваривала? – мрачно спросила она. – Интересно, не отравлен ли он.
– Мне случалось пить такой, о котором я мог бы поклясться, что он нечист, но этот вполне хорош. Я бы позволил себе предположить, что вы давно уже чаю не пробовали. – Он налил в темную чашку и протянул ее Мэтью. – Передай это через решетку, пожалуйста.
Мэтью встал, и женщина поднялась со скамьи и подошла. Тут же Мэтью оказался с нею лицом к лицу, и неотразимые янтарные глаза глянули на него в упор. Густые черные кудри падали на лоб, и Мэтью заметил крошечные капли испарины, блестящие на верхней губе из‑за влажной жары в тюрьме. Он увидел пульс, бьющийся в ложбинке ее горла.
Он протолкнул чашку – она едва пролезла, но все же кое‑как оказалась с той стороны решетки. Женщина протянула руку, и на миг их пальцы соприкоснулись. Ощущение жара от ее тела как степной пожар ударило по коже Мэтью, вспыхнуло вдоль нервов руки. Он выпустил чашку и отдернул руку. Сам он не знал, что выражало в этот миг его лицо, но женщина глядела на него с любопытством и интересом. Он резко повернулся к ней спиной и сел на место.
– Продолжим, – предложил Вудворд. – Мэтью, прочти мне последний вопрос и ответ, будь добр.
– Вопрос был такой: «И вы немедленно зажгли фонарь?» Мистер Бакнер ответил: «Думаю, что да. Может быть, минута прошла или две. Я как‑то не очень хорошо помню, что я делал, когда она ушла. Наверное, я еще был тогда заколдован».
– Хорошо. Мистер Бакнер, вы в тот день известили свою жену о том, что произошло?
– Нет, сэр, не известил. Я боялся, что, если я скажу, проклятие ведьмы убьет ее на месте. И никому не сказал.
– Через две ночи вышли ли вы в сад в предписанное время?
– Да, сэр. Между полуночью и двумя, как велела ведьма. Я вылез из кровати медленно и тихо, как только мог. Не хотел, чтобы Пэшиенс услышала и проснулась.
– А когда вы вышли в сад, что произошло после этого? Вудворд отпил из вновь наполненной чашки чаю и ждал ответа.
Вопрос явно взволновал Джеремию Бакнера, поскольку фермер неловко заерзал на табурете и закусил губу.
– Сэр? – наконец сказал он. – Я… я бы покорнейше просил… об этом не говорить…
– Если это связано с мадам Ховарт, я вынужден настаивать, чтобы вы рассказали. – Бакнер снова поерзал и пожевал губу, но ничего не сказал. – Я напомнил бы вам, что вы дали присягу на Библии, – сказал Вудворд. – Кроме того, здесь обитель закона, такая же, как любой суд в Чарльз‑Тауне. Если вы боитесь за свою безопасность, позвольте вам напомнить, что решетки здесь крепкие и мадам Ховарт не дотянется до вас.
– Стены в моем доме тоже крепкие, – буркнул Бакнер. – Но через них же она пролезла?
– Вы по собственной доброй воле пришли свидетельствовать?
– Да, сэр.
– Тогда ваше свидетельство будет неполным, если вы не ответите на мои вопросы. Мне нужно знать, что произошло в саду.
– О Боже! – тихо произнес Бакнер – это была мольба дать ему силы.
Он склонил голову, уставился в пол, и когда снова поднял лицо, на нем блеснули при свете лампы капли пота.
– Я вышел в сад, – начал он. – Ночь была холодная, тихая. Я вошел и тут же услышал… женский смех и еще какой‑то звук. Что‑то вроде как животное, будто… хрюканье.
Он замолчал, голову его снова опустилась.
– Продолжайте, – велел Вудворд.
– Ну… я пошел туда, на звук. Туда, вглубь. Помню, остановился оглянуться на дом. Мне казалось, я от него ужасно далеко ушел. Потом пошел снова, пытался найти эту женщину. И нескольких минут не прошло, как нашел. – Бакнер запнулся, сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами для продолжения. – Она там лежала на спине, под яблоней. Лежала, ноги широко развела, будто хотела расколоться снизу посередине. А на ней был… вот тот, кого я видел. Он на нее наваливался, будто копье всаживал. И каждый раз вот так хрюкал, когда опускался, а у нее глаза были закрытые, и она смеялась.
– Тот, кого вы видели? – переспросил Вудворд. – Что же именно вы видели?
Бакнер посмотрел прямо в глаза магистрата, челюсть у него отвисла, и пот катился по лбу.
– Это было что‑то… похожее на человека, только… у него была темная шкура, кожистая такая. Лица я не разглядел… не хотел разглядывать. Но он был здоровенный. Таких тварей я никогда в жизни не видал. Он так и колотил по ней. Женщина широко расставила ноги, а он сверху на нее падал, а она смеялась. Я видел, как шевелится у него спина… как вроде какие‑то шипы вдоль всего хребта. И тут он вдруг выбросил голову в сторону и так жутко застонал, и женщина тоже закричала. Он с нее встал и был… ну, семь или восемь футов ростом. – Бакнер остановился. Глаза у него остекленели. – Я видел, женщина была вся в крови, там, в тайных местах. Зверюга отодвинулась, и тут… тут из сада еще одна тварь вышла и встала на колени рядом с нею.
– Что это было?
Вудворд зажал в пальцах чашку, ладонь его стала влажной.
– Не знаю. С белыми волосами и лицом младенца. Только это был кто‑то вроде карлика, и кожа вся серая и сморщенная, как у дохлой рыбы. Он встал рядом с ней на колени, потом наклонил голову, а потом… потом из пасти у него вылез страшный длинный язык, и… – Бакнер замолчал, крепко зажмурился и замотал головой. – Не могу сказать, – прохрипел он. – Не могу!
Вудворд сделал глоток и поставил чашку на стол. Он сдерживался, чтобы не глянуть в сторону Рэйчел Ховарт. Слышно было, как Мэтью собрался и был готов записывать дальше.
– Вы должны, – мягко напомнил Вудворд.
Бакнер испустил звук, похожий на всхлип. Грудь его дрожала. Он взмолился:
– Я буду проклят, буду гореть в Аду за эти картинки у меня в голове!
– Вы действуете как добрый христианин, сэр. Вы были зрителем этого греха, не его участником. Я прошу вас продолжать.
Бакнер вытер рот рукой, пальцы мелко дрожали. Цвет его кожи стал серым, черные впадины легли под глазами. Он сказал:
– Этот карлик… он был похож на младенца. Белые волосы. Падший ангел, я тогда подумал. Весь съежился, когда был брошен в Бездну. Я видел, как у него вылез язык… мокрый, блестящий, как сырое мясо. А потом… потом этот язык полез внутрь женщины. В ее окровавленные тайные места. Она дергалась и вопила, а этот язык шевелился у нее внутри. Я хотел закрыть лицо, но не мог даже руками шевельнуть. Я должен был стоять и смотреть. Как будто… как будто меня кто‑то заставлял стоять и смотреть, а я хотел только спрятать лицо и взмолиться, чтобы Бог избавил меня от этого зрелища. – Голос его сел, и на секунду Вудворд испугался, что старик сейчас разрыдается. Но Бакнер сказал: – А потом эта тварь… она убрала язык обратно, весь в крови. Кровь с него капала. А эта женщина радостно улыбалась, как новобрачная.
– Мэтью? – Горло у Вудворда так свело, что даже говорить разборчиво приходилось с усилием воли. – Ты записываешь?
– Чтобы такое не записать, – сухо ответил Мэтью, – надо быть глухим.
– Да, конечно. Что ж, я уверен, что это новая ступень в твоей карьере секретаря суда. – Вудворд рукавом стер с лица испарину. – Для меня это воистину открывает новую дверь, которую я предпочел бы держать на запоре.
– Там был еще один, – сказал Бакнер. – Такой, который был сразу и женщина, и мужчина.
Ни Вудворд, ни Мэтью не шевельнулись и не сказали ни слова. В тишине слышалось только хриплое дыхание Вудворда. Впрочем, нет – через открытый люк долетало далекое карканье вороны. Мэтью обмакнул перо в чернильницу и ждал.
– Да не будет никем сказано, – хрипло произнес магистрат, – что мы, ведя допрос, не перевернули все камни, невзирая на то что может под ними обнаружиться. Расскажите нам об этом третьем существе, мистер Бакнер.

Глава 12

Глаза Бакнера блестели, будто встающие перед мысленным взором образы выжигали из них зрение.
– Оно вышло из сада, когда этот карлик ушел, – вспомнил он. – Я поначалу принял его за голую женщину. Только повыше прочих женщин и страшно худую. Она – или оно – была с черными длинными волосами. Не помню, черными или темными. У нее были сиськи, я это явственно видел. А потом я увидел, что у него еще есть, и чуть не упал. – Бакнер подался вперед, жилы выступили на шее. – Два камня и целый ярд. Прямо там, где у женщин корзинка. Этот ярд уже был готов к делу, и ведьма, когда это увидела, так заулыбалась, что у меня сердце застыло. А эта тварь легла рядом с нею, и она стала… стала вылизывать палку этой твари.
– Кого вы имеете в виду под словом «она»? – спросил Вудворд.
– Ее. Вон, в камере. Ведьму. Рэйчел Ховарт.
– Хорошо. – Вудворд снова стер пот со лба. Стены тюрьмы будто смыкались над ним. Единственной в буквальном смысле слова отдушиной был люк в потолке, где виднелся квадрат серых туч. – Продолжайте.
– А потом… потом было еще больше греха и безобразия. Ведьма перевернулась, встала на четвереньки, и стало видно, что у нее сзади. Тогда этот полумужчина‑полуженщина взялся за свой шпиль и залез на нее сверху. Я видел… такое видел, чего ни один христианин видеть не должен, сэр. Я вам точно говорю, в жизни я повидал виды, но в голове у меня все было в порядке. А теперь нет. Спросите мою Пэшиенс. Она вам скажет, я теперь ни к чему не пригоден.
– Это создание – полумужчина‑полуженщина – продвинуло в мадам Ховарт свой пенис?
– Да, сэр. Эта штука запихнула свой ярд сзади.
– Не будем вдаваться в такие подробности, – сказал Вудворд с побелевшим лицом. – Что за этим воспоследовало?
– Вос… что, сэр?
– Воспоследовало. Что случилось после того, как это создание… – Вудворд помолчал, подыскивая подходящее слово, – завершило свое дело?
– Оно с нее слезло и пошло себе. А ведьма встала и начала одеваться. И тут вдруг кто‑то назвал меня по имени, прямо над ухом, и я повернулся посмотреть, кто это.
– И вы увидели?
– Ну… я сильно был напуган. Там за мной стоял какой‑то человек… и у него будто и лица не было. Только рот… это я помню. И он сказал: «Джеремия Бакнер, беги домой». И все. Наверное, я так и сделал, потому что следующее, что помню, это что лежу в кровати, весь в поту, и трясусь. Пэшиенс крепко спала, наверное, завороженная. Помню, петух закричал, и тогда я понял, что демоны ночи ушли.
– В это утро вы рассказали своей жене, что случилось?
– Нет, сэр. Мне было стыдно рассказывать Пэшиенс такие вещи. И еще я очень боялся, что ведьма убьет ее за то, что слышала. Я никому ничего не рассказал, даже когда услышал, что Элиас Гаррик видал. Потом мне Лестер Крейн говорил, что Стивен Дантон тоже такое видел – три твари с ведьмой, только они свои мерзости творили в доме, где жила до этого семья Пул, рядом с фермой Дантона. И я все равно держал язык за зубами.
– Что заставило вас переменить решение и сообщить о том, что вы видели? – спросил Вудворд. – И кому вы об этом рассказали?
– Я решил… после того, как нашли кукол в доме ведьмы. Я пошел прямо к мистеру Бидвеллу и все ему рассказал.
– Мне следует поговорить с мистером Дантоном, – сказал Вудворд Мэтью. – Отметь, пожалуйста, у себя.
– Не получится, – ответил Бакнер. – Он забрал всю свою семью и уехал два месяца назад. И дом Дантона после этого сгорел. А Лестер Крейн со своим выводком примерно тогда же собрал вещи.
Вудворд на минуту замолчал, приводя мысли в порядок.
– Вы знали Дэниела Ховарта?
– Да, сэр.
– Что он был за человек?
– Ну, молодой он был. Лет сорок, может, сорок пять. Большой такой. Его чтобы завалить, действительно нужен был демон, это я вам точно говорю!
– Вам выпадали случаи видеть мистера Ховарта вместе с женой?
– Да нет, не много. Дэниел был сам по себе. Не слишком общительный.
– А его жена? Она была общительна?
– Ну… тут не мне судить. Дэниел вот с этой женщиной были здесь года три. У него был приличный кусок земли, купил он его у голландца по имени Нидекер. У того голландца жена умерла родами, ребенок тоже не выжил, так он и решил все бросить. Дэниел был всегда такой спокойный. И ничего ему ни от кого не было надо вроде как. – Бакнер пожал плечами. – А женщина… ну, она, может, и хотела быть общительной, да только всегда выходила суматоха.
– Суматоха? Какого рода?
– Да вы на нее посмотрите, сэр. Если сможете вынести после того, что я вам рассказал. Она же помесь ниггера с испанцем. Вы захотели бы с ней сидеть на одной скамье в церкви?
– Ведьма ходила в церковь? – приподнял брови Вудворд.
– Пока не ударилась в ведьмовство, – пояснил Бакнер. – Она ходила два или три воскресенья. И никто рядом с ней не садился. От них, от португашек, вонь идет.
– То есть ее появление в церкви не приветствовалось?
– Да никто ей не мешал делать что хочет. Кто бы стал не пускать ее в дом Отца Нашего? Я только помню, как когда она в последний раз показалась там, кое‑кто – я помню кто, только не скажу, – запустил в нее перед входом тухлым яйцом. Прямо в голову, сбоку. И знаете, что она сделала?
– Что?
– Села прямо на скамью как есть – с грязными волосами, с этой вонью, со всем – и не шевельнулась, пока преподобный Гроув не сказал последнее «Аминь» часа через четыре. Конечно, он малость поспешил – воняло‑то в церкви будь здоров.
Краем глаза Мэтью заметил шевеление. Он поднял глаза, когда кончил записывать, – и увидел, что Рэйчел Ховарт стоит возле решетки, стиснув зубы, и на лице ее можно прочесть одну лишь свирепость. Правая рука женщины взметнулась в воздух – яростный жест, который заставил Мэтью крикнуть:
– Магистрат!
От одного этого крика у Вудворда могли вылететь остатки волос на голове. Он резко обернулся, а Бакнер издал сдавленный крик ужаса и поднял руку, защищая лицо от несомненного для него удара сатанинского пламени.
С громким треском рука женщины ударилась в решетку. Осколки темной красновато‑коричневой чашки упали на солому. Мэтью увидел в пальцах женщины ручку от чашки – остальное было разбито вдребезги.
– Я допила чай, – сказала Рэйчел. Разжав пальцы, она уронила последний фрагмент на пол, внутрь камеры. – В таком виде хотела Лукреция Воган ее получить?
– Да, в таком. А тебе, Мэтью, спасибо, что помог мне облегчить пузырь. Не мог бы ты теперь собрать для меня осколки?
Магистрат обтер лицо рукавом и попытался призвать к порядку колотящееся сердце. Мэтью пришлось встать на колени и полезть рукой в камеру женщины, чтобы собрать все осколки. Она стояла над ним, и без того пугающая, но теперь, после рассказа фермера Бакнера, – совершенно внушающая ужас, пусть даже Мэтью был одарен способностью рассуждать здраво.
– Погодите, – сказала она, когда он начал вставать. Опустив руку, она подобрала кусочек, который он пропустил. – Возьмите и этот тоже.
Она положила осколок в протянутую ладонь, и Мэтью немедленно убрал руку сквозь решетку.
Вудворд положил осколки в корзину мадам Воган.
– Давайте продолжать, хотя, должен сознаться, мой ум сейчас представляет собой такую же неразбериху, как осколки этой разбитой чашки. – Он обеими руками потер виски. – Мэтью, у тебя есть вопросы к свидетелю?
– Да, сэр, – ответил он с готовностью и приготовился записывать собственные слова. – Мистер Бакнер, давно ли вы вынуждены ходить с этой тростью?
– С тростью? Ну… лет восемь, девять. Кости сдают.
– Насколько я понимаю, той ночью в саду вы были в ужасе. Ужас придает силу ногам, это я тоже знаю. Но когда та личность у вас за спиной сказала: «Джеремия, беги домой», вы действительно побежали? 
– Не знаю. Наверное, да, потому что оказался у себя в кровати.
– Вы не помните, как бежали? Не помните, была ли боль в ногах?
– Нет, – ответил Бакнер. – Не помню.
– Через какую дверь вы вошли в свой дом?
– Дверь? Сейчас вспомню… вроде бы через заднюю.
– То есть вы не помните, какая это была дверь?
– Их всего две, – фыркнул Бакнер. – Задняя и передняя. Я был за домом, так что, наверное, вошел в заднюю.
– Той ночью было холодно? – спросил Мэтью, обмакивая перо.
– Февраль был, я же сказал.
– Да, сэр. Но мой вопрос, предложенный вам, таков: было ли холодно в ту ночь?
– Было, конечно. Не могло не быть – в феврале‑то!
– Но вы не помните точно, было холодно или нет? Вы не вспоминаете ощущение холода?
– Меня, что ли, здесь судят? – Бакнер посмотрел на магистрата в поисках поддержки. – Чего это он добивается?
– В твоих вопросах есть какая‑то цель, Мэтью?
– Да, сэр. Вы мне позволите их задать?
– Ладно. – Вудворд кивнул. – Только помни, пожалуйста, что мистер Бакнер – свидетель, а не обвиняемый.
– Мистер Бакнер, когда вы встали, чтобы выйти на улицу в эту холодную февральскую ночь, вы не задержались надеть верхнюю одежду?
– Верхнюю одежду? При чем она здесь?
– Куртку, – сказал Мэтью. – Плащ. Шляпу. Перчатки. Конечно, вы не могли не задержаться, чтобы надеть башмаки.
Бакнер наморщил лоб.
– Ну… да… конечно, я надел башмаки!
– А куртку?
– Ну да, помню, что и куртку надел! Вы меня за дурака держите?
– Никоим образом, сэр. Но эти детали вы сообщаете не очень уверенно. Скажите мне тогда вот что: когда вы услышали крик петуха, вы лежали в постели в башмаках и в куртке?
– Чего?
– Вы показали, что лежали в постели, весь в поту и дрожа. Вы в какой‑то момент остановились снять башмаки и пальто перед тем, как лечь в постель?
– Ну да. – Это было сказано убежденно. – Не мог не снять.
– А трость? – спросил Мэтью. – Вы ее взяли с собой, когда выходили?
– Взял. Без нее я вряд ли туда дошел бы.
– И куда вы поставили вашу трость, вернувшись из сада?
– Я… я ее поставил… – Бакнер прижал пальцы ко рту. – Я ее поставил… в угол, рядом с кроватью, так понимаю. Где она всегда стоит.
– И там она и оказалась утром?
– Да. Прямо в углу.
– А куда вы положили куртку и башмаки?
– Я… куртку я снял и положил, а башмаки… в ногах кровати, наверное.
– И там вы их и нашли в следующий раз, когда они вам понадобились?
– Постойте‑ка, – сказал Бакнер, усердно морща лоб. – Нет. Куртку я, значит, повесил на крюке у передней двери. Там она и была.
– У передней двери? Но вошли вы через заднюю? В доме горел фонарь или было темно?
– Темно. Света я не помню.
– Вы были – как вы говорили – испуганы до полусмерти, стали свидетелем демонских мерзостей, и при этом вы смогли пройти через весь дом в темноте, чтобы повесить куртку на соответствующий крюк? – Мэтью поднял палец, пока Бакнер еще не успел ответить. – Ага! Вы это сделали, чтобы жена не узнала, что вы выходили! Я прав?
– Ну, наверное. – Бакнер энергично закивал. – В этом, должно быть, дело.
– Сэр, если вы так поступили, почему же вы думали, что сняли ее и положили в ногах кровати? Вы настолько неясно помните, где оставили куртку?
– Я был заворожен! Не мог не быть. Я же сказал, после того, что я видел, у меня уже в голове не все в порядке.
– Мистер Бакнер? – Мэтью пристально всмотрелся в глаза старика. – Вы рассказали нам всю историю в потрясающих подробностях, причем видели вы их без какого‑либо освещения. Почему же тогда вы так плохо помните подробности того, что было до и после инцидента в саду?
Бакнер сжал зубы:
– Вы считаете, что я лгу?
– Мистер Бакнер, – вмешался Вудворд, – никто такого не говорил.
– А и говорить не надо! Я по этим проклятым вопросам вижу, которые он задает! Все это насчет там курток и башмаков и где там была у меня трость и где не было! Я честный человек, хоть кого спросите!
– Сэр, прошу вас. Нет оснований для подобных вспышек.
– Я не врун! – Это Бакнер уже просто выкрикнул. Он с трудом поднялся на ноги и показал на Рэйчел Ховарт. – Вот ведьма, которую я видел с тремя демонами из Ада! Я их с ней видел, тут никакой ошибки! Она – зло, до самого своего черного сердца, а если вы думаете, что я вру, значит, она и на вас уже порчу навела!
– Сэр, – ровным голосом начал Вудворд, стараясь успокоить старика. – Прошу вас. Присядьте, пожалуйста, и…
– Не сяду я! Не станет меня никто называть лжецом, будь он даже магистрат! Видит Бог, я говорю правду, а лишь Его суд важен!
– В Небесах – да, – сказал Вудворд, несколько уязвленный последним замечанием. – Но в судах земных правосудием занимаются смертные.
– Да будь тут правосудие, ведьма бы следующего дня уже не увидела! – У Бакнера на губах выступила белая пена, глаза горели яростью. – Или вы уже решили, что город наш должен погибнуть, а ведьма – жить?
– У меня еще остались вопросы, – сказал Вудворд, указывая на табурет. – Не будете ли вы добры сесть?
– Я уже этого наелся досыта! И отвечать ни на что уже не буду!
Старик резко повернулся и вышел из камеры, тяжело опираясь на трость.
Вудворд тоже встал:
– Мистер Бакнер, прошу вас! Еще только несколько минут!
Но его мольбы пропали втуне. Бакнер вышел, хромая, и покинул тюрьму.
– Его можно убедить вернуться, – сказал Мэтью. – Бидвелла он послушает.
– У меня всего два‑три вопроса осталось. – Вудворд бросил недобрый взгляд на своего клерка. – Зачем было так доводить человека?
– Мне кажется, я никого не доводил, сэр. Я прояснял обстоятельства.
– Ты устроил этому человеку допрос с пристрастием, Мэтью! С тем же успехом ты мог бы назвать его лжецом.
– Нет, сэр, – ответил Мэтью спокойно, – я такого не говорил. Я просто хотел знать, почему он не может вспомнить некоторые конкретные подробности, хотя другие конкретные подробности помнит весьма ясно. Я думал, что он вспомнит, как надевал и снимал куртку и башмаки, какой бы страх он ни пережил.
– Так вот этот человек не лжец! – заверил Вудворд. – Сбит с толку – быть может. Испуган – наверное. Но я не верю, что он способен был бы создавать такие фантазмы. А ты? Я хочу сказать… Боже милостивый, если он действительно такое состряпал, то его уже ничем не спасти!
В ответ раздался смех. Мэтью и Вудворд обернулись к соседней камере. Рэйчел Ховарт сидела на скамье, прислонясь спиной к шероховатой стенке и запрокинув голову.
– Вы находите это веселым, мадам? – вопросил Вудворд.
– Нет, – ответила она. – Я нахожу это печальным. Но поскольку слезы у меня давно кончились, мне приходится смеяться, вместо того чтобы рыдать.
– Смейтесь или рыдайте, как вам хочется, но улики против вас весьма серьезны.
– Улики? – Она снова рассмеялась. – Да где ж тут улики? Безумная сказка, рассказанная стариком? Хотя в его словах и была доля правды.
– То есть вы признаете свой договор с Дьяволом?
– Отнюдь. Я признаю, что ходила в церковь по воскресеньям и в третий раз сидела на службе с волосами, вымазанными тухлым яйцом. Но я не собиралась доставлять им удовольствие наблюдать, как я бегу домой или плачу, как побитый ребенок. Это единственная правда во всем рассказе Бакнера.
– Конечно, вы будете отрицать инцидент в саду. Я ничего другого и не ожидал бы.
– А тогда какой в этом смысл? – Она направила янтарные глаза на Вудворда. – Если я такая уж ведьма, зачем бы я позвала Бакнера созерцать мои… нескромности? Почему не стала заниматься такими вещами не прилюдно?
– Этого я не знаю, мадам. Почему?
– Очевидно также, согласно Бакнеру, я умею проходить сквозь запертые двери. Почему же я тогда до сих пор в этой камере?
– Покинуть эту тюрьму было бы признанием в колдовстве.
– А позволить Бакнеру созерцать эти богохульства – не признание? – Она покачала головой. – Будь я действительно ведьмой, я была бы умнее.
– О, я думаю, вы достаточно умны, мадам. Кроме того, кто может сказать, что вы не покидаете тюрьму по ночам, не бродите где вам хочется со своим хозяином? Возможно, вы обитаете в некоем призрачном мире, который богобоязненные граждане даже вообразить не смеют.
– Можете завтра утром спросить своего клерка, – сказала Рэйчел. – Он сегодня узнает, есть ли у меня власть проходить сквозь стены.
– Я сомневаюсь, чтобы вы проявили подобную власть в присутствии Мэтью, – парировал Вудворд. – Опять‑таки это было бы признанием вины, которое привело бы вас на костер.
Она внезапно встала.
– Вы такой же сумасшедший, как и все они! Вы искренне полагаете после того, что вы сегодня слышали, что я не буду гореть? Есть другие свидетели – другие лжецы, – которые еще выскажутся против меня, это я знаю. Но кто будет говорить за меня? Никто. Да они ненавидели меня еще до того, как назвали ведьмой, и потому‑то они сделали меня ведьмой, чтобы еще сильнее ненавидеть!
– Они сделали вас ведьмой? Как можно было сделать вас тем, чем вы не являетесь?
– Послушайте меня как следует, магистрат. Кто‑то убил преподобного Гроува и моего мужа, а потом выставил меня самой черной ведьмой к югу от Салема. Кто‑то сделал кукол и спрятал под полом у меня в доме. Кто‑то распустил эти мерзкие враки обо мне, и теперь здешние жители сами не знают, что говорят!
– Я верю мистеру Бакнеру, – сказал Вудворд. – Я видывал в своей жизни лжецов, и не в одном суде. Я видел, как они сами плетут паутину, в которую попадаются. Мистер Бакнер может путаться в мелких подробностях из‑за своего почтенного возраста и потрясений той ночи, но он не лжет.
– Если он не лжет, – заявила Рэйчел, – то либо его надо посадить в сумасшедший дом, либо он заколдован другой ведьмой, не той, которую из меня пытаются сделать. Я никогда ногой не ступала ни в его дом, ни в его сад. Клянусь в этом перед Богом.
– Осторожнее со словами, мадам! Удар небесного огня может положить конец вашим играм!
– Если это будет более быстрая смерть, чем на костре, я буду только рада.
– Есть простой способ положить всему этому конец, – сказал Мэтью. – Мадам, если бы вы прочли молитву Господню, я думаю, что магистрат мог бы рассмотреть ваше дело в ином свете.
– Спасибо, но я сам за себя могу сказать! – возразил Вудворд. – После того, что я сегодня здесь слышал, я считаю, что даже прочтение молитвы Господней может оказаться обманом, созданным хозяином этой женщины!
– Я избавлю вас от подобных сомнений, – сказала Рэйчел, – поскольку отказываюсь произносить слова, не имеющие в этом городе никакого смысла. Те, кто день и ночь бормочут «Отче наш», первыми начнут скалиться, когда меня будут жечь. Например, Лукреция Воган. Вот отличный пример доброй христианки! Она подала бы распятому Христу уксуса и сказала бы, что это мед!
– Она была настолько добра, что передала вам чашку чаю. Мне не показалось, что это был уксус.
– Вы ее не знаете, а я знаю. И думаю, что знаю, зачем она просила разбить и вернуть ей чашку. Спросите ее. Вам это может показаться интересным.
Вудворд отвернулся и стал укладывать в корзину чайник и чашки.
– Полагаю, на сегодня хватит, Мэтью. Сейчас я пойду к доктору Шилдсу. В понедельник с утра мы продолжим допросы.
– Я бы предложил, сэр, вызвать следующим свидетелем миссис Бакнер. У меня есть вопросы, которые я хотел бы ей предложить.
– Ах, у тебя есть вопросы? – Вудворд замолчал. Щеки его занялись пламенем. – Кто председатель в этом суде, ты или я?
– Вы, конечно.
– Тогда не мне ли надлежит определять, кто будет следующим свидетелем? И, поскольку у меня нет никаких вопросов к миссис Бакнер, я предложу мистеру Гаррику явиться в суд в понедельник утром.
– Я понимаю, что власть в этом суде, как и в любом другом, принадлежит вам, – сказал Мэтью, слегка склонив голову, – но не следует ли попросить миссис Бакнер описать умственное состояние ее мужа за тот период времени…
– Миссис Бакнер следует оставить в покое, – прервал его магистрат. – Она во время обоих происшествий, описанных ее мужем, спала. Я бы сказал, что мистер Бакнер так и не передал ей, что видел. И ты готов привести почтенную мать семейства и добрую христианку в эту тюрьму, где ее будет слышать мадам Ховарт?
– Ее можно привести в любой другой зал суда.
– По личному усмотрению судьи. По моему мнению, ей нечего добавить, и она может даже претерпеть моральный ущерб, если призвать ее свидетельствовать.
– Магистрат, – сказал Мэтью, стараясь быть спокойным и разумным, – жена знает своего мужа лучше других. Я хотел бы узнать, не бывало ли у мистера Бакнера… скажем, иллюзий в прежние годы.
– Если ты хочешь сказать, что виденное им было иллюзией, не забывай, что эту иллюзию видел еще один человек. Кажется, Стивен Дантон?
– Да, сэр. Но мистера Дантона здесь сейчас нет, и мы знаем об этом лишь со слов мистера Бакнера.
– Сказанных под присягой. Вполне разумных слов. Переданных с такими деталями, пусть и тошнотворными, на какие только может надеяться судья. Его слов для меня достаточно.
– Но недостаточно для меня.
Эти совершенно искренние слова сорвались с губ Мэтью раньше, чем он успел их сдержать. Если бы у Вудворда зубы были вставные, они могли бы вывалиться на пол. Молчание длилось; магистрат и его клерк глядели друг на друга.
У Вудворда в горле бесилась боль, нос заложило, кости ныли от влажной и душной жары. Только что надежный свидетель изложил историю, одновременно захватывающую и ужасную, которая поставила женщину – человеческое существо, пусть даже и пресловутую ведьму, – на край костра. Магистрат чувствовал себя совершенно разбитым, и теперь эта дерзость добавила груз к и без того гнетущей тяжести.
– Ты забыл свое место, – хрипло проговорил он. – Ты клерк, а не магистрат. Ты даже не присяжный поверенный, хотя, кажется, желаешь этого. Твои обязанности – обязанности писца, а не дознавателя. Первые ты выполняешь весьма хорошо, вторые же тебя до добра не доведут.
Мэтью не ответил, только лицо его вспыхнуло краской стыда. Он понял, что его занесло, и лучше сейчас помолчать.
– Я отнесу этот инцидент на счет неприятной обстановки и ужасной погоды, – решил Вудворд. – И покончим с ним, как подобает джентльменам. Ты согласен?
– Согласен, сэр, – ответил Мэтью, хотя по‑прежнему считал, что допросить жену Бакнера весьма уместно – нет, просто необходимо !
– Тогда хорошо. – Вудворд взял корзину, собираясь уходить. – Я попрошу мистера Грина перевести тебя в одну из тех камер. – Он кивнул в сторону камер напротив. Я бы предпочел, чтобы ты не находился в столь близкой окрестности мадам Ховарт.
– Э‑э… я бы предпочел остаться там, где я сейчас, сэр, – быстро возразил Мэтью. – Мне очень приятно, что здесь есть стол.
– Почему? Он же тебе не будет нужен.
– Он… от этого помещение меньше похоже на камеру.
– А, понимаю. Тогда я велю перевести мадам Ховарт.
– В этом нет необходимости, сэр, – сказал Мэтью. – Расстояние между камерами вряд ли имеет значение, если она действительно воспользуется колдовством. И у меня есть вот это. – Он поднял Библию в кожаном переплете. – Если этого не хватит, чтобы меня защитить, то ничего не хватит.
Магистрат помолчал, переводя глаза со своего клерка на Рэйчел Ховарт и обратно. Сама ситуация – что Мэтью вынужден остаться в этом недостойном месте с женщиной, о которой известны такие мерзости, – грызла его душу. Кто знает, чему свидетелем может стать Мэтью в глухую ночь? Он проклинал себя за произнесение приговора над юношей, но разве у него был выбор? Ему пришло на ум занять самому камеру на ночь под предлогом присмотреть за действиями мадам Ховарт, но он знал, что Бидвелл и все жители городка посмотрят на это предвзято и решат, что он совсем не такой ревностный судья, как кажется.
А на самом дне его эмоций, там, куда не доставал свет общественного взгляда, он боялся. Боялся Рэйчел Ховарт и того, что она может сделать с мальчиком. Боялся, оставив Мэтью с этой почитательницей дьявола, наутро найти его уже другим. Ведь радость ведьмы – уничтожение невинности. Не так ли?
– Со мной ничего не случится, – сказал Мэтью, прочитав часть этих мыслей на терзаемом сомнениями лице магистрата. – Идите к доктору Шилдсу и попросите у него лекарство.
Вудворд кивнул, но никак не мог заставить себя уйти. Все же идти надо было.
– Я сегодня днем загляну тебя проведать, – сказал он. – Могу я тебе что‑нибудь принести? Книги, скажем, из библиотеки мистера Бидвелла?
– Да, это было бы отлично. Любые книги подойдут.
– Я не сомневаюсь, что тебя вскоре покормят. Если еда тебе не понравится, я буду рад тебе принести…
– Какова бы ни была еда, она будет достаточно хорошей, – ответил Мэтью. – Пойдите лучше к доктору Шилдсу.
– Обязательно. – Внимание Вудворда обратилось к женщине, снова опустившейся на скамейку. – Ваши действия по отношению к моему клерку будут наблюдаться и записываться, мадам, – сурово произнес он. – Я настоятельно предлагаю вам сохранять должное расстояние.
– О моих действиях вы можете не беспокоиться, – ответила она. – Но здешние крысы не слишком внимают настоятельным предложениям.
Больше ничего Вудворд сделать не мог. Мэтью придется сражаться за себя самому, и да пребудет с ним Господь Бог. Вудворд, держа в руке корзину, вышел из тюрьмы. В следующую минуту вошел Грин, закрыл и запер решетку камеры Мэтью, потом вышел снова.
Мэтью стоял возле решетки, уставясь в открытый люк. Пальцы его вцепились в железо. Звук запираемой камеры напомнил ему лязг железных ворот в приюте, и в животе зашевелилась тошнота.
– Вы здесь еще недостаточно долго, чтобы ощутить потерю свободы, – спокойно сказала Рэйчел. – На сколько вас приговорили?
– На трое суток.
– Целая вечность! – сухо и язвительно засмеялась она.
– Я никогда раньше не бывал в тюрьме. Во всяком случае, по эту сторону решетки.
– Я тоже. Здесь не так плохо – днем. Но темнота не так ласкова.
– Трое суток, – повторил Мэтью. – Как‑нибудь перетерплю.
– Что еще за глупости? – заговорила она еще резче. – Вы думаете, я не понимаю, что вас подсадили шпионить за мной?
– Вы ошибаетесь. Я здесь за то, что… напал на кузнеца.
– Ну конечно. Так, чем же мне сегодня на вас навести порчу? Превратиться в ворона и летать из камеры в камеру? Или начать танцевать джигу в воздухе, пока Сатана будет играть на скрипке? А! Почему бы не превратить вас в кусок сыра, и пусть крысы вас разорвут на части! Произведет это впечатление на вашего магистрата?
– Не сомневаюсь, – ответил Мэтью спокойно. – Но никому из нас от этого лучше не будет, потому что, если к рассвету от меня останутся крошки, к полудню от вас останутся угли.
– Когда‑нибудь от меня действительно останутся угли. Так почему бы не завтра?
Мэтью посмотрел через решетки на Рэйчел Ховарт, которая села, подобрав ноги.
– В этом городе не все считают вас ведьмой.
– А кто не считает?
– По крайней мере один человек. Я не могу назвать имя, чтобы не обмануть доверие.
– Один. – Она улыбнулась поджатыми губами. – И это ведь не магистрат?
– Нет.
– Тогда кто же? Вы? 
– Я подхожу к таким вопросам с открытым разумом.
– А ваш магистрат – нет?
– Магистрат Вудворд, – ответил Мэтью, – человек чести и убеждений. Какова бы ни была его сегодняшняя реакция, он будет действовать умеренно. Вы пока что не увидите языков пламени у своих ног, хотя после сегодняшнего рассказа мистера Бакнера, я думаю, магистрат счел бы оправданным зажечь факел.
– Бакнер! – Рэйчел сказала это как плюнула. – Он не в своем уме. Я никогда не бывала ни в его доме, ни в саду. Я его едва знаю, вообще, наверное, десятком слов с ним не перемолвилась.
Мэтью подошел к столу и стал приводить в порядок бумаги.
– Он, похоже, хорошо знает вас. После вашей вчерашней демонстрации я должен бы подумать, не естественным ли для вас поведением было бы сбросить одежду и ходить по городу.
– Я ни для кого, кроме собственного мужа, одежду не сбрасываю, – сказала она. – Ни для кого другого. И уж точно не на людях и определенно не… не для таких мерзких целей, как вообразил Бакнер.
– То есть, вы хотите сказать, все это – воображение старика?
– Да! Именно так!
Мэтью нашел соответствующий листок и прочел написанное.
– Относительно инцидента в саду мистер Бакнер показал следующее: «Я никому ничего не рассказал, даже когда услышал, что Элиас Гаррик видал. Потом мне Лестер Крейн говорил, что Стивен Дантон тоже такое видел – три твари с ведьмой, только они свои мерзости творили в доме, где жила до этого семья Пул, рядом с фермой Дантона». – Он поднял глаза на Рэйчел. – Как это может быть воображением двух разных людей, в разное время и в разных местах?
Она не ответила. Лицо ее потемнело, она смотрела прямо перед собой.
– Показания Элиаса Гаррика в понедельник утром добавят еще дров в ваш костер, – сказал Мэтью. – Вы знаете, что он будет говорить. – Ответа не последовало. – Я так понимаю ваше молчание, что знаете. Потом мы выслушаем слова ребенка по имени Вайолет Адамс. Мне неизвестно, о чем она будет свидетельствовать. А вам? – Снова молчание. – Что бы это ни было, слова из уст ребенка будут вдвойне весомы. Магистрат весьма чувствителен к показаниям детей, и я бы вам посоветовал придержать язык, пока она будет говорить.
– Какую бы ложь она ни изрыгала? – спросила Рэйчел, все так же глядя прямо перед собой.
– Даже если она поклянется, что видела вас в уличной уборной с тремя сотнями демонов. Держите язык на привязи.
– Может быть, вам интересно будет узнать, – сказала Рэйчел, – что мать этого ребенка – именно та женщина, которая надушила мне голову таким ароматом прямо перед церковью. Констанс Адамс не делала секрета из своих чувств ко мне. – Рэйчел повернула голову, ее глаза встретили взгляд Мэтью. – Вы – клерк магистрата, поклявшийся соблюдать его закон. Если вы здесь не для того, чтобы шпионить по его поручению, почему вам не наплевать в высшей степени, что я буду говорить и чего не буду?
Мэтью продолжал ровнять листы бумаги. Закончив, он вложил их в ящик и закрыл крышку. Столько времени понадобилось ему, чтобы сформулировать ответ.
– Я очень любопытен насчет головоломок, – ответил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. – Я могу успокоиться только тогда, когда все кусочки идеально подходят. В данном случае… я чувствую, что многие кусочки силой уложены на неправильные места и потому растрепались по краям. Есть отсутствующие кусочки, которые требуется найти. И есть кусочки вроде бы правильные, но они – по крайней мере для меня – фальшивые. В этом и состоит мой интерес.
Последовало долгое молчание. Мэтью занял его очисткой пера. Потом она спросила с нажимом:
– Вы думаете, что я ведьма?
– Я думаю, – ответил он после некоторого размышления, – что в этом городе поселилось очень изощренное зло. Воплотилось оно в человеке или демоне, оно кажется сатанинским. Большего я сказать не могу.
– Я тоже, – сказала она. – Но кто бы ни был тот, кто перерезал горло моему мужу и изобразил меня в этом грязном маскараде, гореть за это придется мне.
Спорить с этим утверждением Мэтью не мог. Сожжение казалось действительно весьма близким.
«Ложь на лжи», – говорила миссис Неттльз.
«Что ей нужно – так это защитник, боец за правду».
Как правда здесь негусто представлена, так и бойцы, подумал Мэтью. Он всего лишь клерк, не более того. Не магистрат, не поверенный… и уж точно не боец.
Но в одном он был уверен, одно ему стало ясно после отвратительного переживания свидетельства Бакнера и бурной реакции магистрата. Как только закончатся допросы, Вудворд будет вынужден немедленно вынести решение о предании смерти Рэйчел Ховарт. Через несколько дней она сгорит дотла после прочтения ей этого приговора. А чья рука напишет его?
Собственная рука Мэтью, конечно же. Ему уже приходилось это делать, ничего нового.
Кроме того, что в этот раз ему предстоит унести с собой в могилу загадку кусочков, которые не укладываются в картину, и сойти в нее, мучаясь неразгаданными «почему».
Он закончил чистить перо, положил его вместе с чернильницей в коробку, после чего коробка отправилась в один из выдвижных ящиков стола, которые Уинстон, очевидно, очистил перед тем как везти в тюрьму, потому что стол был абсолютно пуст – свободен для дальнейшего использования.
Затем Мэтью растянулся на соломе – свежей, спасибо мистеру Грину, – закрыл глаза и попытался заснуть.
Только потом до него дошло, что он бессознательно отодвинулся как можно дальше от решетки, отделявшей его от камеры Рэйчел Ховарт, и что в правой руке он сжимает Библию, отгораживаясь ею.

Глава 13

Когда магистрат добрался до лазарета доктора Шилдса – выбеленного мелом дома на улице Гармонии, он шел уже будто в тумане. И это ощущение давящей и слепящей тяжести связано было не только с физическим состоянием; это была еще и душевная тяжесть.
Вудворд только что ушел из дома Лукреции Воган. Миссис Воган была приглашена к двери симпатичной белокурой девушкой лет шестнадцати, которую старшая дама представила как свою дочь Шериз. Возвращая корзину с чайником и чашками, Вудворд поинтересовался, зачем миссис Воган хотела, чтобы красновато‑коричневую чашку разбила Рэйчел Ховарт.
– Вы‑то, человек городской и утонченный, понимаете, – сказала миссис Воган, – что теперь эта чашка стала куда ценнее, чем раньше.
– Ценнее? – спросил Вудворд. – Каким образом осколки чашки могут быть дороже целой?
– Потому что чашку разбила она, – был ответ, который только сильнее озадачил магистрата. Очевидно, это отразилось у него на лице, потому что миссис Воган пояснила: – Когда ведьму предадут смерти, а Фаунт‑Роял снова успокоится, жители города захотят иметь что‑то в память о том страшном времени, которое нам пришлось пережить. – Она улыбнулась, и Вудворд мог бы назвать эту улыбку только ледяной. – Конечно, на это уйдет время, но, если правильно подать осколки разбитой чашки, они пойдут дорого, как амулеты, приносящие удачу.
– Простите? – Вудворд чувствовал, что туман обволакивает мозг.
– Я специально выбрала оттенок самый близкий к кровавому, какой только нашла, – сказала миссис Воган, и в ее голосе прозвучала интонация быстро соображающего человека в разговоре с тугодумом. – Кровь ведьмы. Или алые слезы ведьмы. Я еще не решила, так говорить или этак. Это же вопрос воображения, понимаете?
– Я… боюсь, что у меня воображение не так хорошо развито, как у вас, – сказал Вудворд, и густой ком закупорил ему горло.
– Спасибо, что вернули так быстро. В свое время я смогу сказать, что осколки чашки, разбитой ведьмой, передал мне собственными руками магистрат, предавший ее казни. – Тут у миссис Воган появились небольшие морщинки на лбу. – А скажите мне, что станет с соломенными куклами?
– С соломенными куклами? – повторил он.
– Да. Вам же они не нужны будут, когда ведьмы не станет?
– Извините, – сказал тогда Вудворд. – Мне действительно пора.
И вот в таком виде – с туманом в голове, под серым небом – он потянулся к дверному колокольчику доктора Шилдса. Над дверью виднелась вывеска, окрашенная в красный, белый и синий цвета медицины, и она объявляла, что здесь принимает «Бендж. Шилдс, хирург и цирюльник». Вудворд потянул за шнурок и стал ждать. Вскоре дверь отворила крупная широколицая женщина с курчавыми темно‑каштановыми волосами. Магистрат представился, спросил, нельзя ли видеть доктора Шилдса, и был проведен в скудно обставленную гостиную, украшением которой служила позолоченная клетка с двумя желтыми канарейками. Женщина, пышная фигура которой была облечена бежевым платьем и фартуком, вполне пригодным к службе в качестве палатки переселенца, вышла в дверь на другой стороне комнаты, оставив Вудворда в обществе птиц.
Однако почти сразу, через минуту ил и две, эта дверь открылась вновь, и появился сам доктор, одетый в белую блузу с закатанными рукавами, винного цвета жилет и угольно‑серые бриджи. На носу у него сидели очки с круглыми стеклами, длинные волосы болтались по плечам.
– Магистрат! – воскликнул он, протягивая руку. – Чем обязан такой радости?
– Хорошо бы, если бы радость была моей целью, – ответил магистрат. Голос его, довольно сиплый, готов был совсем пропасть. – Боюсь, что я пришел с жалобами на здоровье.
– Откройте рот, пожалуйста, – попросил Шилдс. – Чуть наклоните голову назад, если не трудно. – Он заглянул внутрь. – Ну и ну, – сказал он, едва успев глянуть. – Горло у вас сильно опухло и воспалено. Подозреваю, что у вас оно болит.
– Да. Очень.
– Не сомневаюсь. Пойдемте со мной, посмотрим получше.
Вудворд последовал за доктором в ту же дверь, через коридор, мимо комнаты, где стояли чашка с водой, кресло и кожаный ремень для правки бритв при выполнении обязанностей цирюльника, мимо второй комнаты, где стояли три узкие кровати. На одной лежала молодая женщина с гипсовой повязкой на правой руке и вялым лицом, покрытым синяками всех цветов и размеров. Ее кормила супом из миски женщина, открывшая Вудворду дверь. Он понял, что это, должно быть, злополучная жена Ноулза, пострадавшая от ярости выбивалки для ковров.
В третьей по коридору комнате дверь была открыта, и Шилдс сказал:
– Присядьте вон туда, – и показал рукой на кресло возле единственного окна.
Магистрат сел. Шилдс распахнул ставни, впуская туманный серый свет.
– С рассветом взмыла моя душа, – сказал доктор, отвернувшись, чтобы приготовить все для осмотра. – Потом она упала вновь на землю и сейчас лежит в луже грязи.
– У меня так же. Неужто никогда не засияет снова полный солнечный день над Новым Светом?
– Это, похоже, вопрос темный.
Вудворд рассмотрел комнату, в которую его привели. Очевидно, она служила кабинетом и врачу, и его аптекарю. По одну сторону располагались видавшие виды стол и кресло, рядом висела на стене книжная полка, и книги на ней казались старыми медицинскими томами, если судить по толщине и мрачности кожаных переплетов. Напротив стоял длинный верстак на высоте примерно в половину роста доктора Шилдса. На верстаке, вдоль которого были вделаны с десяток выдвижных ящичков с ручками из слоновой кости, расположился кошмар пьяного стеклодува в виде таинственных бутылочек, мензурок, банок и тому подобного, а также набор аптекарских весов и каких‑то еще приборов. На стене также висели полки, и на них тоже стояли бутылки и банки, во многих темнели какие‑то жидкости и зелья.
Шилдс вымыл руки с мылом в миске с водой.
– Это у вас недавно такое состояние? Или вас оно беспокоило еще до прибытия в Фаунт‑Роял?
– Только недавно. Началось с легкого першения, но сейчас… едва могу глотать.
– Гм! – Доктор вытер руки тканью и открыл один из ящиков верстака. – Надо залезть вам в горло. Он повернулся к магистрату, и Вудворд с некоторым испугом заметил, что у Шилдса в руках ножницы, вполне пригодные для обрезки деревьев.
– А! – произнес Шилдс, слегка улыбнувшись тревоге Вудворда. – Я хотел сказать, что надо посмотреть вам в горло.
Своими страшными ножницами он разделил свечку пополам, потом отложил их и вставил один из обрубков свечи в металлическую держалку с зеркалом позади пламени для усиления света. Он зажег свечу от спички, взял из ящика другой инструмент и поставил кресло напротив пациента.
– Откройте пошире, пожалуйста.
Вудворд повиновался. Шилдс поднес свечу ко рту магистрата и стал внимательно изучать.
– Похоже, весьма сильно воспалено. Скажите, дыхание у вас не затруднено?
– Знаете, дышать действительно стало тяжким трудом.
– Запрокиньте голову, чтобы я посмотрел вам в ноздри. – Шилдс хмыкнул и стал глядеть в этот внушительный хобот. – Да, и здесь все опухло. Больше справа, чем слева, но прохождение воздуха одинаково затруднено. Откройте снова рот.
На этот раз, когда Вудворд подчинился, доктор ввел длинный металлический зонд с квадратным клочком ваты на конце, зафиксированным зажимом.
– Пожалуйста, не глотайте.
Вата стала тереться по задней стенке горла Вудворда, и магистрату пришлось зажмуриться и подавить позыв поперхнуться или закричать – такая острая была боль. Наконец зонд вышел, и Вудворд увидел – сквозь слезы, – что вату пропитала пастозная желтая жидкость.
– Я с этой болезнью уже сталкивался в разных степенях се серьезности, – сказал доктор. – Ваше состояние примерно в середине. Такова цена, которую платит человек за жизнь на краю болота, за испорченный воздух и влажные испарения. Эта перетяжка горла и дренирование вызвали у вас в глотке крайнее раздражение. – Он встал и отложил зонд с пожелтевшей ватой на верстак. – Я смажу вам горло лекарством, которое должно почти полностью снять боль. Также я дам вам средство для облегчения дыхания.
Говоря все это, он убрал измазанную вату из зажима и вставил туда свежий кусок.
– Слава Богу, хоть какое‑то облегчение будет! – сказал Вудворд. – Чистая пытка была – говорить сегодня во время снятия свидетельских показаний!
– Ах да, показания. – Шилдс выбрал на полке бутыль и вытащил пробку. – Первым свидетелем был Джеремия Бакнер? Мистер Уинстон мне сказал, что вы собирались с него начать.
– Это верно.
– Я знаю его историю. – Шилдс вернулся к креслу, неся с собой бутылку и зонд, но оставив на этот раз свечу с зеркалом. – От такой истории на парике волосы могут встать дыбом, не находите?
– Ничего более мерзкого никогда не слышал.
– Откройте рот, пожалуйста. – Шилдс обмакнул вату в бутылку с темно‑коричневой жидкостью. – Немного пощиплет, зато снимет воспаление. – Он ввел зонд, и Вудворд напрягся. – Спокойнее.
И тут пропитанная жидкостью вата коснулась горла. Вудворд чуть не откусил зонд, руки его сжались в кулаки, и он поймал себя на мысли, что это похоже на сожжение на костре, только без дыма.
– Спокойно, спокойно! – сказал доктор, остановившись, чтобы снова макнуть вату в жидкость. Вновь наступила борьба с ужасной болью, и Вудворд понял, что у него голова свинчивается с шеи в непроизвольных попытках уйти от ваты. Это, подумал он с горячечным юмором, будто тебя не только жгут, но еще и вешают.
Однако через секунду страшная боль стала отступать. Шилдс продолжал макать вату в коричневую жидкость и щедро мазать заднюю стенку горла.
– Сейчас уже должно быть немного лучше, – сказал он. – Чувствуете?
Вудворд кивнул. Слезы текли у него по щекам.
– Моя собственная пропись: кора хинного дерева, лимониум, опиум, на основе оксимеля для придания твердости. В прошлом показана очень хорошие результаты. Я даже подумываю подать на патент. – Он еще несколько раз приложил лекарство, проверил, что горло магистрата хорошо обработано, и сел, улыбаясь.
– Ну, хотел бы я, чтобы все мои пациенты были такими же стойкими, как вы, сэр. Ох, одну минутку. – Он поднялся, подошел к одному из ящиков и вернулся с льняной салфеткой. – Может быть, стоит ею воспользоваться.
– Спасибо, сэр, – прохрипел Вудворд.
Он воспользовался салфеткой так, как это и подразумевалось, – вытер слезы.
– Если в ближайшие дни вам станет хуже, нам придется повторить смазывание лекарством большей крепости. Но я рассчитываю, что вам уже завтра к вечеру будет намного легче… Ваш следующий свидетель – Элиас Гаррик?
– Да.
– Он же уже рассказывал вам свою историю. Зачем надо его вызывать?
– Его показания должны быть записаны.
Доктор Шилдс посмотрел поверх очков, невероятно похожий сейчас на сову‑сипуху.
– Должен вас предупредить, что долгий разговор нанесет вашему горлу дальнейший вред. Вы в любом случае должны дать ему отдых.
– Гаррика я вызывал на понедельник. Воскресенье будет для меня днем отдыха.
– Даже понедельник может быть слишком рано. Я бы сказал, что вам абсолютно необходимо воздержаться от речей по крайней мере неделю.
– Невозможно! – возразил Вудворд. – Что же я за магистрат буду, если не смогу говорить?
– Это не мне решать, я только даю вам профессиональный совет. – Шилдс вновь подошел к верстаку, отложил зонд и открыл синюю керамическую баночку. – Это средство поможет вашим ноздрям, – сказал он, возвращаясь с банкой к Вудворду. – Возьмите одну.
Вудворд заглянул в банку и увидел что‑то вроде дюжины небольших коричневых палочек, каждая длиной дюйма в два.
– Что это?
– Растительное лекарство из листьев конопли. Я сам ее выращиваю, поскольку это, кажется, одно из немногих растений, которые выживают в этом зверском климате. Давайте, вы увидите, что это полезное лекарство.
Вудворд выбрал одну палочку, на ощупь довольно маслянистую, и потянул было в рот, намереваясь разжевать.
– Нет‑нет! – остановил его Шилдс. – Ее курят, как трубку.
– Курят? 
– Да. Только с одним различием: дым надо втянуть глубоко в легкие, там подержать и медленно выдохнуть. – Доктор пододвинул свечу. – Вложите между губами и потяните через нее воздух.
Магистрат так и сделал, и Шилдс коснулся пламенем свечи закрученного кончика палочки. Вверх пошла тоненькая струйка синеватого дыма.
– Втягивайте, – велел Шилдс. – Иначе никакой пользы не будет.
Вудворд вдохнул изо всех сил. Горький дым обжег легкие, и от приступа кашля слезы выступили на глазах. Вудворд согнулся пополам, задыхаясь и стеная.
– Первые несколько затяжек действительно трудны, – признал доктор. – Смотрите, я покажу, как это делается.
Он сел, взял одну из конопляных палочек и зажег. Потом вдохнул с привычной легкостью. После небольшой паузы он выпустил дым изо рта.
– Видите? Требует некоторой практики.
Вудворд заметил, что глаза у доктора заблестели. Он снова попытался затянуться, и снова его скрутил кашель.
– Возможно, вы вдыхаете слишком много дыма, – предположил Шилдс. – Лучше это делать малыми дозами.
– Вы настаиваете, чтобы я подвергся этому лечению?
– Да. Вам станет намного легче дышать.
Шилдс снова затянулся, задрал подбородок и выпустил клуб дыма к потолку.
Вудворд сделал третью попытку. Кашель был уже не такой суровый. На четвертый раз он кашлянул всего два раза. К шестой затяжке давление в голове стало слегка слабеть.
Доктор Шилдс уже докурил свою палочку почти до половины. Он разглядывал тлеющий кончик, а потом перевел взгляд прямо на магистрата.
– Знаете, магистрат, – сказал он после долгого молчания, – вы очень хороший человек.
– И в чем это выражается, сэр?
– В том, что вы без жалоб выносите бахвальство и напор Бидвелла. На это способен только очень хороший человек. Видит Бог, вы, наверное, почти святой.
– Думаю, что нет. Я всего лишь слуга.
– О нет, больше чем слуга! Вы хозяин закона, что ставит вас выше Бидвелла, поскольку ему так отчаянно нужно то, что только вы можете ему дать.
– Но то же можно сказать и о вас, сэр, – возразил Вудворд. Он глубоко вдохнул, подержал дым внутри и выдохнул. Выдыхаемый дым расходился, сходился и снова расходился, как картинки в калейдоскопе. – Вы – хозяин исцелений.
– Хотел бы я им быть! – Шилдс гулко засмеялся, потом наклонился вперед и прошептал заговорщицким шепотом: – Как правило, я вообще не знаю, что делаю.
– Вы шутите!
– Нет. – Шилдс снова затянулся и выпустил изо рта клуб дыма. – Это горькая, но правда.
– Похоже, ваша укромность потеряла гвоздичку. То есть… – Вудворду пришлось остановиться, чтобы собрать разбегающиеся слова. Уменьшение давления в голове будто растрясло его словарь. – Ваша скромность потеряла уздечку, я хотел сказать.
– Быть врачом здесь… в этом городе и в это время… гнетущее занятие, сэр. Иногда при посещении больных я прохожу мимо кладбища. И порой возникает такое чувство, что лучше бы мне расположить свой кабинет среди могил, тогда ходить было бы ближе. – Он зажал конопляную палочку губами и довольно резко затянулся. Количество дыма, хлынувшего у него изо рта, внушало почтение. Глаза за очками покраснели и стали печальными. – Конечно, все дело в болоте. Люди не предназначены для того, чтобы жить так близко к миазмам. Они отягощают душу и ослабляют дух. Добавьте к этой печальной картине непрерывный дождь и наличие ведьмы, и я ради спасения своей жизни не мог бы найти для Бидвелла способ, как этому городу выжить. Люди каждый день покидают Фаунт‑Роял… так или иначе. Нет, – он покачал головой, – считайте, что этот город обречен.
– Если вы действительно так думаете, почему вы не возьмете свою жену и не уедете?
– Мою жену?
– Да. – Вудворд тяжело заморгал. Ноздри почти прочистились, но туман в голове остался. – Женщина, которая мне открыла. Это ваша жена?
– А, вы про миссис Хейссен! Она работает у меня сестрой. Нет, моя жена и два сына – то есть один сын – живут в Бостоне. Моя жена – белошвейка. У меня было два сына. Один из них… – он затянулся, как показалось Вудворду, жадно, – …старший… был убит разбойником на Почтовой Филадельфийской Дороге. Это было уже… э‑э… восемь лет назад, кажется, но некоторые раны не поддаются лечению временем. Если ваше дитя – не важно, какого возраста, – отнимут у вас таким образом… – Он выпустил дым, наблюдая за струями и вихрями, поднимающимися к потолку. – Извините, – прервал он себя, поднимая руку, чтобы вытереть глаза. – Я отвлекся.
– Если это не слишком бестактный вопрос, – начал Вудворд, – почему ваша жена осталась в Бостоне?
– Ну вы же не предлагаете, чтобы она приехала сюда? Кровь Христова, я даже слышать об этом не хочу! Нет, ей куда лучше в Бостоне, где к ее услугам вся современная медицина. Там соляные болота и приливные лужи укротили, поэтому испарения совсем не так вредны. – Шилдс приложился к конопляной палочке и медленно выпустил дым. – По той же причине Уинстон оставил семью в Англии, а Бидвелл даже и думать не смеет о том, чтобы его жена проделала весь этот путь – пусть даже на одном из его кораблей! Вы знаете, жене Джонстона здесь так не понравилось, что она вернулась в Англию и решила больше океан не переплывать. Можете вы это поставить ей в вину? Эта страна не для женщин, уж поверьте мне!
Вудворд, хотя его разум быстро заволакивало туманом, вспомнил, что хотел порасспрашивать доктора Шилдса.
– Кстати, про учителя Джонстона, – сказал он, хотя язык у него будто распух и покрылся кошачьим мехом. – Мне надо выяснить, хотя, я знаю, это должно очень странно звучать, но… вы когда‑нибудь видели его деформированное колено?
– Колено? Нет, не видел. И не думаю, чтобы хотел видеть, поскольку врожденные деформации не входят в круг моих интересов. Но я ему продавал бинты и мазь, которые ему нужны были в связи с этой болезнью. – Шилдс нахмурился. – А почему вдруг такой вопрос?
– Просто я любопытен, – ответил Вудворд, хотя на самом деле здесь любопытен был больше Мэтью, чем он. – А… не слишком ли невероятно, чтобы мистер Джонстон мог… скажем, сбежать или взбежать по лестнице?
Доктор посмотрел на него так, будто у магистрата только что слетела крыша.
– Я так понял ваш ответ, что не мог бы.
– Абсолютно не мог бы. Ну, быть может, он мог бы подняться по ступеням с трудом, по одной, но с заметным трудом. – Он склонил голову набок, совиные глаза блеснули. – К чему все эти вопросы, Айзек? Можно мне вас так называть?
– Да, конечно. А мне можно называть вас Бенджамин?
– Естественно. Итак, друг мой Айзек, к чему все эти вопросы насчет колена Джонстона?
– Сегодня под утро дом мистера Бидвелла посетил вор. – Вудворд подался вперед. Дым волной заколебался между ним и доктором. – Кто бы он ни был, он украл золотую монету из комнаты моего клерка…
– А, да, – кивнул Шилдс. – Эта знаменитая монета. Я слышал про нее от Малкольма Дженнингса, когда он приходил прокалывать нарыв.
– Я столкнулся с вором в прихожей, – продолжал Вудворд. – Это был крупный мужчина и силен как бык. Я сражался изо всех сил, но был в невыгодном положении, поскольку он напал на меня сзади. – Сейчас в его воспоминаниях ему казалось, что именно так и было, и кто мог бы сказать, что это неправда? – Все случилось очень быстро, – сказал Вудворд, – я даже лица его не видел. Он выбил у меня из руки лампу и сбежал по лестнице. Я, конечно, знаю, что у мистера Джонстона увечье серьезное, но… мой клерк хотел узнать, смотрели ли вы его колено и способен ли он на подобные действия.
Шилдс захохотал:
– Ну не может быть, чтобы вы такое всерьез думали! Алан Джонстон – вор! Я бы сказал, что во всем Фаунт‑Рояле нет человека, который бы меньше годился на эту роль! Он же из богатой семьи!
– Я так и предполагал, поскольку он посещал колледж Всех Святых в Оксфорде, но, знаете ли, угадать нельзя.
– Я сам видел его золотые карманные часы с его инициалами. Он владеет золотым кольцом с рубином размером с ноготь! – Шилдс снова засмеялся довольно бессмысленным смехом. – Ничего себе вор! Нет, для Алана невозможно было бы сбежать по лестнице. Вы же видели, как он серьезно опирается на трость.
– Да, видел. Но теория, которую, насколько я понял, выдвигает мой клерк – и учтите, прошу вас, что он молод и его воображение не знает пределов, – состоит в том, что колено мистера Джонстона выглядит как деформированное, а на самом деле – по его теории – такое же нормальное, как у меня и у вас.
Шилдс заморгал, сделал затяжку, снова моргнул, потом лицо его расплылось в веселой усмешке.
– Теперь вы решили надеть шутовской колпак?
Вудворд пожал плечами:
– Мой клерк вполне серьезен. Именно поэтому мне пришлось предпринять это расследование.
Улыбка доктора исчезла.
– Это самое… опрометчивое суждение, которое я в жизни слышал! Увечье этого колена отлично видно сквозь чулок! Джонстон живет в Фаунт‑Рояле три года! Зачем, ради всего святого, понадобилось бы ему это притворство?
– Понятия не имею. Еще раз прошу вас понять, что Мэтью – молодой человек с весьма острым умом, но иногда этому уму не хватает узды здравого смысла.
– Это уж точно! – Шилдс затянулся своим лекарством, и магистрат последовал его примеру. Ему стало лучше, боль в горле почти прошла, и дыхательные пути прочистились. Колыхание дыма завораживало, а свет, льющийся в комнату через окно, стал шелковисто‑серым. – Но кое‑что я вам могу рассказать про Алана, и это вам может быть интересно, – вдруг доверительно произнес Шилдс. – Точнее, про его жену. – Он слегка понизил голос. – Ее звали Маргарет. И с нею было… как бы это сказать… не все просто.
– В каком смысле?
– Красивая женщина, без сомнения. Но… не совсем все в порядке под черепом. Я сам не видел ее припадков, но слышал из надежных источников, что она превращалась в настоящую фурию, швырялась всем, что под руку попадет. Уинстон это видел однажды вечером в доме Бидвелла. Женщина пришла в ярость и грохнула об стену целое блюдо цыплят. И еще и другое бывало.
Шилдс оставил эти слова висеть в воздухе, затягиваясь конопляной палочкой – она уже догорела почти до его пальцев.
– Одну минутку. – Он встал, отошел к верстаку и вернулся, держа зонд с зажатым в зажиме окурком, как недавно был там зажат ватный шарик.
Доктор снова сел, и глаза его лукаво заблестели.
– Миссис Джонстон и муж той бедной женщины, что лежит в лазарете, – он кивком показал в направлении другой комнаты, – у них неоднократно бывали тайные свидания.
– Ноулз и жена Джонстона?
– Именно. И достаточно смело себя вели, насколько я помню. Многие знали, что происходит, в том числе жена Ноулза. В какой‑то момент кто‑то сказал Алану, но я думаю, это вряд ли его удивило. И вообще Маргарет презирала и ненавидела Фаунт‑Роял, не делая из этого секрета, так что Алан отвез ее в Англию, к ее родителям. Она тоже из богатой семьи – отец ее ткацкий фабрикант, – но, боюсь, была слишком избалована. Через пару месяцев Алан вернулся, и дело это забылось.
– Супружеская измена – серьезное преступление, – сказал Вудворд. – Он не пожелал предъявлять обвинение?
– Честно говоря, я думаю, он был рад избавиться от этой женщины. Она была угрозой его репутации и явным нарушением декорума. Алан – человек спокойный, задумчивый, держащийся, как правило, сам по себе, хотя язык у него бывает острее бритвы.
– Наверное, он влюблен в работу учителя, раз вернулся так скоро в Фаунт‑Роял.
– Это правда. Он взял на себя задачу учить не только детей, но и многих их отцов, которые читать не умеют. И, конечно, того жалованья, что платит ему Бидвелл, вряд ли хватило бы на иголку с ниткой, но, как я уже говорил, у нашего учителя есть свои деньги.
Вудворд кивнул, снова припав к своей конопляной палочке. Она уже почти догорела, и жар ее ощущался между пальцами. И не только – ему теперь было тепло во всем теле, он вспотел. Но это было хорошо. С потом выходят плохие жидкости. Веки магистрата отяжелели, и он вполне был бы сейчас готов лечь и прикорнуть пару часиков.
– А Уинстон? – спросил он.
– А что Уинстон?
– Я спрашиваю, что вы о нем знаете?
Шилдс усмехнулся, выпуская дым между зубами.
– Я на трибуне свидетеля, сэр?
– Нет, и я не хотел говорить, как в суде. Я просто хочу побольше узнать о местных людях.
– Понимаю, – ответил Шилдс, хотя по голосу было ясно, что он все‑таки предполагает, будто продолжается заседание суда. – Эдуард Уинстон – верный мул. Вы знаете, что Уинстон был у Бидвелла правой рукой в Лондоне? Он превосходный администратор, организатор и финансист. И он тоже держится сам по себе. Однако это он предложил привезти сюда балаганщиков.
– Балаганщиков?
– Да, актеров. Бидвелл любит театр. Уже три года летом приезжает бродячая труппа ставить моралите. Несет, так сказать, в глушь культуру и цивилизацию. По крайней мере у жителей каждый год есть некоторое ожидаемое событие. Они приезжают в середине июля, так что жаль, что вы их не увидите. – Шилдс сделал последнюю затяжку и обнаружил, что докурил палочку до конца. – Впрочем, – заметил он, – не факт, что к середине июля Фаунт‑Роял еще будет существовать.
– А Николас Пейн? Его вы хорошо знаете?
– Николас Пейн, – повторил доктор и слегка улыбнулся. – Да, я его хорошо знаю.
– Кажется, он человек многих умений. – Вудворд вспоминал термин, который употребил Пейн: «Чернофлажник». – Что вы знаете о его истории?
– Знаю, что она у него есть. История.
– Я бы назвал это замечание загадочным, – сказал Вудворд, когда Шилдс больше ничего не добавил.
– Николас – человек очень скрытный. И на все руки мастер, насколько мне известно. Кажется, несколько лет был моряком. Но он не любит обсуждать свое слишком давнее прошлое.
– Он женат? Семья у него есть?
– Он был женат, когда был моложе. Его жена погибла от болезни, которая вызывала у нее припадки, а потом смерть.
Вудворд поднес окурок ко рту для последней затяжки, но тут рука его застыла.
– Припадки? – спросил он и с трудом проглотил слюну пересохшим ртом. – Какого рода припадки?
– Полагаю, судороги, – пожал плечами. – Какой‑то вид лихорадки, вероятнее всего. Или чума. Но это было давно, и я сомневаюсь, чтобы Пейн стал об этом говорить. На самом деле я просто знаю, что он не станет.
– Чума, – повторил Вудворд.
Глаза у него остекленели, и не только от горького дыма лекарства.
– Айзек? – спросил Шилдс, заметив пустые глаза собеседника, и тронул его за рукав. – Что случилось?
– Ох, простите. – Вудворд заморгал, отогнав пару клубов дыма от лица, и заставил себя вернуться к действительности. – Я просто задумался.
Шилдс кивнул, и губы его искривились в понимающей улыбке:
– Задумались, кого бы спросить обо мне? Я угадал?
– Нет. Совершенно на другую тему.
– Но вы же собираетесь наводить обо мне справки? Это было бы только справедливо, раз уж вы как следует выкачали из меня сведения об учителе, мистере Уинстоне и мистере Пейне. А, да, наверное, вы это уже сделали! Разрешите? – Он взял у Вудворда из пальцев догоревший окурок и поместил его вместе с остатками своего в оловянный сосуд с крышкой на петлях. Закрыв крышку, он спросил: – Вам сейчас лучше?
– Да. И намного.
– Это хорошо. Как я уже говорил, может понадобиться повторить это лечение в зависимости от вашего состояния. Будущее покажет. – Шилдс встал. – Теперь позвольте мне проводить вас в таверну Ван‑Ганди ради стакана исключительно крепкого сидра. Кроме того, у него подают арахис, а я что‑то проголодался. Составите мне компанию?
– Сочту за честь.
Когда магистрат встал с кресла, ноги чуть не подломились под ним. Голова плыла, странный свет танцевал под веками. Но боль в горле прошла почти совсем, а дыхание очистилось чудесным образом. Да, лекарство у доктора оказалось поистине чудесным.
– Иногда этот дым обманывает чувство равновесия, – сказал Шилдс. – Давайте берите меня под руку, и в таверну лежит наш путь!
– В таверну, в таверну! Полцарства за таверну! – воскликнул Вудворд, и это показалось ему настолько смешно, что он захохотал, не в силах остановиться, да и не желая останавливаться. Но смех был чуть слишком громок и чуть слишком резок, и даже в своем приподнятом состоянии духа он помнил, что старается скрыть.

Глава 14

С наступлением темноты крысы осмелели.
Мэтью весь день слышал их писк и шорох, но тогда они еще не показывались. Он был рад, что грызуны не вылезли, чтобы напасть на его обед или ужин – жидкую говяжью похлебку и два ломтя черного хлеба: скромная, но вполне сытная трапеза, – однако сейчас, с той минуты, как Грин закрыл люк в потолке и оставил на крюке единственный горящий фонарь, эти твари стали вылезать из закутков и укрытий, объявляя помещение своим.
– Следите за пальцами, – сказала Рэйчел со своей скамьи. – Если попытаетесь их стукнуть, они кусаются. Если крыса на вас ночью заползет, лучше лежать совершенно неподвижно. Она понюхает и уйдет.
– А та, что укусила вас в плечо? – спросил Мэтью. Он остался стоять, прислонясь к стене. – Она тоже только нюхала?
– Нет, эту я пыталась отогнать от ведра с водой. Оказалось, что они прыгают, как кошки, и я еще выяснила, что они все равно будут рваться к воде, что бы вы ни делали.
Мэтью взял собственное ведро с водой, которое Грин недавно наполнил из большого бака, и отпил из него щедрую порцию. Достаточную, как он надеялся, чтобы утолить жажду на всю ночь. Потом поставил ведро на пол в противоположный угол, как можно дальше от своего соломенного ложа.
– Грин приносит воду только через день, – сказала Рэйчел, наблюдая за его действиями. – Когда вас одолеет жажда, вы не побрезгуете пить после крыс.
Мэтью вспомнил еще об одном затруднении, куда худшем, чем проблема крыс и ведра. Грин принес также пустое ведро для отходов организма. Мэтью сообразил, что ему придется стаскивать штаны и пользоваться ведром – рано или поздно – прямо на глазах у женщины. И она тоже должна будет пользоваться своим без всякой завесы или ширмы. Он подумал, что предпочел бы лишних два удара плети такому полному отсутствию малейшего уединения, но не ему было выбирать.
Вдруг из трещины в стене камеры метнулась темная тень и направилась прямо к ведру. На глазах у Мэтью крыса – черная, мохнатая, красноглазая, размером с его ладонь – ловко забралась по стенке ведра и перегнулась через край, лакая воду, вцепившись когтями в дерево. Через секунду за ней последовала другая, затем третья. Твари оторвались от питья, чтобы потрещать, как прачки у колодца, а потом, нарушив строй, разбежались и снова втиснулись в трещину.
Ночь обещалась очень долгая.
У Мэтью было с собой несколько книг благодаря заботливости магистрата, который принес их сегодня вечером из библиотеки Бидвелла, но свет такой тусклый, что читать невозможно. Вудворд сообщил ему, что имел интересный разговор с доктором Шилдсом, и расскажет подробнее, когда Мэтью выйдет на свободу. А сейчас Мэтью ощущал, как стены и решетки смыкаются над ним. Не имея достаточно света, чтобы читать или писать, когда в стенах пищали и скреблись крысы, он боялся не совладать с собой и опозориться на глазах Рэйчел Ховарт. Конечно, это не должно иметь значения, потому что она, в конце концов, обвиняется в убийстве – и гораздо худших вещах, – но все же он хотел предстать крепким дубом, а не жалкой осинкой, которой себя сейчас ощущал.
В тюрьме было тепло и влажно. Рэйчел опустила сложенные ладони в ведро и смочила лицо, смывая соленую испарину, скопившуюся на щеках и на лбу. Она также охладила себе горло, не обращая внимания на двух крыс, которые с писком дрались в углу камеры.
– Сколько времени вы уже здесь? – спросил Мэтью, сидя на скамье и подобрав колени к груди.
– Сейчас вторая неделя мая?
– Да.
– Меня сюда бросили на третий день марта.
При одной этой мысли Мэтью вздрогнул. Что бы ни сделала эта женщина, она была из более крепкого теста, чем он.
– Как же вы это выдерживаете день за днем?
Женщина закончила полоскать горло и ответила:
– Разве у меня была иная возможность, кроме как выдержать? Может быть, я могла бы превратиться лепечущую идиотку. Полагаю, я могла бы сломаться, упасть на колени и сознаться в ведьмовстве у ног нашего прекрасного мистера Бидвелла. Но следует ли мне идти навстречу смерти таким образом?
– Вы могли бы прочесть перед ним молитву Господню. Это заслужило бы вам некоторое милосердие.
– Нет, – ответила она, устремляя на него горящие янтарные глаза, – не заслужило бы. Как я вам уже говорила, я отказываюсь произносить то, что в этом городе лишено смысла. И даже если бы произнесла, это не изменило бы ничьего мнения о моей виновности. – Она снова сложила ладони ковшиком, и на этот раз вода потекла по спутанной гриве черных волос. – Вы же слышали, что сказал магистрат. Если бы я произнесла молитву Господню, это была бы хитрость Дьявола для спасения моей шкуры.
Мэтью кивнул:
– Надо отдать вам должное, вы правы. Бидвелл и все прочие составили себе о вас мнение, и ничто их не поколеблет.
– Кроме одного, – сказала она твердо. – Если открыть, кто действительно убил преподобного и моего мужа и кто сплел это зло вокруг меня.
– Открыть – только половина решения. Вторая половина – представить доказательства, без которых открытие окажется впустую.
Замолчав, Мэтью сразу услышал звуки, издаваемые крысами, и потому решил говорить, чтобы занять чем‑то мысли.
– У кого могла быть причина совершить эти преступления? Есть у вас какие‑нибудь догадки?
– Нет.
– Ваш муж вызвал чей‑то гнев? Кого‑нибудь обманул? Или он…
– Дело не в Дэниеле, – перебила она. – Дело во мне. Меня выбрали предметом этого фарса по тем же причинам, по которым изгоняли из церкви. Моя мать была португалкой, мой отец – темноволосым ирландцем. Но я унаследовала цвет кожи матери и ее глаза. Это меня выделяет, как ворону среди голубей. Только у меня такой цвет в этом городе. И кто бы не увидел во мне иную, ту, которой надо бояться, потому что она – иная?
Мэтью подумал и о другой причине: о ее экзотической красоте. Вряд ли когда‑нибудь на улицы Фаунт‑Рояла ступала нога женщины более миловидной, чем Рэйчел Ховарт. Ее смуглая кожа и темные волосы явно вызывали неприятие у многих – если не всех – в этом обществе бледных лиц, но тот же самый оттенок смотрелся как румяная кожица запретного плода. Никогда в жизни Мэтью не видел никого ей равного. Она скорее казалась гордым зверем, чем страдающим человеком, и он подумал, что это качество тоже может раздуть огонь мужской похоти. Или угли женской ревности.
– Улики против вас… – начал Мэтью и тут же сам поправился: – Видимые улики против вас подавляют. Рассказ Бакнера может пестреть дырами, но сам он верит, что сегодня рассказал правду. То же самое с Элиасом Гарриком. Он твердо верит, что видел вас… как бы сказать… в интимном общении с Сатаной.
– Тоже ложь, – сказала она.
– Вынужден не согласиться. Я не думаю, что они лгут.
– То есть вы думаете, что я – ведьма?
– Я пока не знаю, что я думаю. Возьмем, например, кукол. Их нашли под полом вашего дома в кухне. Женщина по имени Кара…
– Грюнвальд, – перебила Рэйчел. – Она своего мужа ущипнула за ухо за то, что он заговорил со мной, задолго еще до всего этого.
– Мадам Грюнвальд во сне видела место, где лежат куклы, – продолжал Мэтью. – Как вы это объясните?
– Просто. Она сама их сделала и подложила.
– Если она так глубоко вас ненавидела, зачем же она уехала из Фаунт‑Рояла? Почему не осталась свидетельствовать перед магистратом? Почему не доставила себе удовольствия потешить свою ненависть, оставшись посмотреть на вашу казнь?
Теперь Рэйчел смотрела в пол. Она покачала головой. Мэтью сказал:
– Если бы я сделал таких кукол и спрятал их под полом, я бы постарался быть среди зрителей в тот день, когда вы покинете землю. Нет, я не верю, чтобы мадам Грюнвальд участвовала в их создании.
– Николас Пейн! – вдруг сказала Рэйчел и снова подняла глаза на Мэтью. – Он был одним из троих мужчин, которые вломились в мой дом в ту мартовскую ночь, связали меня веревками и бросили через задний борт фургона. Он был и одним из тех, кто нашел кукол.
– Кто были остальные двое, что отвели вас под арест?
– Ганнибал Грин и Аарон Уиндом. Этого рассвета я никогда не забуду. Меня вытащили из кровати, и Грин обхватил меня локтем за горло, чтобы я перестала кричать. Я плюнула Уиндому в лицо и получила за это пощечину.
– Кукол нашли Пейн, Гаррик, Джеймс Рид и Кельвин Боннард, – сказал Мэтью, вспомнив, что говорил Гаррик в тот вечер, когда они приехали. – Можете ли вы придумать хоть одну причину, по которой Пейн или кто‑то из остальных изготовили кукол и там спрятали?
– Нет.
– Что ж, ладно. – Мэтью увидел, как еще одна темная полоска скользнула по полу камеры. На его глазах крыса влезла на край ведра и стала пить. – Допустим, что Пейн по какой‑то причине сделал этих кукол и положил под половицу. Почему же именно мадам Грюнвальд увидела во сне, где они лежат? Почему не сам Пейн, если он так старался представить против вас вещественные доказательства? – Он поразмыслил над вопросом и решил, что нашел возможный ответ. – А не было у Пейна… гм… отношений с мадам Грюнвальд?
– Не думаю, – ответила Рэйчел. – Кара Грюнвальд жирная, как свинья, и половину носа у нее оспа сожрала.
– А! – Мэтью еще подумал. – Тем меньше причин у нее было покидать Фаунт‑Роял, если она изготовила кукол и знала, что вы будете ложно обвинены. Нет, тот, кто их сделал, все еще здесь – в этом я уверен. Человек, который даст себе труд организовать такой обман, останется посмотреть, как вы будете умирать. – Он глянул в ее сторону через решетку. – Простите за прямоту.
Рэйчел какое‑то время молчала, а крысы продолжали пищать и скрестись в стенах.
– Вы знаете, я действительно начинаю склоняться к мысли, что вас здесь оставили не шпионить за мной, – сказала она наконец.
– Это верно. Я здесь, к сожалению, за совершение уголовного преступления.
– Нападение на кузнеца, вы говорили?
– Я вошел в его сарай без разрешения, – объяснил Мэтью. – Он на меня напал, я ранил его в лицо, и он потребовал удовлетворения. Поэтому – трое суток и три удара плетью.
– Сет Хейзелтон – человек очень странный. Не сомневаюсь, что он на вас напал, но по какой причине?
– Я обнаружил у него в сарае спрятанный мешок, а он не хотел, чтобы этот мешок вытащили на свет божий. Как он утверждает, в мешке – вещи его покойной жены. Но я думаю, там было что‑то совсем другое.
– Что же тогда?
Он покачал головой:
– Не знаю. Но намереваюсь выяснить.
– Сколько вам лет? – неожиданно спросила она.
– Двадцать.
– И вы всегда были такой любознательный?
– Да, – ответил он. – Всегда.
– Судя по тому, что я сегодня видела, магистрат не ценит вашего любопытства.
– Он ценит правду, – сказал Мэтью. – Иногда мы приходим к ней разными дорогами.
– Если он решит поверить в то, в чем меня обвиняют, то заблудится в чаще, – сказала она. – Скажите, почему выходит так, что вы – клерк – скорее готовы поверить в мою невиновность, чем ученый магистрат, слуга закона?
Мэтью подумал над вопросом, прежде чем дать ответ:
– Может быть, потому, что я раньше никогда не видел ведьмы.
– А магистрат видел?
– Ему никогда не приходилось судить ведьму, но он знает судей, которым приходилось. Я также думаю, что на него большее впечатление, чем на меня, произвели Салемские процессы, потому что мне тогда было только тринадцать лет и я жил в приюте. – Мэтью опустил подбородок на колено. – Магистрат за свою карьеру изучил все накопленные знания английского права, – сказал он. – Среди этих знаний есть такие, которые построены на основе средневековых верований. Я, поскольку всего лишь младший клерк и еще не погрузился в подобные знания, не придерживаюсь так сильно их концепций. Однако вы должны понимать, что магистрат Вудворд – весьма либеральный юрист. Будь он полностью в средневековых настроениях, вы бы уже сгорели.
– Чего же он ждет? Если я все равно буду гореть, зачем тогда свидетели?
– Магистрат хочет дать вам возможность ответить на обвинения. Это правила соответствующей процедуры.
– К черту процедуру! – огрызнулась Рэйчел и встала. – К черту обвинения! Это все ложь!
– Грубости не улучшат вашего положения, – спокойно сказал Мэтью. – Я бы предложил вам от них воздержаться.
– А что улучшит? – вопросила она, подходя к решетке. – Упасть на колени и просить прощения за преступления, которых я не совершала? Подписать передачу земли моего мужа и всего своего имущества и поклясться на Библии, что никогда более не буду наводить порчу на жителей Фаунт‑Рояла? Ответьте мне! Чем я могу спасти свою жизнь?
Хороший был вопрос. Настолько хороший, что у Мэтью не оказалось на него ответа. Лучший, что он смог найти, был такой:
– Всегда есть какая‑то надежда.
– Ах, надежда! – желчно произнесла Рэйчел. Ее пальцы обернулись вокруг прутьев решетки. – Может, вы и не шпион, но вы лжец, и сами это знаете. Для меня надежды нет. И не было никогда с того утра, как меня выволокли из моего дома. Меня казнят за преступления, которых я не совершала, а убийца моего мужа останется на свободе. Где тут надежда?
– Эй, там! Тихо!
Это Ганнибал Грин подал гулкий голос от входа. Он вошел в тюрьму, неся в руке фонарь, и за ним брела грязная и оборванная личность, которую Мэтью видел в последний раз при свете горящего дома. У Гвинетта Линча висел на боку мешок для крыс, сумка из коровьей шкуры через плечо и остроконечная палка в руке.
– Привел вам компанию, – пророкотал Грин. – Малость почистит эту дыру.
Рэйчел не ответила. Сжав губы, она вернулась на свою скамейку и села, накрыв голову и лицо капюшоном.
– Где будете работать? – спросил Грин у крысолова, и Линч показал рукой на камеру напротив Мэтью.
Он вошел внутрь и ногой разгреб на полу грязную солому, освобождая небольшой круг. Потом полез в карман штанов, вытащил оттуда и бросил на пол горсть кукурузных зерен. Снова рука его исчезла в кармане, и к зернышкам присоединились кусочки картофеля. Из сумки Линч достал деревянную банку, а из нее вытряхнул какой‑то порошок по периметру круга. Тот же коричневый порошок он рассыпал повсюду по соломе и у основания стен.
– Я вам нужен буду? – спросил Грин.
Линч покачал головой:
– Могу застрять.
– Тогда вот вам ключи. Запрете, когда кончите. Не забудьте фонарь потушить.
Произошла передача ключей, и Грин вышел. Линч еще натряс коричневого порошка в солому, проведя дорожки от углов стен до круга.
– Что это? – осведомился Мэтью. – Какой‑то яд?
– В основном толченый сахар, – ответил Линч. – И чуточка опиума. От него крысы балдеют, медленные становятся. – Он закрыл крышку деревянной банки и сунул ее в сумку. – А что? Хочешь мою работу перехватить?
– Пожалуй, нет.
Линч ухмыльнулся. Он прислушался к писку и визгу крыс, которые явно учуяли запах предложенного угощения.
Линч надел свои замшевые перчатки, потом привычным движением снял кусок дерева, закрывавший лезвие на конце палки. Из сумки он достал какое‑то пугающее приспособление с пятью кривыми лезвиями, похожими на небольшие когти, и прикрутил к концу палки. Два металлических зажима с силой вошли в пазы, закрепив страшное устройство, и Линч поглядел на него с заметной гордостью.
– Видал такую штуку, пацан? – спросил он. – Я их этим могу по две‑три за раз брать. Сам придумал.
– Искусное устройство, ничего не скажешь.
– Полезное устройство, – поправил Линч. – Хейзелтон для меня его сделал. Изобретательный мужик, когда дает себе труд шевелить мозгами.
Он наклонил голову, прислушиваясь к шорохам в углу.
– Во, послушай! Дерутся за свою последнюю жрачку! – Ухмылка его стала шире. – Эй, ведьма! – позвал он Рэйчел. – Покувыркаемся, пока тебя не сожгли?
Она не удостоила его даже малейшим движением.
– Подберись к ней поближе, мальчик, и штуку свою выставь. Может, она тебе ее пососет.
Он расхохотался, когда Мэтью густо покраснел, а потом подтянул скамейку, бывшую в камере, поближе к расчищенному кругу. Поставив ее так, чтобы ему было удобно, Линч вышел взять с крюка фонарь и вернулся с ним в камеру. Фонарь он поставил в нескольких футах от круга, потом сел на скамью, скрестив под ней ноги и обеими руками держа свою острогу с пятью лезвиями.
– Теперь уже недолго, – объявил он. – Они распробовали вкус этой сладкой дури.
Мэтью видел, как блестят при свете фонаря светло‑серые глаза крысолова. Такие ледяные глаза подошли бы больше призраку, нежели человеку. Линч снова заговорил – тихим, низким, почти певучим голосом:
– Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки!
Он повторил это еще два раза, каждый раз тише и больше напевая, чем говоря.
И тут действительно здоровенная черная крыса вошла в круг смерти. Она понюхала кусок картошки, подергивая хвостом, потом схватила зубами кукурузное зернышко и бросилась снова в темноту.
– Выходите, выходите, выходите, детки, – пел Линч почти шепотом. Он вглядывался в круг, ожидая, чтобы крысы вышли туда, где ему будет видно. – Выходите, выходите, кушайте конфетки.
Появилась еще одна крыса, схватила кукурузное зерно и бросилась наутек. Но следующая крыса, вошедшая в круг, двигалась медленнее, и Мэтью понял, что это действует подслащенный опиум Линча. Одурманенная крыса пожевала кусок картошки, потом встала на задние лапы, уставившись на свечу в фонаре как на свет небесный.
Линч оказался быстр. Палка мелькнула размытой полосой, раздался высокий визг наколотой крысы. Линч тут же сломал зверьку шею, потом снял труп с лезвия и бросил в мешок. Все это заняло меньше секунды, и снова Линч сидел с палкой наготове и тихо напевал:
– Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки…
В следующую минуту Мэтью стал свидетелем еще двух казней и одного близкого промаха. Линч хоть и мерзкий тип, но свое дело знает, подумал он.
Крысы, входящие в круг, теперь проявляли все признаки летаргии. Пир на сахаре с опиумом явным образом притупил у них инстинкт самосохранения. Очень у немногих хватило быстроты уйти от ножей Линча, и почти все они погибали, не успев даже повернуться. Некоторые умирали в таком изумлении, что даже не пискнули, когда их пронзало лезвие.
После двадцати или больше казней в кругу накопилось прилично крысиной крови, но грызуны все шли и шли, слишком одурманенные, чтобы устрашиться такой угрозы. Время от времени Линч повторял все так же нараспев свои стишки насчет деток и конфеток, но бойня была такой простой, что это казалось лишней тратой дыхания. Обрушивался конец палки, и редко Линч ошибался с прицелом. Вскоре крысолов бил их уже по две за раз.
Минут через сорок количество крыс стало убывать. Мэтью решил, что либо Линч перебил большинство тюремных крыс, либо запах крови наконец стал достаточно силен, чтобы предупредить крыс, несмотря на действие, как назвал ее Линч, «сладкой дури». И сам крысолов, казалось, тоже устал от этой бойни, испачкавшей ему перчатки и туго набившей мешок.
Один небольшой серый экземпляр, виляя, как пьяный кучер, вошел в круг. На глазах у Мэтью, захваченного не грязным представлением, но скоростью и верностью удара Линча, крысенок попробовал кукурузное зерно и тут же начал свирепо гоняться за собственным хвостом. По кругу, по кругу, с бешеной скоростью, а палка Линча повисла над ним, выжидая момент для удара. Наконец крыса бросила погоню и улеглась на брюхо, будто от усталости. Мэтью ждал, что мелькнет сейчас острога и вонзится лезвие, но Линч остановил руку.
Крысолов тяжело и глубоко вздохнул.
– Знаешь, – сказал он тихо, – не такие уж они плохие твари. Жрать им надо, как всякому. Жить надо. Они приплыли на кораблях, как и люди. Это умные бестии, они знают, что, где есть люди, там и еда найдется. Нет, в общем, не такие уж плохие.
Он наклонился, набрал на палец опиума с сахаром, который рассыпал по полу, и прижал палец к крысиной пасти. Съела она угощение или нет, Мэтью не видел, но грызун слишком одурел, чтобы удирать.
– Эй, смотри фокус! – позвал Линч.
Он протянул руку, взял фонарь и начал медленными волнообразными движениями водить им над серой крысой. Грызун лежал тихо, явно ничем не интересуясь, вытянувшись рядом с погрызенным куском картошки. Линч двигал рукой медленно и ровно, и вскоре Мэтью заметил, что хвост крысы извивается, и голова поворачивается к таинственному свету, кружащему в театре ночи. Прошла минута. Линч все водил и водил фонарем вокруг, не ускоряя и не замедляя движение. Свеча бросала красные отсветы на глаза крысы и сверкала белым льдом в глазах крысолова.
– Вставай, детка, – шепнул Линч тоже почти в ритме песни. – Вставай, вставай, вставай.
Фонарь снова пошел по кругу. Линч наклонил голову к крысе, кустистые брови сосредоточенно сдвинулись.
– Вставай, вставай, – говорил он, и в голосе его стала слышаться повелительная интонация. – Вставай, вставай!
Вдруг крыса задрожала и встала на задние лапы. Балансируя на хвосте, она стала кружиться вслед за фонарем, как миниатюрная собака, выпрашивающая кость. Мэтью смотрел, не в силах оторвать глаз, понимая, что крыса в состоянии транса, загипнотизирована свечой. Глаза зверька глядели на пламя, передние лапки царапали воздух, будто хотели объединиться с этой странной и красивой иллюминацией. Кто знает, что видела эта крыса – благодаря подслащенному опиуму – там, в центре этого огня?
– Танцуй, детка, – шепнул Линч. – Рил, если можно.
Он закружил фонарем чуть быстрее, и казалось, что крыса тоже стала вертеться быстрее, хотя, может, Мэтью это себе вообразил. И действительно, нетрудно было вообразить, что крыса стала танцором по команде Линча. Задние лапы у нее дрожали, готовые подломиться, и все же крыса искала общения с пламенем.
– Детка, детка, – шептал Линч голосом ласковым, как касание туманом щеки.
А потом опустил острогу – неспешно, но скорее так, будто сдавался. Два лезвия пронзили подставленный живот крысы, зверек задергался и завизжал. Оскаленные зубы стали полосовать воздух, как было у собратьев этой крысы весь этот час. Линч отставил фонарь, быстрым движением кисти сломал крысе шею и бросил в мешок окровавленный труп.
– Как тебе? – спросил он Мэтью, ухмыляясь в предвкушении похвалы.
– Потрясающе, – ответил Мэтью. – Вы могли бы найти работу в цирке, если бы пощадили своего партнера.
Линч засмеялся. Из сумки он вытащил тряпку и стал вытирать лезвия остроги, что означало, очевидно, прекращение казней.
– Был я в цирке, – сказал он, стирая кровь. – Девять или десять лет назад, там, в Англии. С крысами выступал. Одевал их в костюмчики, заставлял танцевать, вот как ты видел. Они любят эль, или ром, или покрепче чего, а от свечки им кажется, что они Бога видят. В смысле, своего крысиного Бога, какой бы он ни был.
– А почему вы ушли из цирка?
– Не поладил с тем паразитом, что был владельцем. Я ему львиную долю денег зарабатывал, а он мне мышиное жалованье платил. А потом – там чума так поработала, что от публики остались ребра да зубы. – Он пожал плечами. – Я себе лучше работку нашел для пропитания.
– Крысоловство? – Мэтью сам услышал, что вложил в это слово некоторое неодобрение.
– Очистка зданий от грызунов, – ответил Линч. – Я тебе говорил, в каждом городе нужен крысолов. Если я на земле что‑то знаю, так это крыс. И людей, – добавил он. – Так знаю людей, что рад проводить всю жизнь среди крыс. – Он встряхнул мешок. – Пусть даже дохлых.
– Достойное чувство, – сказал Мэтью.
Линч встал. Мешок с крысами болтался у него на боку. Окровавленную тряпку он убрал в сумку из воловьей кожи и перебросил сумку через плечо.
– Я тут уже почти два года, – сказал он. – Достаточно, чтобы знать: хороший город, да только не жить ему, пока ведьма жива. – Он кивнул в сторону Рэйчел в камере. – Надо ее вытащить утром в понедельник да покончить с этим делом. Прикончить, чтобы не мучилась, да и нас тоже не мучила.
– Она что‑нибудь вам дурное сделала? – спросил Мэтью.
– Нет. То есть пока нет. Но я знаю, что она сделала и что еще хотела бы сделать до того, как дело кончится. – Острогу он держал в правой руке, а левой взял фонарь. – На твоем месте, пацан, я бы сегодня ночью к ней спиной не повернулся.
– Спасибо за заботу, сэр.
– Всегда пожалуйста. – Линч насмешливо поклонился. Выпрямившись, он прищурился и оглядел камеру. – Похоже, я тут как следует почистил. Может, еще где‑то сколько‑то прячется, но не так, чтоб из‑за них тревожиться. Так что спокойной ночи тебе и ведьме.
Он вышел из камеры и направился к выходу, унося фонарь.
– Постойте! – сказал Мэтью, вцепившись в решетку. – Вы не оставите свет?
– Чего? Этот огарок? Да он и часа не прогорит. И как я в темноте замок запру? Нет, фонарь мне самому нужен.
Не говоря более ни слова, Линч вышел из тюрьмы, и темнота стала полной. Потом послышалось дребезжание цепи, когда Линч запирал вход, и наступила жуткая тишина.
Мэтью минуту или две неподвижно стоял на месте, все еще вцепившись в решетку. Он глядел в сторону двери, надеясь вопреки очевидности, что Линч, или кто‑нибудь, вернется с фонарем, потому что эта тьма была совершенно невыносима. Слышался запах крыс. Нервы у Мэтью начали расплетаться, как разрубленные веревки.
– Я вам говорила, – сказала Рэйчел тихим, но совершенно спокойным голосом. – Темнота здесь полная. На ночь никогда не оставляют фонарь. Вы могли бы это сами знать.
– Да. – Голос его прозвучал хрипло. – Мог бы.
Он услышал, как она встала со скамейки. Услышал ее шаги по соломе. Потом раздался шорох мешковины и скрип ведра. Далее последовал шум струи воды.
Одна проблема, мрачно подумал Мэтью, уже решена.
Ему придется выдержать эту темноту, хотя она и невыносима. Все равно придется выдержать, потому что, если он не справится, он может закричать или зарыдать, а что толку? Как‑нибудь он сможет выдержать три ночи, раз Рэйчел Ховарт смогла вынести три месяца. Наверняка сможет.
В бревенчатой стене позади него послышался писк и шорох. Он отлично знал, что наступила ночь, которая послужит испытанием его характера, и если характер не выдержит, то он, Мэтью, пропал.
Голос Рэйчел внезапно донесся из‑за решетки, которая их разделяла.
– Попробуйте заснуть, если удастся. Нет смысла стоять всю ночь напролет.
В конце концов Мэтью нехотя разжал пальцы и заставил себя пройти мимо стола к тому месту в соломе, где решил спать. Естественно, он выбрал место еще до того, как унесли фонарь. Он опустился на колени, пошарил вокруг, проверяя, нет ли здесь крыс, желающих напасть. Их и не было, хотя звуки раздавались тревожно близко. Он лег на бок и свернулся в тугой ком, обхватив руками колени. До рассвета была еще целая вечность.
Он услышал, как женщина легла на солому. И воцарилась тишина, если не считать крыс. Мэтью сжал зубы и крепко зажмурил глаза. Может быть, он издал какой‑то звук отчаяния – всхлип или стон, но он не был в этом уверен.
– Можно мне называть вас Мэтью? – спросила Рэйчел.
Это было недопустимо. Совершенно недопустимо. Он – клерк магистрата, а она – обвиняемая. Такая фамильярность непозволительна.
– Да, – сказал он голосом сдавленным и почти надтреснутым.
– Спокойной ночи, Мэтью.
– Спокойной ночи, – ответил он и чуть не сказал «Рэйчел», но успел захлопнуть рот раньше, чем вылетело это имя. Но самым внутренним голосом он его произнес.
Мэтью, прислушиваясь, ждал. Чего ждал – он не знал и сам. Может быть, жужжания сверкающей мухи, посланной ведьмой. Может быть, холодного смеха демона, который пришел к ней в гости с неприличной целью, может быть, хлопанья вороновых крыл в темноте. Но ничего такого он не услышал. Раздавались только тихие шорохи уцелевших крыс, а потом, через некоторое время, к ним присоединилось дыхание спящей Рэйчел Ховарт.
«Что ей нужно – так это боец за правду», – вспомнил он.
А кто в этом городе может выступить борцом, как не он сам? Но улики… видимые улики… такие тяжкие…
Тяжкие или нет, но вопросов очень и очень много. Столько этих «почему», что он едва мог перечислить в уме их все.
Одно только ясно: если эта женщина не ведьма, то кто‑то в Фаунт‑Рояле – быть может, не один человек – дал себе большой и нечестивый труд выставить ее таковой. И снова тот же вопрос: почему? Зачем?
Вопреки тревогам своего владельца тело стало успокаиваться. Сон подбирался ближе. Мэтью боролся с ним, прокручивая в голове свидетельство Джеремии Бакнера. Но наконец сон победил, и Мэтью присоединился к Рэйчел в стране забвения.

Глава 15

Могущество Божие – вот что было темой проповеди Роберта Бидвелла в англиканской церкви в воскресное утро, и к концу ее второго часа – когда Бидвелл остановился выпить стакан воды и принялся говорить с новой силой – магистрат почувствовал, что глаза у него слипаются, будто веки нагрузили свинцом. Ситуация была щекотливая, поскольку он сидел на передней скамье, на месте для почетных гостей, и потому служил объектом взглядов и перешептываний прихожан. Это бы еще полбеды, будь он в лучшем состоянии здоровья, но поскольку спал он плохо, а горло вновь воспалилось и распухло, он вполне готов был предпочесть этой пытке дыбу и колесо.
Бидвелл, столь красноречивый и энергичный в разговоре один на один, на кафедре начинал путаться в собственных мыслях, как заблудившаяся овца. Между полупрожеванными высказываниями повисали тягостные паузы, во время которых паства парилась в набитом и жарком помещении. И очень было неприятно, что Бидвелл не слишком хорошо знал Книгу Книг и потому неправильно приводил те цитаты, которые, как считал Вудворд, каждый ребенок должен запомнить с момента крещения. Бидвелл призывал паству произносить вместе с ним молитву за молитвой о благоденствии и будущем Фаунт‑Рояла – задача, которая стала весьма трудоемкой после шестого или седьмого «аминь». Опускались головы, раздавался звучный храп, но те, кто осмеливался заснуть, бывали приводимы к порядку шлепком перчатки мистера Грина – который и здесь действовал как тюремщик, – закрепленной на длинном шесте, способном дотянуться до щеки любого грешника.
Наконец Бидвелл достиг благочестивого заключения своей проповеди и сел. После него поднялся учитель, прохромавший к кафедре, держа под мышкой Библию, и попросил произнести еще одну молитву, дабы создать среди собравшихся присутствие Бога. Она продолжалась минут десять, но в голосе Джонстона хотя бы слышались модуляции и выражение, так что Вудворд сумел – усилием воли – избежать встречи с перчаткой.
В то утро он встал с первыми лучами солнца. Из зеркала во время бритья на него смотрело лицо больного старика с запавшими глазами и посеревшей кожей. Он открыл рот и в зеркале сумел поймать отражение вулканической пустыни, которой стало его горло. Ноздри снова распухли и забились, доказывая, что средство доктора Шилдса было не столько панацеей, сколько местным раритетом. Вудворд спросил Бидвелла, нельзя ли ему увидеть Мэтью до начала воскресной службы, и результатом путешествия к дому мистера Грина стал ключ, который возвратил крысолов, закончив свою работу.
Опасавшийся худшего Вудворд обнаружил, что его клерк лучше отдохнул на голой соломе, нежели он сам в особняке. Мэтью, конечно, тоже подвергся испытаниям, но, если не считать обнаружения утром утонувшей крысы в ведре с водой, никаких необратимых повреждений у него не было. В соседней камере Рэйчел Ховарт сидела неподвижно, накрывшись плащом, что было, возможно, подчеркнутым ответом на посещение магистрата. Но Мэтью пережил эту первую ночь, не испытав превращения в черного кота или василиска, и, похоже, не был зачарован каким‑либо иным образом, чего опасался Вудворд. Магистрат пообещал, что вернется после обеда, и неохотно оставил своего клерка в обществе этой ведьмы в плаще.
Когда учитель вышел к кафедре и стал говорить, магистрат ожидал учуять запах пыли от сотни сушеных проповедей, но Джонстон держался перед собранием свободно, а потому больше привлек внимания слушателей, чем это ранее удалось Бидвеллу. На самом деле Джонстон оказался вполне хорошим оратором. Темой его проповеди была вера в таинственные пути Господни, и примерно за час он искусно сопоставил эту тему с ситуацией, перед лицом которой оказались граждане Фаунт‑Рояла. Вудворду было ясно, что Джонстон наслаждается публичным выступлением и величественными движениями рук умеет подчеркнуть стихи писания, на которые делает упор. Ни одна голова не склонилась, ни разу никто не всхрапнул, пока учитель произносил свою речь, а в конце ее последовала молитва краткая, четкая, и финальное «аминь» прозвучало восклицательным знаком. Бидвелл поднялся сказать еще несколько слов, возможно, чувствуя себя чуть задетым таким превосходством учителя. Потом он вызвал к кафедре Питера Ван‑Ганди, владельца таверны, чтобы тот закончил службу, и наконец‑то мистер Грин поставил шест с перчаткой в угол, а паству выпустили из парилки.
Воздух на улице под молочным небом был все еще недвижен и сыр. Над лесом за стенами Фаунт‑Рояла висел туман, окутывая белой пеленой верхушки деревьев. Когда магистрат вслед за Бидвеллом шел к карете, где Гуд ждал на козлах, чтобы отвезти их домой, его остановили, дернув за рукав. Обернувшись, он увидел Лукрецию Воган, одетую в унылое черное воскресное платье, как и другие женщины, только на ее платье высокий лиф украшала ленточка кружев, показавшаяся Вудворду несколько нарочитой. Рядом стояли ее белокурая дочка Шериз, тоже в черном, и худой мужчина маленького роста с пустой улыбкой на лице и столь же пустыми глазами.
– Магистрат! – позвала она. – Как двигается дело?
– Двигается, – ответил он чуть громче хриплого шепота.
– Боже милостивый! Судя по голосу, вам нужно солевое полоскание!
– Погода, – ответил он. – Мы с ней не ладим.
– Мне очень горестно это слышать. Но я вот про что: я хотела бы – то есть мы с мужем хотели бы – передать приглашение к нам на обед вечером в четверг.
– В четверг? Я не знаю, как я себя буду чувствовать.
– О, вы меня не так поняли! – Она просияла улыбкой. – Я хотела пригласить вашего клерка. Его срок кончается во вторник утром, как я слышала. И тогда же он получит свои плети? Я права?
– Да, мадам, вы правы.
– Тогда он к вечеру четверга сможет уже подняться и прийти к нам. Скажем, в шесть часов?
– Я не могу говорить от имени Мэтью, но я передам ему ваше приглашение.
– Как я буду вам благодарна! – сказала она, изобразив подобие реверанса. – Всего вам хорошего.
– И вам тоже.
Женщина взяла под руку своего мужа и повела его прочь – шокирующее зрелище, тем более в воскресенье, – а дочь шла за ними в нескольких шагах. Вудворд влез в ожидающую карету, откинулся на подушки сиденья напротив Бидвелла, и Гуд дернул вожжи.
– Интересна вам была служба, магистрат? – спросил Бидвелл.
– Да, очень.
– Мне приятно это слышать. Я боялся, что моя проповедь слишком уж умственна, а большинство наших граждан, как вы уже знаете, очаровательно сельские типы. Не был ли я для них слишком глубокомыслен?
– Нет. Я думаю, нет.
– Да, я тоже. – Бидвелл кивнул. Руки он сложил на коленях. – У нашего учителя живой ум, но он как‑то ходит кругами вместо того, чтобы сразу говорить суть. Вы согласны?
– Да, – ответил Вудворд, поняв, что Бидвелл хочет слышать согласие. – У него действительно живой ум.
– Я ему говорил – предлагал – держаться ближе к реальности, нежели к абстрактным понятиям, но у него свой способ изложения. Мне лично это кажется несколько скучноватым, хотя я стараюсь следить за нитью его мысли.
– Гм… – сказал Вудворд.
– Вы можете подумать, что он, будучи учителем, лучше умеет общаться с людьми. Однако я подозреваю, что его таланты лежат в другой области. Но не в области воровства. 
Бидвелл коротко засмеялся и стал внимательно оправлять кружева манжет.
Вудворд прислушивался к стуку колес, когда к ним примешался другой звук. Зазвонил колокол на дозорной башне у ворот.
– Гуд, придержи! – скомандовал Бидвелл и посмотрел в сторону башни, когда Гуд натянул вожжи. – Кажется, кто‑то сюда едет. Хотя мы никого не ждем, насколько я помню. Гуд, давай к воротам!
– Слушаю, сэр, – ответил слуга, поворачивая лошадей в указанную сторону.
Сегодня на башне опять дежурил Малкольм Дженнингс. Группа жителей уже собралась у ворот посмотреть, кто бы это мог быть. Увидев, что на улице остановилась карета Бидвелла, Дженнингс перегнулся через перила и крикнул:
– Крытый фургон, мистер Бидвелл! И на козлах молодой мужчина!
Бидвелл поскреб подбородок.
– Гм… кто бы это мог быть? Не балаганщики, для них еще слишком рано. – Он махнул рукой костлявому курильщику с трубкой, в соломенной шляпе: – Суэйн, открывайте! Холлис, помогите ему поднять бревно!
Двое мужчин, названных Бидвеллом, вытащили запорное бревно и отворили воротины. Когда ворота раскрылись достаточно, крытый фургон, о котором объявил Дженнингс, прогремел через порог, влекомый двумя лошадьми – пегой и чалой, которым, казалось, осталось лишь два‑три неверных шага до живодерни. Как только фургон освободил въезд, возница натянул вожжи, остановил упряжку и посмотрел на зевак из‑под своей поношенной монмутской шляпы. Взгляд его остановился на ближайшем горожанине, коим оказался Джон Суэйн.
– Фаунт‑Роял? – осведомился прибывший.
– Он самый, – ответил Суэйн.
Бидвелл хотел уже сам задать вопрос, кто такой этот молодой человек, как вдруг холстина фургона раздернулась со скоростью откровения и оттуда показался другой человек. Этот, одетый в черный сюртук и черную треуголку, встал на скамью рядом с возницей, подбоченился и осмотрел пейзаж прищуренными глазами надменного императора.
– Наконец! – провозгласил он голосом, от которого лошади вздрогнули. – Вот он, град самого Диавола!
Подобное утверждение, произнесенное столь громко и повелительно, обдало Бидвелла ужасом. Он тут же встал в карете, лицо его пылало.
– Сэр?! Кто вы такой?
Взгляд темных глаз новоприбывшего, смотревших с длинного изможденного лица – лоскутного одеяла глубоких морщин и складок, – остановился на Бидвелле:
– Сперва ты, стоящий предо мной, открой имя свое.
– Я Роберт Бидвелл. Основатель Фаунт‑Рояла, а также его мэр.
– Тогда я соболезную тебе в твою годину испытаний. – Человек снял шляпу, обнажив макушку, заросшую белокурыми волосами – слишком нечесаными, чтобы это мог быть парик. – Меня же ведают по имени, коим нарек меня Господь. Я – Исход Иерусалим. И много лиг прошел я до пределов твоих, сэр.
– Ради какой цели?
– Неужто надлежит вопрошать меня? Меня привел сюда Господь мой, дабы свершил я то, что Он велит мне. – Прибывший снова надел шляпу – демонстрация вежливости закончилась. – Послал меня Бог в град сей, дабы сокрушить ворожею и сразиться с демонами ада!
У Бидвелла подкосились колени. Он понял, как понял и Вудворд, что ворота открылись перед бродячим проповедником, да еще таким, который зовет к крови отмщения.
– Мы держим ситуацию под контролем, мистер… э‑э… Иерусалим. Под полным контролем. Вот перед вами магистрат Вудворд из Чарльз‑Тауна. – Он показал на своего спутника. – Суд над ведьмой уже идет.
– Суд? – прорычал Иерусалим и обвел взглядом лица собравшейся толпы. – Неужто не ведаете вы, что жена сия – ворожея!
– Знаем мы! – крикнул Артур Доусон. – И еще мы знаем, что она прокляла наш город!
Его поддержал хор гневных и разъяренных голосов, который, как заметил Вудворд, вызвал у проповедника улыбку, будто он услышал ласковый рефрен камерной музыки.
– Кому же надобен тогда подобный суд? – спросил Иерусалим, и голос его стал подобен гулкому барабану. – Она в темнице вашей? И пока она еще на сем свете, кто ведает, какое зло она творит в сей час?
– Одну минуту! – проорал Бидвелл, взмахивая обеими руками, чтобы успокоить шум толпы. – С ведьмой поступят по всей строгости закона!
– Глупец! – взорвался Иерусалим, человек‑пушка с кожаными мехами легких. – Несть власти выше, нежели власть Бога! Осмелишься ли отрицать, что Его закон превыше закона падшего Адама?
– Нет, не стану отрицать. Но…
– Так как же можешь ты повиноваться закону падшего Адама, ведая, что сам Диавол растлил закон его?
– Да нет! Я только говорил… что мы это сделаем, как полагается…
– И ты мнишь, что дозволить злу жить в сем граде еще хоть минуту – это и значит «делать как полагается»? – Иерусалим сдержанно улыбнулся и покачал головой. – Ты ослеплен, сэр, вместе с градом твоим! – Его внимание снова обратилось к толпе, которая росла и становилась все беспокойнее. – Истинно говорю вам, что Бог есть вернейший и чистейший из законодателей, а что гласит Господь наш о ворожеях? «Ворожеи не оставляй в живых!»
– Верно! – крикнул Джордж Барроу. – Бог велит убить ведьму!
– Господь не повелевает мешкать, не повелевает он и ждать растленного закона человеческого! – гнул свое Иерусалим. – И всяк муж, кто служит сему безумию, обрекает себя геенне огненной!
– Он их подбивает на бунт! – сказал Бидвелл магистрату и выкрикнул: – Подождите, сограждане! Послушайте…
Но его не слышали.
– Время суда Господня, – вещал Иерусалим, – не завтра, не послезавтра! Время суда Господня – ныне! – Он сунул руку в свой фургон и вытащил топор. – Я истреблю ворожею с лица земли, и тогда мы возблагодарим Господа и призовем благословение его на ваши дома и нивы! Кто средь вас покажет мне дорогу к врагу моему?
При виде топора сердце Вудворда забилось чаще, он вскочил на ноги и выкрикнул:
– Нет! Я не допущу такого…
«Кощунства по отношению к суду», – хотел сказать он, но измученный голос изменил ему, и он не смог выговорить ни слова. С полдюжины человек уже вопили, что поведут проповедника к тюрьме, внезапно толпу – человек двадцать пять или больше, как подсчитал Вудворд, – охватила ярость и жажда крови. Иерусалим вылез из фургона с топором в руке и окруженный истинной сворой превратившихся в охотничьих псов людей направился по улице Гармонии в сторону тюрьмы. Длинные тощие ноги несли его со скоростью хищного паука.
– Они не войдут, дураки! – фыркнул Бидвелл. – Ключи у меня!
– Топор может стать ключом, – сумел прохрипеть Вудворд.
И тут увидел в лице Бидвелла нечто: спокойное самодовольство от осознания, что топор Иерусалима покончит с жизнью ведьмы куда быстрее, чем пламя закона. Как бы там ни было, но Бидвелл решил в пользу толпы.
– Остановите их! – потребовал Вудворд. На щеках его блестел пот.
– Я пытался, сэр, – был ответ. – Вы сами видели.
Вудворд подался к Бидвеллу лицом к лицу:
– Если эту женщину убьют, я всякого, кто был в этой толпе, обвиню в убийстве!
– Такое обвинение трудно будет вести, я думаю. – Бидвелл сел. Он посмотрел на фургон проповедника, из которого вылезла темноволосая женщина худощавого сложения и средних лет, говорившая что‑то молодому вознице. – Боюсь, что ситуация уже выскользнула из моих рук.
– Но не из моих!
Вудворд вылез из кареты; кровь у него кипела. Однако не успел он шагнуть в сторону проповедника и его стаи, как его остановили слова:
– Магистрат, сар?
Он поднял глаза на Гуда.
Негр протягивал ему тонкую плеть, обычно лежавшую в кожаной сумке рядом с сиденьем кучера.
– Защита от диких зверей, сар, – пояснил Гуд.
Вудворд принял плеть, бросил возмущенный взгляд на Бидвелла и, понимая, что время решает все, повернулся и побежал за проповедником Иерусалимом и толпой со всей быстротой, которую позволяли ноющие кости.
Пожирающий дорогу шаг Иерусалима уже пронес его до середины улицы Гармонии. По дороге на его огонек слетались и другие мотыльки. Когда он свернул на улицу Истины, толпа у него за спиной выросла до сорока шести мужчин, женщин и детей, четырех собак и небольшой свиньи, которая бежала впереди из страха быть затоптанной. Разбегались из‑под ног с кудахтаньем куры, летели перья, масса орущих людей и гавкающих дворняг шла парадом возмездия, а впереди Исход Иерусалим – выставив острый костистый подбородок, как нос военного корабля, – потрясал топором словно факелом славы.
Мэтью и Рэйчел услышали в тюрьме приближение толпы. Он встал со скамьи и бросился к решетке, но Рэйчел осталась сидеть. Она закрыла глаза, чуть запрокинула голову, и на лице ее выступила испарина.
– Ну и рев! – сказал Мэтью, но голос его сел, потому что он хорошо понимал, что это значит: жители Фаунт‑Рояла собирались напасть на тюрьму.
– Могла бы знать. – Голос Рэйчел был спокоен, хотя и дрожал. – Они меня хотят убить в воскресенье.
Исход Иерусалим дошел до цепи, которая запирала вход, и высоко занес топор. Когда топор обрушился на цепь, звенья выдержали, но искры взлетели шершнями. Он снова занес орудие и снова обрушил его с неимоверной силой. И опять цепь выдержала, хотя два звена и получили серьезные повреждения. Иерусалим подобрался, мощно взмахнул топором – вновь полетели искры. Он поднимал топор для четвертого и, быть может, последнего удара, потому что одно звено почти уже подалось, когда из толпы вдруг вышел человек и поднял трость, протянув ее поперек рук Иерусалима.
– Что здесь происходит? – строго спросил учитель Джонстон. Он был одет в винного цвета сюртук и черную треуголку, которые были на нем в церкви. – Я не знаю, кто вы, сэр, но я прошу вас убрать этот топор!
– А я не ведаю, кто ты, сэр, – ответил Иерусалим, – но если осмелишься ты встать между мною и той ведьмой, то ответишь Богу Всемогущему!
– Остановите его, Джонстон! – Тяжело дыша, Вудворд проталкивался сквозь толпу. – Он хочет ее убить!
– И правильно! – крикнул Артур Доусон, стоящий впереди толпы. – Пора предать ее смерти!
– Убить ее! – заорал человек рядом с Доусоном. – Хватит нам уже терпеть!
Толпа отозвалась криками, требующими смерти ведьмы. Иерусалим громко провозгласил:
– Ты слышал глас народа!
И занес топор еще яростнее, чем в первые три раза. На этот раз цепь лопнула. Джонстон, припадая на больную ногу, схватил проповедника за руки в попытке отобрать топор. Вудворд напал на него с другой стороны, тоже пытаясь завладеть топором. Вдруг кто‑то сзади охватил его за шею и оторвал от проповедника, а кто‑то другой стукнул Джонстона по плечу кулаком. Магистрат обернулся и взмахнул плетью, но толпа уже рвалась вперед, и несколько человек навалились на Вудворда раньше, чем он успел замахнуться второй раз. Чей‑то кулак угодил ему в ребра, чья‑то рука схватила за рубашку спереди и чуть не вырвала ворот. Море тел подняло его в воздух, а потом его бросили наземь среди метания тяжелых сапог. Он услышал удары и выкрики и понял, что это Джонстон отмахивается тростью во все стороны.
– Вперед! На тюрьму! – заорал кто‑то.
Чей‑то сапог чуть не раздавил руку Вудворда, когда он попытался подняться.
– Назад! – проревел мужской голос. – Назад, я сказал!
Послышалось ржание лошади, потом резкий хлопок пистолетного выстрела. От этих звуков власти толпа подалась назад, и Вудворду очистилось место, чтобы он смог подняться.
Джонстон лежал на земле; его тело перекрывало Иерусалиму вход в тюрьму. Треуголка учителя валялась, раздавленная, в стороне, а над ним стоял проповедник. Шляпа Иерусалима тоже валялась на земле, но топор он все так же сжимал в руках.
– Черт побери, что за безобразие? – Пороховой дым вился над головой Николаса Пейна, въехавшего на гнедом жеребце прямо в гущу кровожадного собрания. Дымящийся пистолет он держал стволом вверх. – Что это за сумасшествие?
– Это не сумасшествие, Николас! – сказал пожилой человек, в котором Вудворд узнал Дункана Тайлера. – Время нам прийти в здравый рассудок и предать ведьму смерти!
– Проповедник это сделает! – сказал Доусон. – Один удар топора – и мы от нее освободимся!
– Нет! – Джонстон подобрал шляпу и теперь пытался встать, но встретился при этом с большими трудностями. Вудворд нагнулся и помог собрату по Оксфорду подняться. – Мы согласились чтить закон, как цивилизованные люди! – произнес Джонстон, когда сумел опереться на трость.
Пейн посмотрел на Иерусалима презрительно:
– Так вы, значит, проповедник?
– Исход Иерусалим, призванный Господом наставить град сей на путь истинный, – был ответ. – Неужто ты желаешь сему воспрепятствовать?
– Я желаю, чтобы вы убрали этот топор, – ответил Пейн, – или я вам мозги вышибу.
– О, ведьмой поврежденная душа! – возопил Иерусалим, оглядывая толпу. – Он грозит посланцу Бога и защищает блудницу Сатаны!
– Глядя на вас, сэр, я вижу не посланца Бога, но обыкновенного дурака, который хочет войти в тюрьму Фаунт‑Рояла без соответствующих полномочий, а такие ситуации целиком и полностью в моем ведении, – ответил Пейн, как показалось Вудворду, с великолепной выдержкой и достоинством. – Я еще раз прошу вас положить топор.
– Николас! – сказал Тайлер, хватая Пейна за штанину. – Пусть этот человек сделает, что надо сделать!
– Сила Господня со мною! – взревел проповедник. – И никакое зло не устоит на пути моем!
– Не позволяйте ему этого делать, Николас! – взмолился Джонстон. – Это будет не правосудие, это будет убийство!
Пейн подал лошадь вперед, освобождая ногу из хватки Тайлера. Он проехал через толпу, отделявшую его от Иерусалима, и остановился всего футах в трех от торчащего кинжалом носа проповедника. Пейн наклонился к нему, кожа на седле скрипнула.
– Проповедник, – сказал он тихо, – следующее мое слово, обращенное к вам, будет произнесено над вашей могилой. – Он дал этому торжественному обещанию время повисеть в воздухе, пока они с Иерусалимом вели дуэль взглядов. – Магистрат, не могли бы вы принять топор, любезно подаренный проповедником?
– Да, – прохрипел Вудворд и осторожно протянул руку, готовый отскочить, если Иерусалим замахнется.
Иерусалим не шевельнулся. Вудворд видел, как дергается мышца на заросшей серой щетиной скуле проповедника. Потом по лицу его поползла улыбка, скорее оскал, но в основном – издевка, и, честно говоря, смотреть на нее было страшнее, чем на выражение праведного гнева.
– Мои поздравления, – сказал Иерусалим, повернул топор топорищем вперед и вложил деревянную рукоять в ладонь магистрата так бережно, как ложится на землю туман.
– Так, по домам. Все по домам! – скомандовал Пейн собранию. – Здесь уже больше ничего не покажут!
– Один вопрос к тебе, Николас Пейн! – заорал Джеймс Рид, стоявший рядом с Тайлером. – Мы с тобой оба видели этих кукол под полом у нее в доме! Ты знаешь, что она творит с нашим городом! На тебя порчу навели, как проповедник сказал? Наверное, раз ты отвел от нее топор!
– Не будь ты моим другом, Джеймс, ты бы сейчас на земле валялся! – крикнул в ответ Пейн. – А теперь послушайте меня, все вы! – Он развернул лошадь лицом к толпе, которая уже выросла человек до шестидесяти. – Да; я знаю, что ведьма нам сделала! Но еще я знаю вот что, и вы это запомните: когда Рэйчел Ховарт умрет – а она умрет, – ее гнусная жизнь будет закончена факелом законного приговора, а не топором бродячего проповедника! – Он замолчал, будто вызывая на возражение. Кое‑где раздались выкрики – по инерции, но они сами погасли, как угольки. – Я тоже верю, что она должна умереть ради блага Фаунт‑Рояла! – продолжал он. – Пока она живет, есть опасность гнить дальше. Кто‑то из вас может решить уехать до того, как ее сожгут, и это ваше право, но… слушайте, слушайте!
Те, кто пытался шуметь, после этих слов замолчали.
– Мы здесь не просто поселок строим, разве вы не понимаете? Мы строим новую жизнь для себя, и когда‑нибудь здесь будет город! Большой город с собственным судом и постоянным магистратом! – Он обвел толпу взглядом. – Хотим ли мы, чтобы потом говорили: первый суд, прошедший в Фаунт‑Рояле, был прерван топором бродячего проповедника? Послушайте, что я вам скажу: я видал самосуд толпы, и от такого зрелища пса стошнит! Это ли первое бревно, которое мы положим в фундамент здания нашего суда?
– Не будет здесь суда! – заорал Рид. – Ни поселка, ни города, ничего не будет, кроме развалин, если ее не предать смерти!
– Развалины точно будут, если вытащить ее и убить! – ответил Пейн так же страстно. – И первое, что превратится в развалины, будет наша честь! Я видел мужчин, потерявших честь, – они становились слабыми, как соломенное чучело на ветру! Мы согласились, чтобы магистрат Вудворд провел суд и вынес решение, и мы не можем теперь передать эту работу Восходу Иерусалиму!
– Исходу Иерусалиму, с вашего позволения! – У проповедника, подумал Вудворд, потрясающий дар: он умеет подражать грому без малейшего усилия. – Вспомните, о граждане, – продолжал бушевать Иерусалим, – что язык Диавола сделан из серебра!
– Ты! – рявкнул на него Пейн. – Заткни… свою… дыру!
– Лучше иди за моей дырой, или исчезнешь в той, где нет дна!
– Похоже, что в вашей как раз и нет дна! – сказал учитель. – А может, у вас дно с крышей поменялись местами.
Вудворд оценил, что это утверждение не могло быть сказано более вовремя или более красноречиво даже на шекспировской сцене. Услышав его, проповедник запнулся, стал лихорадочно искать достойный ответ, губы его шевелились, но слов не было слышно – и в то же время эта фраза вызвала смех у многих, кто до той минуты стоял нахмуренный. Смех пошел по толпе, как круги по воде, ломая лед серьезности, и хотя большинство даже не улыбнулись, общее настроение толпы изменилось заметно.
Исход Иерусалим, надо отдать ему должное, умел проигрывать достойно. Он не стал более взывать к собранию, но сложил тощие руки на груди и уставился в землю.
– По домам! – повторил Пейн, обращаясь к гражданам. – Дневное представление окончено!
Люди стали переглядываться, переговариваться, и было ясно, что страстность толпы спала. По крайней мере на сегодня, подумал Вудворд. Люди начали расходиться. Магистрат увидел Бидвелла: он сидел неподалеку в своей карете, скрестив ноги и забросив руку на спинку сиденья. Теперь, когда стало очевидно, что Рэйчел Ховарт не умрет сегодня, он вылез из кареты и стал приближаться к тюрьме.
– Спасибо, Николас, – сказал Джонстон Пейну. – Мне страшно подумать, что могло случиться.
– Эй, вы! – обратился Пейн к проповеднику, и Иерусалим обернулся к нему. – Вы в самом деле хотели туда войти и убить ее?
– Я намеревался сделать именно то, что было сделано, – ответил проповедник. В обычном разговоре голос его звучал куда более умеренно.
– Что? Устроить бунт?
– Ведают теперь ваши горожане, что прибыл Исход Иерусалим. И этого пока довлеет им.
– Кажется, мы удостоились спектакля великолепного трагика, – сказал Джонстон. Он увидел подходящего Бидвелла. – Роберт, здесь вот стоит человек, с которым вам следует познакомиться.
– Мы уже знакомы. – Бидвелл нахмурился, увидев разбитую цепь. – Вижу, здесь для Хейзелтона есть работа. Если его рана позволит ему. – Взгляд его уперся в проповедника. – Порча имущества Фаунт‑Рояла – серьезное преступление, сэр. Я бы сказал, что необходимо возмещение в одну гинею.
– Увы, я всего лишь странствующее орудие Господа, – ответил Иерусалим, пожимая плечами. – Господь дает мне пищу, одежду и кров, но не английское злато.
– То есть вы нищий?
– О нет, не нищий! Пророк, если так понятнее тебе. И прорицаю я, что бытность моя здесь важна будет.
– Вы здесь собираетесь остаться? Не думаю, – сказал Бидвелл. – Николас, не проводите ли вы этого человека до ворот? Присмотрите, чтобы он влез в свой фургон…
– Постойте! – поднял Иерусалим длинный и тощий палец. – Я преодолел весь путь от Чарльз‑Тауна, где узнал о вашей тяжелой нужде. О ведьме говорят на стогнах этого града. А в городском совете осведомили меня, что у вас нужда в проповеднике Слова Божия.
– В городском совете? В Чарльз‑Тауне? – Бидвелл наморщил лоб. – Откуда они узнали, что у нас нет священника?
– Они знают, что Гроува убили, – заметил Джонстон. – Это было написано в нашей просьбе прислать магистрата, которую доставили туда Николас и Эдуард.
– Пусть так, но письмо они получили в марте. И совет предположил, что мы не нашли замены священнику, которого убили в ноябре? – Он нахмурился сильнее. – Похоже, что к нашему делу там относятся спустя рукава.
– Так есть у вас провозвестник Слова Божия или нет? – вопросил Иерусалим.
– Нет. Но нам сейчас не нужен проповедник, спасибо за беспокойство.
– Но очевидно, что у вас нужда в нем великая. Ворожея в темнице, и Сатана ходит по городу. Бог единый ведает, что за мерзости еще здесь творятся. Нет, не проповедник вам нужен. Вам второе пришествие необходимо. – Темные глаза под набухшими веками на гротескно изборожденном морщинами лице уперлись в Бидвелла. – Твой сотоварищ верхами на коне прекрасно знает все о законах, зданиях суда и городах. Но дозволь спросить мне: кто говорит здесь над упокоенными и новорожденными?
– Всякий, кто желает! – ответил Пейн.
– Но не может всякий, кто желает, войти в сию темницу и обрушить топор? Неужто жизнь ворожеи ценнее для вас, чем похоронная служба над усопшими христианами и искупление новорожденных младенцев? И новорожденных, и новопреставленных пускаете вы в путь черного отчаяния, не благословив? Стыд и позор!
– Мы найдем священника, как только ведьма будет мертва! – ответил ему Бидвелл. – Но в моем городе не будет никого, кто через пять минут после своего появления чуть не поднимает бунт! Николас, будьте добры проводить этого человека…
– Горькими слезами восплачете вы, – сказал Иерусалим настолько спокойно, что Бидвелл поперхнулся от изумления. – Не ведома ли тебе власть ворожей восставать из могилы?
– Из могилы? Что вы такое бормочете?
– Когда сразите ведьму и похороните ее без должного обряда санктимонии, сами после этого бормотать станете. В смертельном ужасе.
– Санктимония? – удивился Джонстон. – Никогда о таком не слышал.
– Ты проповедник, сэр? Ты мужествовал против ведьм, ворожей, Диавола и демонов мрака? Я проводил обряд сей над могилами известнейших ведьм Элизабет Стокхем, Марджори Баллард и Сары Джонс, над бесчестными колдунами Эндрю Сполдингом и Джоном Кентом. Обрядом сим я обрек их на глубины Ада, где наслаждаться предстоит им ласками вечного пламени. Но, сэры, без подобного обряда ведьма сия покинет могилу свою и восстанет творить мерзости в образе призрака, гончей ада или… – Он пожал плечами. – Кто ведает? Изобретателен Сатана.
– Мне кажется, не только Сатана изобретателен, – сказал Джонстон.
– Постойте! – Капельки испарины заблестели на лице Бидвелла. – Вы хотите сказать, что ведьму можно предать смерти, и мы все равно от нее не избавимся?
– Воистину так, если не будет обряда санктимонии.
– Чистейшая чушь! – фыркнул учитель и обратился к Бидвеллу: – Я предлагаю выгнать его из города немедленно!
Судя по болезненному выражению лица, Бидвелл оказался между рогами дилеммы.
– Я никогда о таком обряде не слышал, – сказал он, – но это не значит, что его не существует. Ваше мнение, магистрат?
– Этот человек приехал сюда создавать трудности, – прохрипел Вудворд. – Он факел на пороховом складе.
– Согласен! – произнес Пейн.
– Да‑да, с этим я тоже согласен, – кивнул Бидвелл. – Но что, если действительно нужен такой обряд, чтобы не выпустить из могилы призрак ведьмы?
– Обряд сей воистину необходим, сэр, – заявил Иерусалим. – И будь я на твоем месте, я бы потщился принять все меры предосторожности.
Бидвелл полез в карман за платком и промокнул испарину с лица.
– Будь я проклят! – сказал он наконец. – Я боюсь позволить ему остаться и боюсь заставить его уехать!
– Если меня вынудят покинуть град сей, не только ты подвергнешься проклятию, но все это. – Иерусалим театральным жестом обвел пейзаж Фаунт‑Рояла. – Ты сотворил прекраснейший град, сэр, и труд, что ты вложил в его созданье, очевиден. Строение твердыни несказанных сил потребовало, и улицы проложены на зависть Чарльз‑Тауну. Заметил я также, что и кладбище в твоем граде расположено превосходно. И огорчением станет в глазах Господа, если столь добрая работа и все душу отдавшие ради нее пропадут втуне.
– Вы уже можете сойти с котурн, проповедник, – обратился к нему Джонстон. – Роберт, я по‑прежнему считаю, что он должен уехать.
– Мне необходимо подумать. Лучше ошибиться в сторону Господа, чем против Него.
– Пока ты находишься в раздумье, – спросил Иерусалим, – могу ли я видеть врага своего?
– Нет! – отрезал Вудворд. – Определенно нет!
– Магистрат, – обратился к нему проповедник с шелковой интонацией, – по голосу твоему я могу рассудить, что ворожея уже поразила тебя болезнью. Неужто она поразила и здравый твой рассудок? – Он снова повернулся к Бидвеллу. – Я прошу дать мне возможность увидеть ее, пожалуйста. Дабы я мог проникнуть, насколько глубоко поражена душа ее Сатаною.
Вудворду показалось, что Бидвелл вот‑вот упадет в обморок. Хозяин Фаунт‑Рояла переживал момент своей наибольшей слабости.
– Ладно, – сказал он. – Я не вижу в этом вреда.
– Я вижу! – возразил Вудворд, но Бидвелл прошел мимо него и отворил ворота тюрьмы. Иерусалим слегка поклонился, с благодарностью отвечая на жест Бидвелла, и вошел внутрь, стуча сапогами по половицам.
Вудворд тут же бросился за ним, желая не допустить никакого вреда, который мог бы причинить проповедник. За ним вошел Бидвелл, а также Джонстон, в то время как Пейн, явно утратив интерес к этому делу, даже не спешился. Мрачный интерьер тюрьмы был освещен только молочным светом из люка на крыше, который сегодня утром собственноручно открыл Вудворд.
Мэтью и Рэйчел слышали всю суматоху, речь Пейна и голоса стоящих у двери людей, так что знали, чего ожидать. Исход Иерусалим прежде всего остановился у камеры Мэтью и посмотрел проницательно сквозь решетку.
– Кто есть юноша сей?
– Мой клерк, – ответил Вудворд севшим голосом.
– Он здесь, дабы следить за ворожеей?
– Я здесь, – ответил Мэтью, – поскольку приговорен к трем дням тюрьмы за поступок, о котором сожалею.
– Как? – поджал губы Иерусалим. – Слуга судьи, ты стал злодеем? Всенепременно это также козни ворожеи, дабы препятствовать суду.
Мэтью не успел ответить, как голова Иерусалима повернулась в сторону другой камеры, и взгляд его упал на Рэйчел, которая сидела на скамье, закрыв голову капюшоном, но оставив лицо открытым.
Наступило долгое молчание.
– О да, – произнес наконец Иерусалим. – Я вижу, сколь глубоко в ней озеро греха.
Рэйчел не сказала ни слова, но ответила взглядом на его взгляд.
– Зрите же, как злобно взирает она, – объявил Иерусалим. – Как жарок огнь, жаждущий обратить мое сердце в пепел. Ты радовалась бы, отправив меня лететь в Ад на крыльях вороновых, женщина? Или довольна была бы пронзить мне очи гвоздями и язык разделить надвое? – Она не ответила, но опустила глаза. – Вот! Зрите! Зло, обитающее в ней, дрожит передо мной, и она не может более взирать мне в лицо!
– Вы наполовину правы, – сказала Рэйчел.
– А это колкость? Остроумная ведьма! – Иерусалим прошел мимо решетки Мэтью и остановился перед решетками другой камеры. – Как имя твое?
– Остроумная ведьма, – ответила она. – Вы уже дали мне имя.
– Ее зовут Рэйчел Ховарт, – подсказал из‑за спины проповедника Бидвелл. – Не имеет смысла упоминать, что она весьма упорствует.
– Как все они. – Иерусалим просунул длинный тощий палец и обхватил прут решетки. – Как я уже вам говорил, у меня большой опыт с ворожеями. Мне ведомо то зло, что пожирает их сердца и делает черной душу. О да, ведомо. – Он кивнул, внимательно посмотрел на Рэйчел. – Это та, что совершила два смертоубийства? Так это было?
– Да. Первым делом она убила нашего англиканского священника, потом – собственного мужа, – ответил Бидвелл.
– Нет, в этом ты заблуждаешься. Сия ворожея стала невестою Сатаны, когда пролила кровь преподобного. И она же заколдовала посевы полевые и умы граждан?
– Да.
– Предположение, – не мог не сказать Мэтью. – Пока еще не доказанное.
Иерусалим бросил на него пронзительный взгляд:
– Что глаголешь ты?
– Улики еще не собраны окончательно, – сказал Мэтью. – А потому все обвинения против мадам Ховарт считаются недоказанными.
– Мадам Ховарт, так ты зовешь ее? – Иерусалим тонко и холодно улыбнулся. – Ты именуешь ворожею с почтением?
Вудворд сумел выговорить:
– Мой клерк – человек свободного ума.
– Твой клерк – человек пораженного болезнью ума, болезнью, наведенной силой этой ворожеи, сэр. Весьма опасно оставлять его здесь, в столь тесной близости. Не отыскать ли другое место, где заключить его?
– Нет, – ответил Бидвелл. – Другого места у нас нет.
– Коль так, то следует перевести ворожею в другое место. В суровом одиночестве.
– Я вынужден заявить протест против такого действия, – быстро сказал Мэтью. – Поскольку суд происходит здесь, право мадам Ховарт – присутствовать на нем во время допроса свидетелей.
Проповедник замолчал, уставившись на Мэтью. Потом он заговорил:
– Джентльмены, страшусь, что мы суть очевидцы развращения сей юной души. Ни один незапятнанный христианин и помыслить не мог бы о каких‑то «правах» ведьмы. – Он дал этой фразе отзвучать как следует. – Сие есть злобное желание ведьмы утащить с собою в Ад как можно больше невинных душ. В Старом Свете целые селения сжигали дотла и вешали всех до единого их обитателей, ибо были они совращены ведьмой.
– Может быть, – ответил Мэтью, – но здесь Новый Свет.
– Старый Свет или Новый, но вечна битва меж Богом и Сатаной. И нет в ней середины. Либо ты солдат христианского воинства на одной стороне… либо орудие Диавола на другой. На чьей ты стороне, отрок?
Отличная ловушка, понял Мэтью. И еще он впервые понял извращенную логику, которую обращают против Рэйчел.
– Если я скажу, что я на стороне истины, – спросил он, – делает меня это солдатом или орудием?
Иерусалим тихо засмеялся:
– А вот, джентльмены, зрите вы начало падения Адама: уподобление змее, сперва в мыслях, затем в словах и наконец – в деяниях. Отрок, будь бдителен! Казнь есть награда столь скользким поступкам!
– С вашего позволения! – прохрипел Вудворд. – Мой клерк не под судом!
– Твой клерк – уже не твой воистину, – заявил Иерусалим. Он снова повернулся к Рэйчел. – О ворожея! – произнес он, и в голосе его зазвучал давешний гром. – Почто обрушила ты чары на нежную душу сего отрока?
– Не обрушивала я чары ни на какую душу, – ответила она. – Ни нежную, ни грубую.
– Что ж, время покажет. О ты, криводушная блудница, полная лжи и ков! Но каждый закат отбирает еще день из оставшихся у тебя, чтобы сеять грех! – Он оглянулся на Бидвелла. – Столь закоренелая ворожея не должна погибнуть легкой смертью в петле.
– Ее сожгут, – объяснил Бидвелл. – Магистрат уже вынес решение.
– А‑а, сожгут. – С таким почтением произнес Иерусалим это слово, будто говорил о самой сути жизни. – Что ж, это подойдет. Но даже пепел требует ритуала санктимонии. – Он снова холодно улыбнулся Рэйчел. – О враг мой, – сказал он, – лицо твое меняется меж градами и весями, но сам ты тот же. – И снова Бидвеллу: – Я зрел достаточно. Сестра моя и племянник ожидают меня. Свободны ль мы поставить шатер на незанятой земле?
– Да, – ответил Бидвелл после едва заметного колебания. – Я скажу где.
– Я против! – заявил Джонстон. – Неужто я ничем не могу разубедить вас, Роберт?
– Я думаю, Иерусалим нам нужен не меньше, чем магистрат.
– Вы станете думать по‑другому, когда он снова устроит бунт! Будьте здоровы!
Явно разозленный и раздосадованный Джонстон пошел прочь от тюрьмы, хромая и опираясь на трость.
– Алан успокоится, – сказал Бидвелл проповеднику. – Он наш школьный учитель, но он вполне разумный человек.
– Я уповаю, что твой учитель не собьется с пути, как тот злосчастный клерк. Что ж, сэр, я к твоим услугам.
– Тогда ладно. Пойдемте со мной. Но у нас не будет более… гм… беспорядков, надеюсь?
– Беспорядки – не мое дело, сэр. Я здесь ради дела освобождения.
Бидвелл жестом пригласил Иерусалима следовать за ним прочь от тюрьмы, и они пошли. Чуть отойдя от двери, Бидвелл обернулся к Вудворду:
– Магистрат? Я предлагаю вам пойти с нами, если вы желаете ехать в моем экипаже.
Вудворд кивнул. Бросив грустный взгляд на Мэтью, он слабым голосом сказал:
– Я должен дать себе отдохнуть и потому не смогу прийти до утра. Как ты?
– Все хорошо, сэр. Вы должны, я думаю, попросить у доктора Шилдса еще лекарства.
– Я так и сделаю. – Он мрачно посмотрел на Рэйчел: – Не думайте, что раз мой голос слаб и тело немощно, я не продолжу этот суд в меру своих возможностей. Следующий свидетель будет допрошен, как планировалось. – Он сделал два шага к двери и снова остановился. – Мэтью? – позвал он мучительным шепотом. – Постарайся, чтобы твои чувства не стали так же слабы, как мое здоровье.
С этими словами он повернулся и пошел за Бидвеллом.
Мэтью сел на скамью. Прибытие Исхода Иерусалима добавило в здешнюю смесь весьма взрывчатый элемент. Но сейчас Мэтью больше волновало ухудшающееся здоровье магистрата. Было ясно, что Вудворду следует отдохнуть под наблюдением врача. И уж во всяком случае, не торчать в этой гнилой тюрьме, но гордость и чувство долга требовали от него провести суд без дальнейших задержек. Мэтью никогда не видел магистрата, столь хрупкого голосом и духом, и это его пугало.
– Магистрат, – вдруг сказала Рэйчел, – очень болен. Так мне показалось.
– Боюсь, что да, – ответил Мэтью.
– Вы давно у него служите?
– Пять лет. Я был ребенком, когда мы встретились. Он дал мне возможность стать человеком.
Рэйчел кивнула.
– Могу я говорить прямо? – спросила она.
– Да, пожалуйста.
– Когда он смотрит на вас, – сказала она, – он смотрит как отец на сына.
– Я его клерк и ничего больше, – коротко ответил Мэтью.
Он сцепил руки, опустил голову. Где‑то около сердца образовалась болезненная пустота.
– Ничего больше, – сказал он еще раз.

Глава 16

Около половины пятого утра в особняке Роберта Бидвелла зажгли лампы. Вскоре после того молодая негритянка вышла из дома в моросящий дождь и быстро зашагала к дому доктора Шилдса на улице Гармонии. Поручение у нее было срочное, и потому она, не мешкая, зазвонила в дверной колокольчик. Через пятнадцать минут – столько понадобилось доктору Шилдсу, чтобы одеться и собрать необходимые вещи в саквояж, – доктор уже спешил под дождем, надвинув треуголку на глаза. Вода скатывалась с загнутых вверх полей.
Миссис Неттльз впустила его в дом. Бидвелл находился в гостиной, все еще в шелковой ночной рубахе, с выражением глубокой тревоги на лице.
– Слава Богу! – сказал он при виде доктора. – Скорее наверх!
Миссис Неттльз взбежала по лестнице с быстротой горной козы, чуть ли не внеся за собой миниатюрного доктора в кильватере черной юбки. Еще не успев дойти до двери магистрата, Шилдс услышал тяжелое дыхание человека, с усилием ловящего ртом воздух.
– Кастрюлю горячей воды и тряпок! – скомандовал он миссис Неттльз, которая тут же переадресовала приказ служанке. Потом она отворила дверь, и Шилдс вошел в комнату, где вокруг кровати горели три лампы. Схватив одну из них, он тут же направил свет на лицо Вудворда. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть, пусть и незаметно.
Лицо магистрата приобрело серовато‑желтый оттенок старого пергамента. Темные впадины залегли под глазами, остекленевшими и слезящимися от труда, которого требовало дыхание. Но эти труды никак нельзя было назвать успешными: набитая корками слизь почти закупорила ноздри, пена собиралась в углах болезненно раскрытого рта и стекала, блестя, на подбородок. Руки сжимали промокшую простыню, сбившуюся вокруг тела, бисеринки пота выступили на лбу и на щеках.
– Успокойтесь, – сказал Шилдс первое, что пришло в голову. – Все будет хорошо.
Вудворд задрожал, взгляд его стал диким. Он протянул руку, схватил Шилдса за рукав пальто.
– Помогите, – прохрипел он. – Дышать не могу.
– Помогу. Миссис Неттльз, не подержите лампу? – Он отдал ей светильник и быстрым движением скинул пальто. Снял также и треуголку, а саквояж поставил на табурет возле кровати.
– Я услышал, как он кричит. – Бидвелл вошел в комнату и остановился у двери. – Это недавно было. Я послал за вами девчонку, как только понял, что он так сильно болен.
Шилдс вытащил из саквояжа голубую бутылочку и ложку. Как следует встряхнув флакон, он налил в ложку темной маслянистой жидкости.
– Вы правильно поступили. Магистрат, выпейте, пожалуйста, это.
Он влил жидкость в рот Вудворду, потом снова наполнил ложку и повторил дозу. Магистрат, находящийся на грани паники, не ощутил ни вкуса, ни запаха, но почувствовал, как густая жидкость стекает по измученному горлу. Грудь его судорожно дергалась, стараясь ухватить воздух, пальцы снова вцепились в простыни.
– Я… я умираю?
– Нет, конечно! Глупости какие. Ложитесь теперь спокойно. Миссис Неттльз, дайте мне эту лампу, пожалуйста. – Он взял лампу и поднес свет ко рту Вудворда. – Откройте как можно шире, магистрат.
Вудворд повиновался, хотя от этого усилия из глаз полились слезы. Шилдс поднес лампу как можно ближе и заглянул в горло магистрата.
Прежде всего наличествовал запах. Шилдс знал сладковато‑болезненный запах смертельной болезни, и этот запах сейчас слышался в дыхании магистрата. Свет лампы показал ему то, что он и ожидал увидеть, но в гораздо худшей степени: горло Вудворда изнутри было красным – кроваво‑красным, краснотой зияющих пустот инфернального ландшафта Ада. В складках побагровевших тканей, распухших так, что почти перекрылись над пищеводом, виднелись омерзительные волдыри гноя и желтые потеки на месте лопнувших волдырей. Вид был как у блюда сырого мяса, уже зараженного червями, и Шилдс знал, что боль от такого состояния совершенно ужасна.
– Миссис Неттльз, – сказал он напряженным голосом, – пожалуйста, поторопите насчет горячей воды. И принесите мне чашку с двумя горстями соли.
– Сию минуту, сэр. – Миссис Неттльз удалилась.
– Спокойнее, спокойнее, – сказал Шилдс, когда магистрат застонал от усилий дышать. – Сейчас мы вам дыхательные пути прочистим.
Он потрепал Вудворда по плечу, пытаясь как‑то успокоить.
– Бен? – подошел к кровати Бидвелл. – Он ведь выживет?
– Да, да! – Шилдс увидел, что слезящиеся глаза магистрата обернулись к Бидвеллу. – Состояние серьезное, но это излечимо. О смертельном исходе и думать нечего. – Он глянул на Бидвелла поверх очков. – Однако на довольно долгое время магистрату придется отойти от дел.
– Что значит – «довольно долгое время»? Точно – сколько?
– Не могу сказать. Неделя, может быть. Две недели. – Он пожал плечами. – Это зависит от силы пациента.
– Две недели? – В голосе Бидвелла звучал удивленный ужас. – То есть вы хотите сказать, что он две недели не сможет продолжать суд?
– Да, именно это. И, пожалуйста, чуть тише. Магистрату не на пользу волнение.
– Он не может столько оставаться в постели! Он должен завершить суд, сжечь Рэйчел Ховарт и покончить с этим делом!
– Роберт, это невозможно. Я не уверен, что он сможет сидеть в кресле, не то что вести допрос свидетелей.
Бидвелл нагнулся к самому лицу доктора; щеки его пылали красным.
– Так сделайте так, чтобы он смог!
Вудворд – хотя горло его горело огнем, легкие жаждали воздуха, а кости и жилы болели, как на средневековой пытке колесованием, – не пропустил слов, которые относились к нему, хотя от шума в ушах эти слова доходили как сквозь вату.
– Я способен делать свою работу! – заставил он себя прошептать.
– Если вы повторите что‑нибудь подобное, я заподозрю у вас бред, – сурово сказал ему Шилдс. – Вы должны лечь и успокоиться.
Бидвелл схватил доктора за локоть.
– Отойдем на секунду. – Он отвел Шилдса в дальний угол комнаты и встал спиной к магистрату. Голос он понизил, но интонация осталась такая, будто он орет изо всей силы. – Бен, послушайте! Мы не можем позволить себе роскошь, чтобы он лежал две недели в кровати! Даже одну неделю! Вы знаете, что сказал мне Уинстон? Мы потеряли еще три семьи после ночного пожара. Клан Рейнольдсов уехал, и – вы помните – Франклин клялся, что никакая ведьма его с его фермы не выживет? Ну так вот, Мередит уговорила его уехать, и там теперь пусто! Он был последним у нас табаководом! Вы понимаете, что все это значит?
– Понимаю, – ответил Шилдс, – но это не меняет того факта, что магистрат Вудворд опасно болен.
– Мы скребем днищем по камням, и паруса у нас почти опали. Еще две недели – и наш город станет призраком! И кто приедет сюда жить, когда эти сукины сыны в Чарльз‑Тауне распустят слух о ведьме?
– Мои чувства на вашей стороне, Роберт, но…
– Дайте ему что‑нибудь, – сказал Бидвелл.
– Простите?
– Дайте ему что‑нибудь, чтобы поднять на ноги. Что‑нибудь достаточно сильное, чтобы он смог завершить суд. Наверняка в вашем волшебном мешке есть зелье, которое может вышибить человека из постели!
– Я врач, а не фокусник.
– Вы меня поняли. Дайте ему средство достаточно сильное, чтобы поднять на ноги.
– У меня нет стимуляторов. Есть только опиум, а это успокаивающее лекарство. Кроме того, в том средстве, что я ему дал, опиум был.
– Вы куда больше можете, – прошипел Бидвелл, приблизив лицо к доктору почти вплотную. – Сколько денег вы хотели бы послать жене?
– Что?
– Послать жене. Белошвейке в Бостоне. Ей же нужны деньги? И ваш счет в таверне Ван‑Ганди тоже, как я понимаю, немало весит. Я буду рад списать весь ваш долг и гарантировать, что ваша жажда рома не будет встречать препятствий. Будьте мне другом, Бен, и я буду другом вам.
– Я… я не могу вот так…
– Бен, кто нам этот магистрат? Орудие, и ничего больше! Всего лишь инструмент, привезенный ради конкретной цели, как простой заступ или топор. – Он оглянулся, услыхав открывающуюся дверь, и увидел миссис Неттльз, несущую чашку с солью, а за ней – служанку с кастрюлей воды, от которой шел пар, и белой чистой тряпкой. – Деньги для вашей жены и рома сколько хотите, – шепнул Бидвелл доктору, сверкая бешеными глазами. – И все, что для этого нужно, – залатать наш инструмент так, чтобы он мог работать.
У Шилдса уже был готов ответ, но он его не произнес. Доктор заморгал по‑совиному, на виске у него забился пульс, и он проговорил севшим голосом:
– Я… я должен посмотреть пациента.
Бидвелл сошел с дороги.
– Держи кастрюлю ровно, – велел Шилдс служанке.
Воду только что сняли с огня, и она почти обжигала. Шилдс взял чашку и погрузил в воду, потом ложкой размешал соль так, что взвесь стала совершенно непрозрачной. Рука его застыла возле голубой бутылочки. Глаза прищурились, но заметил это только Бидвелл. Потом доктор взял флакон и почти все его содержимое вылил в чашку. Еще раз как следует перемешал смесь и поднес ее ко рту Вудворда.
– Пейте, – велел он.
Вудворд сделал глоток. То, что последовало, когда горячая соленая вода вошла в соприкосновение с воспаленными тканями и созревшими гнойниками, приятным не было. Боль полоснула Вудворда по горлу с такой силой, что в глазах потемнело, заставила задергаться и вскрикнуть задушенным голосом – Бидвелл испугался, как бы жители не проснулись до первых петухов. Служанка отшатнулась от постели, чуть не пролив кастрюлю, и даже стальная миссис Неттльз отступила на шаг, пока вновь не собралась с духом.
Слезы лились по щекам магистрата. Он задрожал и покрасневшими глазами поглядел на доктора Шилдса.
– Простите, – сказал доктор, – но надо сделать еще глоток.
– Не могу, – прошептал Вудворд.
– Соль должна подействовать. Будет больно, но уже не так. Вот возьмите мою руку и держите изо всех сил. Роберт, вы не возьмете его другую руку?
– Я? Почему я?
– Если не трудно, – сказал Шилдс не без некоторой досады, и Бидвелл с большой неохотой взял другую руку магистрата. – Теперь, – обратился доктор к магистрату, – вы должны продержать соленую воду в горле как можно дольше, чтобы дать ей выжечь заражение. Вы готовы?
Вудворд сделал судорожный вдох. Он крепко зажмурился, вновь открыл глаза – мир перед ними расплывался. Зная, что другого пути нет, он кивнул и раскрыл рог.
Шилдс плеснул на побелевший язык Вудворда порцию сдобренного опиумом рассола. Снова, когда соль поразила горло болью, магистрат застонал, но продержал воду в горле столько, сколько было в человеческих силах. Пот выступил блестящими капельками на лысине и на лице.
– Вот это уже очень хорошо, – сказал Шилдс, когда Вудворд проглотил рассол.
Он отставил чашку, опустил тряпку в горячую воду, потом вытащил и немедленно приложил к лицу Вудворда. Магистрат задрожал, но ощущение горячей ткани на коже ни в какое сравнение не шло с тем, что он только что вытерпел. Шилдс начал энергично растирать щеки Вудворда через ткань, стараясь открыть носовые ходы сочетанием тепла и трения. Потом перестал растирать, чтобы пальцами через ту же ткань очистить ноздри магистрата от слизи и корок. Жар размягчил сгустки, и Шилдсу удалось почти все их убрать. Он снова стал массировать лицо Вудворда, сосредоточив усилия на обеих сторонах носа. В следующую секунду он убрал ткань, вновь погрузил ее в кастрюлю с водой и приложил к лицу больного, особенно надавливая на те места, где должно было иметься серьезное воспаление глубинных тканей.
И вдруг, хотя все мысли еще вертелись вокруг боли, которая его терзала, Вудворд осознал, что снова может дышать носом. Дыхательные пути медленно открывались. Горло по‑прежнему ощущалось мертвым, но все же не сравнить с тем, что было. Он сделал глубокий вдох носом и ртом, вдохнув при этом и пар от материи.
– Улучшение! – заметил Шилдс, не прекращая неустанно работать пальцами. – Кажется, нам удается снять отек.
– Хвала Всевышнему! – воскликнул Бидвелл.
– Хвала‑то хвала, – отозвался Шилдс, – но кровь магистрата была отравлена зловредными испарениями болота. Сгущение крови и вызвало смыкание горла и носовых пазух. – Сняв тряпку с лица Бидвелла, ставшего теперь розовым, как вареная свинина, он снова опустил ее в воду. – Вам легче дышать?
– Да.
Однако голос Вудворда остался хриплым шепотом.
– Это хорошо. Можешь поставить кастрюлю и не мешаться под ногами. – Последние слова были сказаны чернокожей служанке, которая тут же послушалась. – А теперь, – обратился Шилдс к магистрату, – вы должны понимать: это состояние почти наверняка вернется. Пока кровь у вас настолько сгущена, что пропитывает ткани, есть вероятность повторного закрытия дыхательных путей. Поэтому… – Он замолчал, доставая из саквояжа небольшую миску из сплава свинца и олова, внутренность которой была отмечена кольцами, обозначающими количество унций. Оттуда же он вытащил кожаный футляр, из которого появились на свет несколько прямоугольных инструментов из черепашьего панциря. Выбрав один из них, доктор вытащил из черепаховой рукоятки тонкое лезвие два дюйма длины. – Я должен буду пустить вам кровь, – сказал он. – Когда вам последний раз отворяли кровь?
– Много лет назад, – ответил Вудворд. – От приступа лихорадки.
– Огонь, пожалуйста, – попросил Шилдс. Миссис Неттльз открыла лампу и подставила ее горящий фитиль. Доктор вложил в огонь лезвие ланцета. – Я сделаю вам разрез за левым ухом, – сказал он Вудворду. – Для этого вам придется свесить голову с кровати. Роберт, вы ему не поможете?
Бидвелл призвал служанку, и вместе они повернули Вудворда на кровати так, чтобы голова оказалась в должном положении. Бидвелл попятился к двери – от вида крови у него закрутило в животе, и съеденные за ужином угри и устрицы вступили в единоборство.
– Возьмите это между зубами. – Шилдс вложил в правую руку Вудворда кусок корня сассафраса, все еще сохранившего ароматную кору. Вудворд не мог не заметить, что на нем остались следы других зубов. Но все равно это лучше, чем прикусить себе язык. Он вложил в рот сассафрас и прижал зубами.
Лезвие было наготове. Шилдс встал рядом с головой магистрата, наставив ланцет в точку, где хотел отворить кровь, у основания левого уха, и подставив чашу.
– Лучше всего сжать кулаки и не разжимать, – предложил он. Потом тихо добавил: – Мужайтесь, сэр!
Его рука сделала первый разрез.
Вудворд напрягся и впился зубами в корень, когда ланцет вошел в его тело. Надо отдать доктору должное, первый разрез был сделан быстро. Кровь закапала в чашу, а Шилдс сделал второй прокол, затем и третий. Алые капли побежали быстрее, и Шилдс сложил ланцет, убрав лезвие в черепаховую рукоять.
– Ну вот, – сказал он магистрату. – Худшее позади.
Он вынул корень сассфраса изо рта Вудворда и положил в карман, все это время держа чашу для кровопусканий точно под тремя кровоточащими ранками.
Теперь ему оставалось только ждать. Звук падающих капель в расширяющееся озерцо на дне чаши казался Вудворду невыносимо громким. Он закрыл глаза и жалел, что нельзя закрыть мысли. Бидвелл, все еще стоя у двери, взирал на эту процедуру с некоторым болезненным любопытством, хотя процесс кровопускания никак не был новинкой, и ему самому отворяли кровь несколько лет назад по поводу колик в животе.
Шилдс давил пальцами на область за ухом Вудворда, не давая ранам закрыться. Через несколько секунд он сказал:
– Миссис Неттльз, мне понадобится кастрюля холодной воды и чистая ткань, если не трудно. А также, я думаю, чашка рома пойдет магистрату на пользу.
Миссис Неттльз тут же велела служанке принести все, что назвал доктор. Кровь продолжала течь в озерцо – капля за каплей.
Бидвелл прокашлялся:
– Магистрат? Вы меня слышите?
– Он вас слышит, – ответил Шилдс, – но не трогайте его. Ему нужен покой.
– Я только хочу задать один вопрос.
Вудворд открыл глаза и уставился в потолок. Там виднелись коричневые разводы.
– Говорите, – просипел он.
– Что он сказал? – спросил Бидвелл, подходя ближе.
– Он сказал, чтобы вы задали свой вопрос, – ответил доктор, глядя в чашу, где собралось уже почти две унции крови.
– Сейчас. Мой вопрос, сэр, таков: когда вы сегодня сможете продолжить суд?
Глаза Вудворда нашли лицо доктора Шилдса.
– Что скажете? – Бидвелл стоял возле кровати, отвернувшись от капающей крови. – Может быть, после обеда?
Вудворд быстро сглотнул слюну. Раздирающая боль возвращалась с мстительной жестокостью.
– Я… не знаю… смогу ли…
– На самом деле, – заговорил доктор Шилдс, – вы можете подумать о том, чтобы вернуться к работе, сэр. Долгое лежание в постели никому не полезно. – Он глянул на Бидвелла, и Вудворд увидел двойное отражение мэра в очках доктора. – Мы хотим избавить ваше кровообращение от застоя. И вам также будет полезно, сэр, использование ума по назначению.
– Да! – подхватил Бидвелл. – В точности моя мысль!
– Однако, – добавил доктор, – я бы не советовал вам сидеть в этой сырой тюремной дыре без какой‑либо защиты от паров. Роберт, у вас есть теплый плащ, который подойдет магистрату?
– Если нет, то я найду.
– Тогда ладно. Я приготовлю вам мазь, которую следует обильно наносить на горло, грудь и спину. От нее останутся на рубашке и верхней одежде невыводимые пятна, так что распрощайтесь с ними заранее. И я прошу вас после нанесения мази надевать шарф на шею. – Он посмотрел на миссис Неттльз: – Магистрату нужна будет диета из супов и каш. Никакой твердой пищи до моего распоряжения. Это ясно?
– Да, сэр.
– Я пошлю служанку сообщить Элиасу Гаррику, что ему не надо являться в тюрьму до… какое время вы назначите, Бен? – спросил Бидвелл с максимально невинным видом. Доктор не ответил, продолжая наблюдать за собирающейся жидкостью в чаше. – Как прикажете, Бен? – Бидвелл поднял брови.
Вудворд услышал, как доктор Шилдс глубоко вздохнул. Потом прозвучал ответ:
– Два часа дня, я думаю. Конечно, это зависит от желания магистрата вернуться к работе.
– Ну, это почти девять часов от сейчас! – Колоссальный подъем явственно слышался в этом голосе. – Конечно, вы уже к тому времени отдохнете и сможете продолжать суд. Так ведь, магистрат?
– Не уверен. Я себя очень плохо чувствую.
– Да, сейчас – конечно, но несколько часов сна сотворят с вами чудо! Я прав, Бен?
– Да, ко второй половине дня ему может стать лучше, – ответил Шилдс, не искрясь энтузиазмом.
Бидвелл широко осклабился:
– Тогда решено! Да и на вашем месте – я лично – предпочел бы выбраться из этой комнаты и заняться чем‑нибудь полезным.
Вудворд страдал от боли, сознание у него было замутнено, но он точно знал, чем прежде всего объясняется интерес Бидвелла к его здоровью. И у него было мнение, что чем быстрее он завершит суд и вынесет решение, тем быстрее выберется из этой болотной дыры и вернется в Чарльз‑Таун.
– Хорошо, – сумел он выговорить. – Если я буду в состоянии, я выслушаю сегодня мистера Гаррика в два часа дня.
– Чудесно! – Бидвелл чуть не хлопнул в ладоши от радости. Столь явное равнодушие к состоянию магистрата заработало ему кинжальный взгляд от доктора Шилдса, на который Бидвелл никакого внимания не обратил. – Я позабочусь, чтобы Элиас явился в тюрьму ровно в этот час.
Вскоре после этого в комнату вернулась служанка с кастрюлей прохладной воды, тряпицей и чашкой рома. Когда доктор Шилдс увидел, что на дне чаши собралось почти четыре унции крови, он сказал:
– Миссис Неттльз, помогите мне его посадить, пожалуйста. – Они вдвоем перевели магистрата в сидячее положение. – Наклоните голову вперед, – велел Шилдс, потом намочил тряпку в воде и крепко прижал к разрезам. – У меня в саквояже коричневая банка, – сказал он служанке. – Достань и открой.
Шилдс набрал янтарного цвета мази – смесь меда, скипидара и свиного сала – и намазал раны. Повторил эту процедуру еще раз и склеил края ран.
У Вудворда слегка кружилась голова. Немного подташнивало, но дышать стало настолько легче, что остальное не имело значения.
– Выпейте это, – сказал Шилдс, поднося чашку с ромом к губам магистрата, и Вудворд осушил ее тремя глотками. Жидкость снова воспламенила горло, но потом магистрату сразу стало лучше.
– Теперь вам надо спать, – сказал Шилдс. – Я прямо сейчас пойду и приготовлю мазь. – Он протянул служанке чашу для кровопусканий. – Вылей это и принеси чашу обратно. – Служанка приняла чашу, но держала ее на вытянутой руке. Шилдс убрал ланцет в кожаные ножны. – Сегодня вечером вам опять надо будет отворить кровь, – сказал он Вудворду, – чтобы болезнь не вернулась.
Вудворд кивнул. Глаза у него остекленели, язык онемел. Шилдс обернулся к Бидвеллу.
– Его необходимо проведывать каждый час. Я приду после десяти наложить мазь.
– Спасибо, Бен, – сказал Бидвелл. – Вы настоящий друг.
– Я делаю то, что надо делать, – ответил Шилдс, укладывая свои инструменты и лекарства обратно в саквояж. – Надеюсь, что и вы поступите так же?
– Можете на меня положиться.
– Магистрат, лягте и прижимайте эту ткань к разрезам, потому что они еще могут кровоточить.
– Миссис Неттльз, – спросил Бидвелл, – вы не проводите доктора?
– Нет нужды. – Шилдс закрыл саквояж и взял его в руку. Глаза его за очками казались мертвыми. – Я знаю дорогу.
– Спасибо за помощь, доктор, – прошептал Вудворд. – Действительно, я бы сейчас поспал.
Снаружи запели первые петухи.
Шилдс вышел и спустился по лестнице. На нижней площадке его остановила служанка, которая ему помогала.
– Доктор, сар? – спросила она. – Вам вот это не нужно будет?
– Да, – сказал он, – пожалуй, нужно.
И он взял у нее из рук бутылку с ромом, которую служанка уже откупорила, а потом вышел в мрачный сероватый свет и холодный моросящий дождь.

* * *

До того, как пришел Ганнибал Грин с завтраком для заключенных, состоящим из хлебцев и яиц, у Мэтью и Рэйчел появился другой посетитель.
Дверь, цепь на которой еще не починил кузнец, отворилась, и вошел человек в черном сюртуке, держа в руках фонарь, осветивший мрачный интерьер.
– Кто там? – резко спросил Мэтью, обеспокоенный, что этот человек появился здесь украдкой.
Недавно его разбудил нестройный хор петухов, и он только что кончил освобождать мочевой пузырь в соответствующее ведро. Он еще не проснулся до конца и потому испугался, что это сам Сатана пришел навестить Рэйчел.
– Затихни, писарь! – донесся суровый ответ. – Не к тебе дело мое.
Исход Иерусалим, чье морщинистое лицо окрасил в румяное золото свет свечи, надвинул треуголку на самый лоб. Он прошел мимо камеры Мэтью и направил свет на Рэйчел. Она умывалась из ведра с водой, мокрые эбеновые волосы убрала назад.
– Приветствую тебя, – произнес проповедник. Рэйчел продолжала умываться, будто никто ничего не говорил. – Коль хочешь, будь немой, но не следует тебе быть глухою, ибо в словах моих есть для тебя интерес.
– Вам не положено здесь находиться, – сказал Мэтью. – Мистер Грин…
– Вход не был затворен. И я как начальник воинства Господня имею право посещать поле великой битвы, не так ли, отрок? – Он бросил на Мэтью леденящий взгляд и снова отвернулся к Рэйчел. – Ворожея Ховарт? – произнес он шелковым голосом. – Много просветил меня обед с мистером Бидвеллом и магистратом. – Ему даже не надо было добавлять, что на самом деле он напросился на обед в особняк да еще привел с собой свою сестру с племянником. Пока он пировал за банкетным столом, его родственников усадили в кухне, где ела миссис Неттльз. – Щедрый хозяин мистер Бидвелл, – продолжал Иерусалим. – Он просветил меня о преступлении твоем.
Рэйчел стала мыть руки.
– Убийства ты совершала и злые ковы строила, – прошипел проповедник. – Столь злобные, что дыхание спирает в груди.
Что‑то в голосе Иерусалима заставило Мэтью заговорить.
– Вам следует уйти отсюда. Вы здесь не нужны и не желательны.
– О том я ведаю. И я истинно говорю тебе, писец: не к тебе дело мое, но будь осторожен, дабы не навлекла на тебя злосчастье твоя жестоковыйность. – Он легким движением подбородка отмахнулся от Мэтью, как от докучной помехи. – Ворожея Ховарт? – вкрадчиво сказал он. – Мне следует ведать: что вело тебя? Скажи мне, неужто Диавол столь любовно обнимал тебя?
– Вы наполовину сумасшедший, – сказала Рэйчел, не глядя на него. – А на другую половину – в горячечном бреду.
– Я не ждал, что ты падешь наземь и облобызаешь мои сандалии. Но мы ушли зато от молчания камня. Позволь мне сделать тебе вопрос, ворожея Ховарт: известна ли тебе власть, которой обладаю я?
– Власть – что делать? Строить из себя осла?
– Нет, – ответил он спокойно. – Власть выпустить тебя из темницы твоей.
– Да? И отвести на костер?
– Власть, – сказал он, – изгнать Сатану из души твоей и тем спасти тебя от костра.
– Вы путаете вашу власть с властью магистрата Вудворда, – заметил ему Мэтью.
Проповедник будто и не слышал.
– Я расскажу тебе одно событие, – обратился он к Рэйчел. – Два года тому назад, в поселке колонии Мэриленд, юную вдову по имени Элеанор Пейтон обвинили в том же преступлении, что обвиняют тебя. И бросили ее в темницу, и сказали: вот, ведьма она, ибо убила жену соседа своего. Магистрат, который слушал ее дело, был муж воистину богобоязненный и не потерпел он оскорбления от Диавола. И приговорил он мадам Пейтон быть повешенной за шею, пока не умрет. И вот в ту ночь, когда идти было ей на виселицу, она покаялась в грехах и ведьмовстве передо мной. И пала она на колени свои, и произнесла с почтением молитву Господню, и молила меня изгнать Сатану из души ее. Отец Лжи заставил распухнуть груди ее и воду литься из чресл ее, и эти немощи ее лечил я наложением рук своих. Но нелегко было дело ее спасения. В ту ночь страшная была битва. Оба мы боролись изо всех сил, пока не покрылись потом и не стал нам драгоценен каждый глоток воздух Божия. И когда приближался рассвет, она запрокинула голову свою и издала вопль горестный, и ведомо было мне, что это Сатана вырывался из глубин души ее.
Проповедник закрыл глаза, легкая улыбка играла в уголках его губ, и Мэтью подумал, что он, наверное, сейчас слышит этот крик.
Когда Иерусалим снова открыл глаза, из‑за игры света Мэтью показалось, что глаза его чуть посверкивают красным.
– И с первым светом, – объявил он, – я провозгласил мадам Пейтон освобожденной от когтей Диавола и потому просил магистрата, дабы он выслушал исповедь ее прежде, чем факелы зажечь для костра ее. И я поведал, что буду стоять свидетелем за любую женщину, что приняла христианство в свои объятия с такою страстностью. И вот мадам Пейтон была изгнана из града того, но стала она крестоносцем Божиим и несколько месяцев ходила путями одними со мной. – Он помолчал, склонив голову набок. – Ты слушаешь мой рассказ, ворожея Ховарт?
– Ваш рассказ выдает вас с головой, – ответила Рэйчел.
– Как человека, кто глубоко ведает пути женщин. Ваша сестра весьма склонна к заблуждению от пути истинного на пути любого зла. И сестра ваша ведет к заблуждению и мужчин равным образом, и горе племени адамову!
Рэйчел закончила умываться и отодвинула ведро. Потом подняла глаза на проповедника.
– Кажется, вы очень хорошо знаете зло.
– Я ведаю. Снаружи – и изнутри.
– Уверена, что вас очень интересуют всякие «снаружи» и «изнутри», особенно когда дело касается «нашей сестры».
– Насмешка хорошо нацелена, но пущена с недолетом, – сказал Иерусалим. – В молодости – да почти всю жизнь – я сам шел темными путями. Я был вором и богохульником, я искал общества шлюх и погрязал в греховных радостях блуда и содомии. Да, я разрушил души многих женщин, наслаждаясь их плотью. О да, ворожея Ховарт, я хорошо знаю зло.
– Вы будто гордитесь этим, проповедник.
– Приверженность к делам такого рода отметила меня с рождения моего. Мне многие говорили блудницы – да и достойные вдовы, – что уда, подобному моему, они не видали никогда. Некоторые признавались, что у них от него захватывало дыхание.
– Что за нечестивая речь для священника? – спросил Мэтью. Щеки у него горели от неприличных откровений Иерусалима. – Я предлагаю вам уйти, сэр!
– Я уйду. – Иерусалим не сводил глаз с Рэйчел. – Да будет ведомо тебе, ворожея Ховарт, что мой дар убеждения урона не понес. И ежели ты пожелаешь, я сделаю для тебя то же, что сделал для мадам Пейтон. Она теперь живет достойной жизнью в Виргинии, когда весь грех выдавлен мною из ее лона. Такой же выход может быть твоим, если ты скажешь слово.
– И это спасет меня от костра?
– Без сомнения.
– После чего вы дадите рекомендацию изгнать меня из города, лишить земли и дома, и вы мне предложите место рядом с собой?
– Да.
– Я не ведьма, – с силой произнесла Рэйчел. – Я не иду сейчас за темным хозяином и не пойду за ним никогда. Мой ответ – нет.
Иерусалим улыбнулся. Свет фонаря блеснул на его зубах.
– Да, известно, что магистрат еще не прочитал твой приговор, ворожея. Быть может, ты питаешь надежду поколебать того мужчину посредством этого мальчика? – Он кивнул в сторону Мэтью. Рэйчел лишь посмотрела сердито. – Что ж, поразмысли, время еще есть. Но я не стал бы зря его тратить, поскольку бревна на твой костер уже срублены. И невыносимо жаль будет смотреть, как ты горишь, столь юная, столь нуждающаяся в христианском мече.
Он едва успел договорить последнее слово, как раскрылась дверь и вошел Ганнибал Грин, несущий ведро мешанины сухарей с яйцами на завтрак заключенным. Грин застыл как вкопанный, увидев проповедника. Вчера Исход Иерусалим произвел сильное впечатление на всех.
– Сэр? – довольно робко сказал Грин. – Сюда не допускаются посетители, кроме как по разрешению мистера Бидвелла. Таково правило, сэр.
– Мне разрешение дал Господь Бог, – ответил Иерусалим, одарив тюремщика теплой улыбкой. – Но поскольку не желаю я нарушать законы земные мистера Бидвелла, то немедленно удаляюсь.
– Спасибо, сэр.
Выходя, Иерусалим положил руку на плечо Ганнибала Грина:
– Ты должным образом охраняешь эту ведьму. Ибо не бывает осторожность излишней с такими, как род сей.
– Да, сэр, я знаю. И спасибо, что оценили.
– Неблагодарная работа, я понимаю. И ты добрый христианин, страж. – Он двинулся к выходу, но остановился еще раз. – О! Сегодня вечером, в семь часов, буду я говорить о ворожее, и ты приди, страж. Эта проповедь будет первая из многих. Ведаешь ли ты, где расположился мой стан? На улице Трудолюбия.
– Да, сэр.
– И если ты возжелаешь послужить Богу, то братьям и сестрам своим поведай то же. И да будет известно, что живу я на то пропитание, что посылает мне благословение Христа в корзину для пожертвований. Послужишь ли ты Господу, как я прошу тебя?
– Да, сэр. То есть… да. Послужу.
Иерусалим снова повернулся к Рэйчел:
– Мало времени тебе для покаяния, ворожея Ховарт. Но искупление все еще тебе доступно, коль возжелаешь его всем сердцем.
Он коснулся пальцем края треуголки и торжественно покинул помещение.

Глава 17

Мэтью был потрясен видом магистрата, появившегося незадолго до двух часов дня. Вудворд, вошедший в тюрьму, поддерживаемый Ганнибалом Грином и Николасом Пейном, был одет в длинный серый плащ и ржавого цвета шарф, замотанный вокруг шеи. Лицо его, блестевшее испариной и лишь чуть светлее плаща, было обращено вниз, потому что ходьба требовала внимания. Он ступал неуверенными шагами и постарел лет на двадцать со вчерашнего вечера.
Когда Грин принес обед, он объяснил Мэтью, что судоговорение задерживается из‑за того, что магистрат ночью сильно заболел, но он, Грин, слышал от Пейна, что Элиасу Гаррику назначено прийти в два часа дня. Поэтому Мэтью ожидал увидеть магистрата, подавленного простудой, но не такого инвалида. Ему сразу стало ясно, что Вудворд сейчас должен лежать в постели, если вообще не в лазарете доктора Шилдса.
– Зачем вы его сюда привели? – возмутился Мэтью, стоя у решетки. – Магистрат слишком болен, чтобы сегодня заседать в суде!
– Я выполняю приказ мистера Бидвелла, – ответил Пейн, придерживая Вудворда, пока Грин отпирал камеру. – Он велел привести сюда магистрата.
– Это возмутительно! Как можно заставлять магистрата работать, когда у него едва хватает сил стоять!
– Я не вижу, чтобы его кто‑нибудь заставлял, – возразил Пейн.
Грин открыл камеру и помог Пейну провести туда магистрата. С ним вошел сильный и горький запах лекарства.
– Я требую встречи с Бидвеллом! – Мэтью почти кричал, на щеках выступили красные пятна. – Приведите его сию же минуту!
– Не кричи, – шепнул магистрат. – У меня уши болят.
– Сэр, почему вы дали себя сюда привести? Вы же не в состоянии…
– Работа должна быть сделана, – перебил его Вудворд. – Чем быстрее закончится этот суд… тем быстрее можно будет уехать из этого гнусного городишки. – Он с трудом опустился в кресло. – Горячего чаю, – сказал он Пейну, и лицо его скривилось от усилий, которых требовала речь.
– Да, сэр, сейчас принесу.
– Но не от мадам Воган, – сказал Вудворд. – Я согласен пить любой чай, только не от нее.
– Да, сэр.
– Мистер Пейн! – обратился Мэтью к выходящему уже капитану. – Вы же понимаете, что магистрат не может здесь находиться!
– Мэтью, успокойся, – предупредил Вудворд своим болезненным шепотом. – Пусть я несколько нездоров… но у меня есть свои обязанности. А у тебя – свои. – Он глянул через решетку в соседнюю камеру. – Добрый день, мадам.
Рэйчел кивнула, не вставая со скамьи. Лицо ее было мрачно, но она владела собой. Пейн и Грин вышли из камеры и направились к выходу из тюрьмы.
– Сядь и приготовься, – повторил Вудворд своему клерку. – Мистер Гаррик скоро будет.
Мэтью знал, что дальше спорить бессмысленно. Он положил перед Вудвордом Библию, открыл ящик стола, куда убрал шкатулку с письменными принадлежностями, и достал перо, чернильницу и бумагу, после чего стал растирать правую кисть, разогревая ее в предвидении предстоящей работы. Звук хриплого и трудного дыхания Вудворда будет довольно сильно отвлекать. Честно говоря, он даже не представлял себе, как сможет сосредоточиться.
– Сэр, скажите мне, – спросил он, – как вы будете задавать вопросы мистеру Гаррику, если едва в состоянии говорить?
– В основном говорить будет мистер Гаррик.
Вудворд помолчал, стараясь экономить дыхание. Глаза его на пару секунд закрылись. Он был так слаб, что боялся, как бы не лечь головой на стол. Едкие испарения мази, которая даже сейчас согревала ему грудь, спину и горло, клубились вокруг лица и распухших ноздрей. Он открыл глаза – перед ним все плыло.
– Я буду делать свою работу, – дал он обет. – А ты делай свою.
Через несколько минут Эдуард Уинстон вошел в тюрьму в сопровождении Элиаса Гаррика, одетого в темно‑коричневый костюм, с виду на два размера меньше необходимого и со свежими заплатами на локтях и коленях. Седые волосы зачесаны назад с помощью блестящей помады. Гаррик с испугом заглянул в камеру Рэйчел Ховарт, и Уинстон сказал ему:
– Она вас не тронет, Элиас. Входите.
Гаррика подвели к табурету напротив стола Вудворда. Он сел, лицо со впалыми щеками смотрело в пол. Жилистые руки он сцепил на коленях, будто в молчаливой мольбе.
– Все будет хорошо. – Уинстон положил руку на плечо Гаррику. – Магистрат, вы понимаете, что Элиас немого нервничает, когда ведьма так близко от него.
– Это будет недолго, – прозвучал сиплый ответ Вудворда.
– А… да, сэр, я просто высказал наблюдение. – Уинстон поднял брови. – Когда привести сюда Вайолет Адамс?
– Простите?
– Вайолет Адамс, – повторил Уинстон. – Ребенка. Мистер Бидвелл мне велел привести ее сегодня позже. Когда вам будет угодно?
– Одну минуту! – Мэтью с трудом сумел не встать с места. – Магистрат сегодня допрашивает только одного свидетеля!
– Ну… у мистера Бидвелла другое мнение. По дороге за Элиасом я зашел к Адамсам и известил семью, что Вайолет ожидают для показаний сегодня. Это желание мистера Бидвелла – чтобы суд был закончен сегодня.
– Мне все равно, чье это желание! Магистрат Вудворд слишком болен, чтобы…
Внезапно Вудворд протянул руку и поймал Мэтью за рукав, сжал ему руку, приказывая замолчать.
– Очень хорошо, – прошептал он. – Приведите девочку… в четыре часа дня.
– Приведу.
Мэтью недоверчиво глядел на магистрата, который не обратил на него внимания.
– Спасибо, мистер Уинстон, – сказал Вудворд. – Можете идти.
– Да, сэр.
Уинстон ободряюще потрепал Гаррика по плечу и вышел. Мэтью не успел сказать больше ни слова, как Вудворд взял Библию и протянул ее Гаррику.
– Возьмите. Мэтью, приведи его к присяге.
Мэтью послушался. Когда ритуал был закончен и Мэтью потянулся взять Книгу Книг, Гаррик прижал ее к груди.
– Пожалуйста? Можно мне ее пока подержать?
– Можно, – разрешил Вудворд. – Расскажите вашу историю.
– Это ту, что я вам уже рассказывал?
– На этот раз она будет записываться.
Вудворд показал на Мэтью, который только что обмакнул перо в чернильницу и занес его над бумагой.
– С чего мне начать?
– С начала.
– Ну ладно. – Гаррик продолжал смотреть в пол, потом облизал губы и начал: – Ну… как я вам говорил, у меня земля рядом с фермой Ховарта. В ту ночь мне нехорошо было, и я вышел на улицу, отрыгнуть то, чем отравился. Было тихо. Все было тихо, будто весь мир боялся вздохнуть.
– Сэр, – перебил его Мэтью, – в котором часу это было, по вашему мнению?
– В котором часу? Ну… два или три ночи. Не вспомню. – Он посмотрел на Вудворда. – Мне продолжать? – Вудворд кивнул. – В общем, я вышел. И увидел, как кто‑то идет через кукурузное поле Ховарта. Стеблей там не было в это время года. Значит, этот человек шел по полю и без фонаря. Я подумал, что это здорово странно, и тогда вышел за изгородь и пошел за ним за сарай. И тогда… – Он снова уставился в пол, жилка забилась у него на виске. – И тогда я увидел, что ведьма голая и на коленях, ласкает своего хозяина.
– Говоря о ведьме, вы имеете в виду Рэйчел Ховарт? – Голос Вудворда был едва слышен.
– Да, сэр.
Вудворд начал было задавать другой вопрос, но на этот раз голос ему не подчинился. Для него допрос был окончен. С потрясенным лицом он оглянулся на Мэтью.
– Мэтью? – сумел сказать он. – Спроси?
Мэтью понял, что магистрат передает ему бразды правления допросом. Он снова обмакнул перо, кипя черной злобой на Бидвелла, который либо заставил, либо уговорил магистрата таким образом подвергнуть опасности свое здоровье. Но допрос уже начался, и он должен быть закончен. Мэтью прокашлялся.
– Мистер Гаррик, – начал он, – кого вы называете словом «хозяин»?
– Ну… Сатану, я думаю.
– И этот неизвестный был одет – во что?
– Черный плащ с капюшоном, как я вам говорил. И спереди золотые пуговицы. Они блестели при луне.
– Лица этого создания вы не видели?
– Нет, сэр, но я видел… ту вещь, которую она сосала. Черный дрын, весь в колючках. Такое может быть только у самого Сатаны, ни у кого больше.
– И вы говорите, что Рэйчел Ховарт была полностью голой?
– Да, сэр, голой.
– А вы в чем были?
– Простите, сэр?
– Я про одежду, – пояснил Мэтью. – Во что были одеты вы?
Гаррик задумался.
– Ну, я был одет, сэр… то есть… – Он нахмурился сильнее. – Здорово странно, – сказал он наконец. – Не могу вспомнить.
– Теплая куртка, наверное? – подсказал Мэтью. – Ведь было холодно?
Гаррик медленно моргнул.
– Куртка, – сказал он. – Наверное, надел, но… не помню, как одевался.
– Башмаки? Или сапоги?
– Башмаки… нет, погодите. Сапоги. Да, сэр, думаю, я был в сапогах.
– Вы хорошо разглядели лицо Рэйчел Ховарт там, за сараем?
– Ну… не лицо, сэр, – признал Гаррик. – Только сзади. Она стояла на коленях спиной ко мне. Но я видел ее волосы. И женщина была с темной кожей. Нет, это была точно она. – Он беспокойно глянул на магистрата, потом опять на Мэтью. – Должна была быть она. Это ж было на земле Дэниела.
Мэтью кивнул, записывая слова Гаррика.
– Вы отрыгнули? – спросил он неожиданно.
– Что, сэр?
Мэтью поднял глаза от бумаги и посмотрел прямо в тусклые глаза Гаррика.
– Вы отрыгнули или нет? Вы же встали с постели и вышли для этой цели. Вы это сделали?
И снова Гаррику пришлось задуматься.
– Я… не помню, отрыгнул или нет. Нет, кажется, когда я увидел вот этого, который шел через поле Ховарта, я забыл, наверное, про тошноту в животе.
– Давайте чуть вернемся назад, – предложил Мэтью. – Когда вы в этот вечер легли?
– Как обычно. Где‑то в половине девятого, помнится.
– Вы и ваша жена легли в одно и то же время?
– Примерно да, сэр.
– И вам было плохо, уже когда вы ложились?
– Нет, сэр. Не думаю, сэр. – Он снова облизал губы нервозным движением. – Извините, что спрашиваю… но при чем тут ведьма ко всему этому?
Мэтью посмотрел на магистрата. У Вудворда отвалилась челюсть, но глаза были открыты, и он не проявлял никакого желания вмешаться – даже если бы мог – в допрос, который вел Мэтью.
– Я пытаюсь прояснить некоторые не совсем понятные мне моменты, – сказал он. – Итак, вы не чувствовали себя плохо, когда ложились, но проснулись через шесть часов из‑за неприятных ощущений в животе?
– Да, сэр.
– Вы встали осторожно, чтобы не разбудить жену?
– Да, сэр, так.
– А потом?
– Потом я вышел на улицу срыгнуть, – сказал Гаррик.
– Но перед этим разве вы не остановились надеть куртку и сапоги?
– Я… да, сэр… наверное. Но не могу этого вспомнить.
– Сколько было золотых пуговиц, – спросил Мэтью, – на плаще Сатаны?
– Шесть, – ответил Гаррик.
– Шесть? Вы уверены, что именно таково было их число?
– Да, сэр. – Он энергично закивал. – Я видел, как они сияют при луне.
– Значит, была полная луна?
– Простите, сэр?
– Полная луна, – повторил Мэтью. – Луна была полной?
– Вроде бы так. Но не помню, чтобы я смотрел вверх, на нее.
– И даже при этой полной луне, которая позволила вам увидеть неизвестного, идущего без фонаря по далекому полю, вы не смогли разглядеть лицо Сатаны?
– Понимаете, сэр… у Дьявола был на голове капюшон.
– Даже и так, но разве пуговицы не были на плаще спереди? В ярком лунном свете вы их так хорошо запомнили и даже не смогли увидеть хотя бы часть его лица?
– Нет, сэр. – Гаррик неловко поежился на стуле. – Я не на лицо смотрел. Я на эту… страшную штуку, которую ведьма сосала.
– Покрытую шипами, как вы нам уже говорили?
– Да, сэр.
– Сатана обратился к вам? На самом деле он даже вас назвал по имени? – Гаррик кивнул. – И вы не смотрели в лицо Сатаны, когда он заговорил с вами?
– Наверное, смотрел. Но… там ничего не было, только темнота.
– А Рэйчел Ховарт хоть раз повернулась к вам лицом?
– Нет, сэр.
Мэтью отложил перо и стал потирать руку. Он еще раз посмотрел на Вудворда и увидел, что магистрат все еще неподвижен, но глаза у него открыты и дышит он ровно, хотя и с большим трудом.
– Мистер Гаррик! – неожиданно произнесла Рэйчел, стоя у решетки. – Что я вам такого сделала, что вы воздвигаете на меня такую ложь?
– Это не ложь! – Гаррик прижал Библию к груди, защищаясь. – Я знаю, что я тебя видел, как ты служила своему хозяину!
– Я никогда не была за сараем, никогда не творила подобный грех! И никогда не была близка с подобной тварью! Если вы не лжете, значит, ваш ум под властью фантазий!
Вудворд громко хлопнул ладонью по столу, призывая к порядку, и Мэтью немедленно потребовал:
– Прошу тишины! Мадам Ховарт, я говорю от имени магистрата, когда предупреждаю вас, что в ваших интересах не перебивать свидетеля.
– В ее интересах? – спросил изумленный Гаррик. – Вы приняли сторону ведьмы?
– Нет, мистер Гаррик, не принял. Я только указал мадам Ховарт, что вы имеете право на то, чтобы вас не перебивали.
Мэтью попытался снова взять перо, когда вошел Николас Пейн с корзинкой.
– Простите за вторжение, но я принес ваш чай. – Пейн вошел в камеру, поставил корзинку перед Вудвордом и открыл. Внутри находились простой глиняный чайник и одна чашка. – С наилучшими пожеланиями от миссис Зиборы Кроуфорд.
– Спасибо, – прошептал Вудворд.
– Вам что‑нибудь еще будет нужно?
Вудворд подумал, потом похлопал по столу перед собой.
– Куклы, – сказал он.
– Куклы? Вы хотите их видеть?
Вудворд кивнул:
– Сейчас.
– Они у меня дома. Я прямо сейчас их принесу.
Пейн глянул в сторону Рэйчел Ховарт и поспешно вышел. Мэтью уже обмакнул перо и достал чистый лист бумаги.
– Можно продолжать, сэр? – спросил он у Вудворда, который наливал себе крепкий коричневый чай, и получил в ответ кивок. – Мистер Гаррик, – сказал он. – Подумайте как следует вот над таким вопросом, пожалуйста. Вспомните в уме облик Сатаны с шестью золотыми пуговицами и скажите мне: были они пришиты на плаще в одну линию или по три с каждой стороны?
Раздался резкий стук фарфора. Мэтью глянул на Вудворда и увидел, что магистрат пролил чай. Он смотрел на своего клерка так, будто тот лишился разума.
– Это важный вопрос, сэр, – сказал Мэтью. – Я серьезно считаю, что он заслуживает ответа.
– Это глупо, – прошептал Вудворд, и серое лицо его стало каменно‑суровым.
– Вы не могли бы высказать свое мнение после того, как будет получен ответ?
– К чему такой вопрос? – спросил Гаррик, явно возбужденный. – Я думал, меня сюда привели рассказывать про ведьму, а не про пуговицы!
– Вас сюда привели рассказать все, что будет необходимо магистрату для вынесения взвешенного решения, – возразил Мэтью. – Вспомните, сэр, что вы держите в руках святую Библию и что вы поклялись говорить только правду. Не забывайте, что ваши ответы слышит Бог. – Он помолчал пару секунд, давая Гаррику проникнуться серьезностью своих слов. – Итак: были эти пуговицы расположены в одну линию или же по три с каждой стороны?
– Они… – Гаррик внезапно замолчал. Снова высунул язык, облизнул губы. Пальцы стиснули Библию, костяшки побелели. – Они… – И снова он не договорил. Лицо его будто раздирали противоборствующие стремления. Он сделал глубокий вдох, стараясь принять решение. – Шесть золотых пуговиц, – сказал он. – На черном плаще. Я их видел. Они под луной блестели.
– Да, сэр, – сказал Мэтью. – Но как они были расположены?
Гаррик наморщил лоб. Губы его шевелились, но беззвучно.
Правая рука небольшими кругами поглаживала Библию. Он таращился в никуда, глаза остекленели, пульс на виске забился чаще. Мэтью заметил, что Вудворд наклонился вперед, и выражение лица его стало острее.
– Город был тих, – сказал Гаррик почти шепотом. Испарина чуть заблестела у него на лбу. – Тихо было. Весь мир затих, будто боясь вздохнуть.
Мэтью записывал каждое слово, которое бормотал старик. Он снова обмакнул перо и держал его наготове.
– Вопрос простой, сэр. Неужели у вас нет ответа? – Гаррик медленно моргнул, челюсть его опустилась. – Сэр? – окликнул его Мэтью. – Ответ, прошу вас.
– Шесть золотых пуговиц… они… – Он еще минуту посмотрел в никуда, потом покачал головой: – Не знаю.
– Они привлекли ваше внимание и были отчетливо видны при луне?
– Да.
– Но вы не можете вспомнить, как они были нашиты на плащ?
– Нет, – ответил Гаррик слегка хрипло. – Я… я эти пуговицы вижу перед глазами. Вижу, как они блестят при луне, но… не знаю, были они сверху вниз или три и три.
– Так, ладно. Расскажите нам, что случилось после того, как Сатана с вами заговорил.
– Да, сэр. – Гаррик оторвал руку от Книги Книг и вытер промокший лоб. – Он… он спросил меня, понравилось ли мне то, что я видел. Я не хотел говорить, но он заставил мой язык сказать «да». Заставил. Потом он засмеялся, и мне стало стыдно. Он меня отпустил, и я побежал домой и влез в постель рядом с Бекки. Утром я пошел к мистеру Пейну и все это ему рассказал.
– Когда вы говорите, что он вас отпустил, вы имеете в виду, что до того он заворожил вас?
– Да, сэр, думаю, заворожил. Я хотел убежать, но не мог шевельнуться.
– Отпустил он вас словом или жестом?
И снова Гаррик нахмурился, будто собирался с мыслями.
– Не могу сказать. Я только знаю, что отпустил – и все.
– И ваша жена спала, когда вы вернулись в постель?
– Да, сэр, спала. Она не просыпалась. Я зажмурил глаза покрепче, и следующее, что я помню, как пропел петух, потому что было уже утро.
Мэтью прищурился:
– Вы хотите сказать, что вы, пережив такое, заснули без труда?
– Не знаю. Помню только, что петух пропел, и я проснулся.
Мэтью быстро глянул на магистрата перед тем, как задать вот такой вопрос:
– Мистер Гаррик, сэр, нельзя ли предположить – только предположить! – что вы вообще не просыпались?
– Я не понимаю, сэр.
– Я спрашиваю, не может ли быть так, что то, что вам представилось явью, было сном. Существует ли такая возможность?
– Нет, сэр! – Гаррик снова крепко стиснул Библию. – Все было так, как я говорю! Я проснулся от тяжести в желудке, надо было отрыгнуть, и я вышел из дома! Я видел этого дьявола и ведьму за сараем так же ясно, как вижу сейчас вас! И клянусь в этом перед Господом Богом!
– Нет нужды в такой клятве, – мягко сказал Мэтью. – Вы держите в руках святую Библию, и вы уже дали присягу, что говорите правду. Вы же богобоязненный человек?
– Да, сэр. Если бы я вам соврал, меня бы на месте поразило смертью!
– Не сомневаюсь, что вы в это верите. У меня только один, последний вопрос к вам, и потом – с разрешения магистрата, конечно, – вы можете идти. Вопрос такой: сколько пуговиц у вас на куртке, которая в ту ночь на вас была?
– Что, сэр?
Гаррик склонил голову набок, будто не до конца уловил вопрос.
– Вы кажетесь весьма наблюдательным человеком, – пояснил Мэтью. – Можете ли вы мне сказать, сколько пуговиц на той куртке, которую вы надели перед тем, как выйти по телесным потребностям?
– Ну… я уже сказал, я не помню, как надевал куртку.
– Но вы же должны знать, сколько на ней пуговиц? Я полагаю, что вы всегда носите ее в холодную погоду. Так сколько их? Четыре? Пять? Или шесть, быть может?
– Пять, – ответил Гаррик. – Нет… кажется, одна оторвалась. Четыре, должно быть.
– Спасибо, – сказал Мэтью и отложил перо. – Магистрат, я предложил бы отпустить мистера Гаррика.
– Ты уверен? – прошептал Вудворд не без заметной доли сарказма.
– Уверен, сэр. Мистер Гаррик сказал правду – насколько она ему известна. Я не думаю, что есть какой‑нибудь смысл его здесь удерживать.
Вудворд глотнул чаю и отставил чашку.
– Будьте здоровы, – сказал он фермеру. – Суд благодарит вас за помощь.
– То есть я могу идти? – Гаррик встал. Он неохотно выпустил из рук Библию и положил ее перед магистратом. – Если смею сказать, сэр… Я надеюсь, что помог отправить эту ведьму на костер. Преподобный Гроув был хороший человек, и Дэниел тоже был христианин. А когда в город входит Сатана, за ним идут только грех и слезы.
– Мистер Гаррик? – окликнул Мэтью старика, который уже выходил из камеры. – Как по‑вашему, это Рэйчел Ховарт или Сатана совершили эти убийства?
– Я бы сказал, что Сатана. Я видел тело Гроува в церкви, и я видел Дэниела в поле. Горло исполосовано так… женская рука такого сделать не может.
– По вашему мнению, мнению человека богобоязненного, неужели Сатана мог войти церковь и убить служителя Господня?
– Я бы никогда так не подумал. Но это ведь произошло?
Как только Гаррик вышел из тюрьмы, Рэйчел сказала:
– Теперь вы понимаете? Ему все это приснилось!
– Вполне реальная возможность. – Мэтью посмотрел на магистрата, который потирал пальцами небритый подбородок. – Вы согласны, сэр?
Вудворд ответил не сразу. Ему показалось, что Мэтью весьма усерден в попытках опровергнуть свидетельство Гаррика. Да, мальчик очень умен, но Вудворд никогда не видел Мэтью таким острым и живым. Конечно, никогда раньше Мэтью не был в положении руководителя, и, может быть, его способности просто отреагировали на трудность задачи, но… что‑то было слегка пугающее в его желании разрушить показания Гаррика, данные под присягой на Библии.
За этой горячностью следует понаблюдать пристально, решил Вудворд. Он глотнул горького чаю и прошептал:
– Заседание суда еще не закончено. Воздержимся от мнений.
– Мне кажется, сэр, – продолжал напирать Мэтью, – что свидетельство мистера Гаррика несет в себе все признаки сна. Некоторые вещи он вспоминает весьма живо, в то время как другие – те, которые он должен был бы знать, – не удержались у него в памяти.
– Хотя голос у меня ослаб, – кое‑как произнес Вудворд, – уши пока еще действуют. Я слышал то же, что и ты.
– Да, сэр. – Мэтью решил, что лучше пока отступить от темы. – Простите мою невоспитанность.
– Прощаю. Теперь помолчи.
Мэтью стал чистить перо. Вудворд налил себе еще чашку, а Рэйчел ходила туда‑сюда по камере.
Вернулся Николас Пейн со свертком белой ткани. Рэйчел тут же перестала ходить и подошла к решетке, чтобы ей было видно. Пейн положил сверток на стол перед Вудвордом и стал разворачивать материю.
– Минутку, – попросил Мэтью. – Именно в таком виде вы нашли эти предметы?
– Да, именно в эту ткань они были завернуты.
– Сверток был перевязан?
– Он был точно такой, как вы сейчас видите. И куклы точно в том же виде.
Он развернул ткань и показал четыре небольшие фигурки, сделанные из соломы, палочек и чего‑то вроде красной глины. Они имели форму человека, но даже без попыток передать черты лица; красная глина голов была гладкой. Однако у двух фигур были черные ленты, завязанные вокруг палочек, изображавших горло. При более тщательном рассмотрении Вудворд увидел, что эти палочки были перерезаны ножом.
– Я полагаю, что эти две означают преподобного Гроува и Дэниела Ховарта, – Пейн. – Остальные, наверное, жертвы наведения порчи или те, которые были бы убиты, не схвати мы ведьму.
Рэйчел издала негодующий звук, но у нее хватило мудрости придержать язык.
– Отрицайте все, что вам хочется! – к ней Пейн. – Но я сам нашел это под половицей вашей кухни, мадам! Под тем самым полом, по которому ходил ваш муж! Зачем вы его убили? Потому что он узнал о вашем ведьмовстве? Или он вас поймал, когда вы служили своему господину?
– Если они и были спрятаны в моем доме, их туда кто‑то подложил! – ответила Рэйчел с заметным пылом. – Может быть, вы сами! Может быть, вы и убили моего мужа!
– Ради чего? У него ничего не было такого, чего бы я хотел иметь.
– Нет было! – возразила она. – У него была я! 
Лицо Пейна застыло с остатками насмешливой улыбки в углах рта.
– И я могу назвать причину, по которой вы сделали этих кукол и спрятали их у меня в доме, – продолжала Рэйчел, прижавшись лицом к решетке и сверкая глазами. – По‑вашему, я не видела, какими глазами вы на меня смотрели, когда думали, что Дэниел не видит? Вы думаете, я не замечала, как вы пожираете меня глазами? Так вот Дэниел это тоже видел! И он за неделю до того, как его убили, предупредил меня, чтобы я остерегалась вас, потому что у вас голодные глаза и вам нельзя верить! Дэниел был человек серьезный и спокойный, но в характерах он очень хорошо разбирался!
– Это уж точно, – отозвался Пейн. – Раз женился на ведьме.
– Посмотрите на магистрата, – велела Рэйчел, – и расскажите ему насчет своей интрижки с Лукрецией Воган! Да про нее знал весь Фаунт‑Роял, кроме мистера Вогана, да и тот про себя знал, только он слишком трусливая мышь, чтобы пискнуть! Расскажите ему про свои дела с Блессед Пирсон, про шашни с Мэри Саммерс! Давайте, глядя ему в глаза, признайте это как мужчина, которым вы хотите себя изобразить!
Пейн не стал глядеть на магистрата. Он по‑прежнему смотрел на Рэйчел и даже засмеялся, хотя, по мнению Мэтью, несколько сдавленно.
– Вы не только окаянная ведьма, – сказал он, – но еще и просто сумасшедшая!
– А вы расскажите нам, почему такой красивый и здоровый мужчина никогда не был женат! Не потому ли, что вы предпочитали овладевать тем, что принадлежало другим мужчинам?
– Нет, вы точно сумасшедшая! Я не женился, потому что жизнь провел в странствиях! И еще я ценю свободу, а мужчина губит свою свободу, когда отдает ее женщине!
– А пока у тебя нет жены, ты свободен превращать чужих жен в шлюх! – парировала Рэйчел. – Мэри Саммерс была уважаемой женщиной, пока вы не наложили на нее руки, и где она сейчас? Когда вы убили ее мужа на дуэли, она зачахла от тоски в тот же месяц!
– Эта дуэль, – холодно ответил он, – касалась чести. Квентин Саммерс плеснул мне в таверне вином в лицо и обозвал шулером. Мне ничего не оставалось, кроме как его вызвать.
– Он знал, что вы подбивали клинья к его жене, но не мог вас поймать! И он был фермер, а не дуэлянт!
– Фермер или кто, но первый выстрел был за ним. Он промахнулся. Если вы помните, я всего лишь прострелил ему плечо.
– Пулевая рана в этом городе – смертный приговор! Просто он умирал дольше, чем если бы вы прострелили ему сердце!
– Насколько я понимаю, я пришел сюда, чтобы принести кукол, – Пейн повернулся к магистрату, – это я сделал. Вы желаете оставить их у себя, сэр?
Даже если бы голос Вудворда не был так слаб, он бы пропал у него от этих обвинений и заявлений, налетевших, как птицы в бурю. Ему нужно было еще все это переварить, но одна вещь выступила сразу и рельефно.
Он вспомнил, что говорил про Пейна доктор Шилдс: «Он был женат, когда был моложе. Его жена погибла от болезни, которая вызывала у нее припадки, а потом смерть». Зачем тогда Пейн утверждает, что никогда не был женат?
– Магистрат? Вы хотите оставить у себя кукол? – повторил Пейн.
– А? Да… да, я их оставлю, – ответил Вудворд мучительным шепотом. – Они переходят в собственность суда.
– Отлично. – Пейн бросил на Рэйчел такой взгляд, что будь он пушечным ядром, то пробил бы корпус военного корабля. – Я бы остерегся ее и ее мерзкого языка, сэр! Она таит против меня такую злобу, что даже удивительно, что меня не было в ее списке убийств!
– Посмотрите в глаза магистрату и посмейте отрицать, что мои слова – правда! – почти выкрикнула Рэйчел.
С Вудворда хватило этого безобразия. За неимением лучшего он схватил Библию и хлопнул ею по столу.
– Тихо! – сказал он со всей доступной ему силой и тут же заплатил за это таким приступом боли, что у него на глазах показались слезы.
– Мадам Ховарт! – обратился Мэтью к Рэйчел. – Я думаю, что разумнее было бы помолчать.
– Я думаю, что разумнее было бы начать вырубать столб для казни! – добавил Пейн.
Это язвительное замечание оскорбило чувство уместности Мэтью, тем более что последовало после такой жаркой перебранки. Голос его стал суше.
– Мистер Пейн, мне интересно было бы знать, являются ли заявления мадам Ховарт по поводу вас правдой.
– Вам интересно? – Пейн упер руки в боки. – А вы не выходите за границы своих полномочий, клерк?
– Могу я говорить от вашего имени, сэр? – спросил Мэтью у Вудворда, и магистрат кивнул без колебаний. – Ну вот, мистер Пейн. Границы моих полномочий определены более четко. Итак: являются ли эти утверждения правдой?
– Я не знал, что сегодня буду выступать свидетелем. Я бы надел костюм получше.
– Вы задерживаетесь с ответом, – сказал Мэтью, – и тем затягиваете суд. Следует ли мне напомнить вам, что надо сесть и принести присягу на Библии?
– Напомнить можете, но я сомневаюсь, что вы сможете меня заставить.
– Уверен, что вы правы. Я тоже не дуэлянт.
Лицо Пейна приобрело красноватый оттенок.
– Послушайте, вы! Я не хотел драться с этим человеком, и если бы он оскорбил меня не публично, я бы это так и оставил! Но он это сделал при всех, прямо в таверне Ван‑Ганди! Что мне оставалось, кроме как вызвать его? Выбор оружия был за ним, и этот глупец выбрал пистолеты вместо шпаг! Я бы оставил ему один порез, и делу конец! – Пейн покачал головой, на его лице отразилась тень сожаления. – Так нет, Саммерс хотел крови. Ну вот, у него пистолет дал осечку, и пуля едва вылетела из дула! Как бы то ни было, это был его выстрел, а потом был мой. Я метил в мякоть плеча, туда и попал. Откуда я знал, что он такой кровоточивый?
– Вы могли бы выстрелить в землю, – сказал Мэтью. – Это ведь приемлемо, если при первом выстреле была осечка?
– Не по моим правилам, – холодно ответил Пейн. – Если человек метит в меня оружием, будь то пистолет или кинжал, он за это должен заплатить. Мне когда‑то досталась колотая рана в ребра и пуля в ногу, и я не сочувствую никому, кто хочет меня ранить! Будь он даже фермер!
– Эти раны вы получили во время морской службы? – спросил Мэтью.
– От кинжала – да. А огнестрельная… это было после. – Он посмотрел на клерка с новым интересом. – А что вы знаете о моей морской службе?
– Только то, что вы были моряком на бригантине. Мне рассказал мистер Бидвелл. Бригантина – это быстрый корабль, да? И это излюбленный корабль пиратов, если я не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь. И еще это излюбленный корабль охотников за пиратами на службе торговых компаний.
– Это и была ваша профессия?
– Едва ли профессия. Я был шестнадцатилетним горячим парнем, любил подраться. Прослужил в береговой охране год и четыре месяца, пока меня не проткнула рапира чернофлажника. Так и закончились мои приключения на соленой воде.
– А, – сказал Мэтью. – Понимаю.
– Что? Вы меня считаете пиратом?
– Я просто интересовался. – Раз тема была поднята, то можно было задать и второй вопрос. – А можно ли поинтересоваться… кто научил вас сворачивать листья табака на испанский манер?
– Испанец, конечно. Пленник на корабле. У него не было зубов, но он очень любил сигары. Думаю, что он и на виселицу пошел с сигарой в зубах.
– А, – повторил Мэтью. Его подозрения насчет испанского шпиона рассыпались вдребезги, как разбитое зеркало, и он ощущал себя полным дураком.
– Хорошо, я признаюсь! – Пейн поднял руки. – Да, я делал то, что утверждает эта ведьма, но здесь не моя вина! Лукреция Воган гонялась за мной, как волчица! Я не мог по улице пройти, чтобы она на меня не набросилась! Спичка может выдержать какое‑то трение, а потом полыхнет. Так вот я ей выдал единственную горячую вспышку! Вы сами знаете, как это бывает!
– Э‑гм… – Мэтью стал изучать острие пера. – Ну, да… да… такое бывает.
– И быть может – быть может, – я заглядываюсь по сторонам. Да, в какой‑то момент меня влекло к этой ведьме. До того, как она стала ведьмой, конечно. Сами видите, она лакомый кусочек. Разве нет?
– Мое мнение не имеет значения.
Мэтью покраснел так, что щеки заболели.
– Вы сами это признаете. Слепым вы были бы, если бы не признали. Да, я, может, глянул в ее сторону раз или два, но никогда не прикасался к ней. Я уважал ее мужа.
– Я бы удивилась, если бы вы хоть кого‑нибудь уважали! – язвительно вставила Рэйчел.
Пейн опять чуть не вступил с ней в перебранку, но сдержался. После паузы, в течение которой он смотрел в пол, он ответил почти грустным тоном:
– Вы меня не слишком хорошо знаете, мадам, хотя и воображаете, что хорошо. Я не животное, каким вы хотите меня представить. В моей натуре – уважать только тех, кто сам себя уважает. Что до остальных – я чувствую себя вправе брать то, что предложено. К добру или к худу, но я такой, какой я есть. – Он посмотрел на магистрата и высоко поднял голову. – Я не клал этих кукол в дом ведьмы. Я их нашел, согласно сну, рассказанному мне Карой Грюнвальд. Очевидно, у нее было видение – ниспосланное Богом, если хотите знать мое мнение, – в котором светлый ангел сказал ей, что под полом в кухне Рэйчел Ховарт спрятано нечто важное. Мы не знали, что мы ищем. Но там были эти куклы под отставшей половицей.
– Сколько времени к тому моменту мадам Ховарт была изъята из дома? – спросил Мэтью.
– Кажется, две недели. Не больше.
– Я полагаю, что дом не был под охраной или наблюдением?
– Нет. А зачем?
– Действительно, незачем. Но две недели – достаточный срок, чтобы сделать кукол и спрятать их под полом, как вы думаете?
Пейн удивил Мэтью коротким взрывом резкого смеха.
– Вы шутите!
– Две недели, – повторил Мэтью. – Пустой неохраняемый дом. Куклы сделаны из обычных материалов. Их туда мог положить кто угодно.
– Вы умом тронулись, клерк? Их туда никто не клал, кроме самой ведьмы! Не забывайте, что у мадам Грюнвальд было божественное видение, подсказавшее нам, где искать!
– Я ничего не знаю о божественных видениях. Я только знаю, что две недели миновали, и дом был открыт для всех, кто хотел войти.
– Никто не хотел туда входить, – возразил Пейн. – Единственная причина, по которой туда вошел я и мои спутники, состояла в том, чтобы выполнить нашу работу. И после этого мы тоже там не ошивались!
– Кто обнаружил отставшую половицу? Вы или кто‑нибудь другой?
– Я, и если хотите, могу поклясться на Библии, что нога моя не ступала в этот дом с того утра, как оттуда увели ведьму!
Мэтью глянул на магистрата. Вудворд, смотревший на него сурово, покачал головой. Мэтью понял, что по этой дороге он прошел до конца. Он верил Пейну. Зачем бы этому человеку делать кукол и подбрасывать их? Наверное, действительно было видение, ниспосланное Богом Каре Грюнвальд, но опять‑таки – на этом следу он вынужден прийти к заключению, что Рэйчел Ховарт действительно занималась колдовством. Он тяжело вздохнул и сказал:
– Нет необходимости клясться на Библии, сэр. Спасибо вам за откровенность. Я думаю, вы можете быть свободны, если магистрат согласен.
– Да, – сказал Вудворд.
Пейн задержался.
– Не думаете же вы, – обратился он к Мэтью, – что кто‑то, помимо заключенной, мог убить преподобного Гроува и Дэниела Ховарта? Если думаете, то остерегитесь, потому что ведьма наводит порчу на ваш разум прямо в эту минуту! Она совершила эти преступления и все прочие грехи, в которых ее обвиняют. Ее конечной целью было разрушить этот город, и она почти преуспела и еще может преуспеть, если скоро не станет пеплом! Кому еще это могло бы быть нужно?
На этот вопрос у Мэтью не было ответа.
– До свидания, сэр, – сказал Пейн магистрату, повернулся и вышел из здания тюрьмы.
Вудворд из‑под опухших век смотрел вслед капитану милиции. Магистрат вспомнил другие слова доктора Шилдса насчет покойной жены Пейна: «Но это было давно, и я сомневаюсь, чтобы Пейн стал об этом говорить. На самом деле я просто знаю, что он не станет». Такое это было страшное переживание, что Пейн решил даже не говорить жителям Фаунт‑Рояла о том, что жена у него вообще была? И если так, почему он тогда доверился доктору Шилдсу? Мелочь, конечно… но все же интересно.
А у Мэтью на уме был неминуемый приход последней свидетельницы, ребенка, Вайолет Адамс. Он очистил перо и достал чистый лист бумаги. Рэйчел вернулась на скамью и села, опустив голову. Вудворд внимательно рассмотрел одну из кукол с черной ленточкой, после чего опустил глаза и воспользовался возможностью отдохнуть.
Через небольшое время открылись двери тюрьмы, и вошла Вайолет Адамс.

Глава 18

Эдуард Уинстон ступил в двери первым, ведя за собой худого шатена лет тридцати в темно‑зеленом костюме и коричневых чулках. Прямо за ним – точнее, у него под рукой – шла девочка лет одиннадцати‑двенадцати. Она тоже была худенькой. Светло‑каштановые волосы уходили со лба назад, прижатые жестким белым чепчиком. Одежду ее составлял дымчато‑серый балахон от шеи до щиколоток и грубые черные башмаки, недавно почищенные. Правой рукой она цеплялась за руку отца, а под мышкой левой зажала потрепанную Библию. Синие глаза, довольно широко расставленные на длинном болезненно‑желтоватом лице, выкатывались из орбит от страха.
– Магистрат, это Вайолет Адамс и ее отец Мартин, – представил их Уинстон.
На пороге девочка заупрямилась, но отец ей что‑то тихо и твердо сказал, и она неохотно вошла.
– Здравствуй, – шепнул Вудворд девочке. От звука его сиплого голоса она еще сильнее встревожилась, отступила назад и могла бы сбежать, если бы Мартин Адамс не держал ее за плечи. – Мне трудно говорить, – пояснил Вудворд. – Поэтому за меня будет говорить мой клерк.
– Вы ей скажите, чтобы на нас не глазела! – потребовал Адамс, у которого на костлявом лице выступила испарина. – А то она хочет нас сглазить!
Мэтью заметил, что Рэйчел действительно на них смотрит.
– Мадам, ради того, чтобы сохранить всеобщее спокойствие, не воздержитесь ли вы от взглядов на отца и дочь?
Она опустила глаза.
– Мало! – возразил Адамс. – Ее нельзя в другое место куда‑нибудь?
– К сожалению, сэр, это невозможно.
– Так пусть отвернется! Пусть повернется к нам спиной!
В ответ на это Мэтью посмотрел на магистрата в поисках поддержки, но магистрат только пожал плечами.
– Мы тут не останемся, если она не отвернется! – заявил Адамс. – Я вообще не хотел Вайолет сюда вести!
– Мартин, перестаньте! – Уинстон протянул к нему руку. – Это же важно, чтобы Вайолет рассказала магистрату то, что ей известно.
Вайолет вдруг вздрогнула, и глаза ее были готовы выскочить из орбит: Рэйчел встала на ноги. Она отодвинула скамью от стены и села снова, на этот раз спиной к свидетелям.
– Ну вот, – сказал Мэтью с большим облегчением. – Так вас устраивает?
Адамс пожевал нижнюю губу.
– Пока сойдет, – решил он. – Но если она еще раз на нас посмотрит, я своего ребенка отсюда заберу.
– Хорошо. – Мэтью разгладил чистый лист бумаги. – Мистер Уинстон, вы можете удалиться. – Уход Уинстона заставил отца и дочь еще сильнее встревожиться. У обоих был такой вид, будто они готовы в любую секунду броситься наутек. – Вайолет, не сядешь ли? – Мэтью показал рукой на стул, но девочка быстро и энергично замотала головой. – Мы должны привести тебя к присяге на Библии.
– А что за нужда? – произнес Адамс голосом, который уже начал раздражать слух Мэтью. – Вайолет не врет. Она никогда не врет.
– Это формальность, которой требует суд, сэр. Можете воспользоваться собственной Святой Книгой, если угодно.
С мрачной неохотой отец согласился, и Мэтью привел к присяге его дочь, которая с трудом смогла прошептать согласие говорить только правду перед лицом Господа.
– Вот и хорошо, – сказал Мэтью, когда все препятствия остались позади. – Так что ты можешь показать по этому делу?
– Она вам расскажет, что случилось примерно три недели назад, – зазвучал тот же раздражающий голос. – Это было днем. Вайолет задержалась в школе и возвращалась домой одна.
– Из школы? Она учится в школе?
Мэтью никогда о таком не слыхал.
– Училась. Я с самого начала не хотел ее пускать. Чтение – занятие для дураков, только время зря терять.
Вот теперь этот подлец внушил Мэтью настоящую к себе любовь. Мэтью посмотрел девочке в лицо. Ее нельзя было назвать красивой, но и невзрачной она тоже не была. Она была совершенно обыкновенной, если не считать широко расставленных глаз и легкого подергивания верхней губы, которое становилось заметнее, когда ей надо было говорить. Все же девочка держалась изящно и казалась крепкой породы. Мэтью сам знал, сколько нужно мужества, чтобы войти в эту тюрьму.
– Меня зовут Мэтью, – начал он. – Можно мне называть тебя Вайолет?
Она посмотрела на отца.
– Можно, – согласился Адамс.
– Вайолет, очень важно для суда, чтобы на мои вопросы отвечала ты, а не твой отец. Ладно?
– Она будет отвечать, – сказал Адамс.
Мэтью окунул перо в чернильницу – не потому, что чернила на нем кончились, а чтобы дать себе время собраться. Потом он начал снова, для начала улыбнувшись девочке.
– У тебя красивый чепчик. Это мама тебе его сшила?
– А это здесь при чем? – спросил Адамс. – Она пришла рассказать, что видела, а не болтать про чепчики!
Мэтью захотелось глотнуть хорошую порцию рома. Он посмотрел на магистрата – тот сидел, приложив руку ко рту, пряча полуулыбку‑полугримасу.
– Хорошо, – сказал Мэтью. – Вайолет, расскажи, что ты видела.
Взор девочки скользнул в сторону Рэйчел, убеждаясь, что обвиняемая так же сидит лицом к стене. Потом Вайолет наклонила голову – рука отца лежала у нее на плече – и тихим, испуганным голосом заговорила:
– Я видела Дьявола и его дьяволенка. Там они сидели. Дьявол мне сказал, что ведьму надо выпустить. Сказал, что, если ведьма останется в тюрьме, весь Фаунт‑Роял ему за это заплатит.
И снова ее глаза метнулись посмотреть, не шевельнется ли Рэйчел, не ответит ли на эти слова. Но узница не шевельнулась.
Мэтью тихо спросил:
– А могу я узнать, где тебе было это видение?
Ответил, конечно, Адамс.
– Это было в доме Гамильтона. Где жили Гамильтоны, пока не собрались и не уехали. На улице Трудолюбия, через три дома от нашего.
– Хорошо. Я так понял, что Гамильтоны уехали до того, как было это видение?
– Они уехали сразу, как ведьма Дэниела убила. Абби Гамильтон сразу знала, что это ведьма сделала. Она моей Констанс говорила, что у темной женщины и в душе тьма.
– Гм… – заявил Мэтью за неимением лучшего ответа. – Вайолет, как вышло, что ты оказалась в этом доме?
Она не ответила. Отец подтолкнул ее в бок:
– Давай, дитя, рассказывай. Это правильный поступок – рассказать.
Вайолет начала почти неслышным голосом, низко опустив голову.
– Я… я шла домой. Из школы. Шла мимо места, где жили Гамильтоны… и… я кого‑то услышала. – Она замолчала, и Мэтью подумал, что надо ее чуть подтолкнуть, но она заговорила дальше: – Меня кто‑то позвал. Он сказал… «Вайолет, иди сюда». Тихо‑тихо позвал. «Вайолет, иди сюда». Я посмотрела… а дверь там была открыта.
– Дверь в дом Гамильтонов? – уточнил Мэтью.
– Да, сэр. Я знала, что там никого нет. Но тут я еще раз услышала: «Вайолет, иди сюда». Такой голос… как батюшка меня зовет. Вот почему я вошла.
– Ты бывала раньше в этом доме?
– Нет, сэр.
Мэтью снова обмакнул перо.
– Рассказывай дальше.
– Я вошла, – сказала Вайолет. – И не было ни звука. Тихо было, как… только мое дыхание, и другого звука не было. Я почти уже повернулась бежать… и тут… я услышала: «Вайолет, посмотри на меня». Поначалу… там очень темно было, и я ничего не видела. А потом зажглась свеча, и я увидела их, они сидели в комнате. – Мэтью и Вудворд оба понимали – хотя лицо девочки было обращено вниз, – как мучительны для нее эти воспоминания. Она дрожала, и отец потрепал ее по плечу, чтобы успокоить. – Я их увидела, – повторила она. – Дьявол сидел в кресле, а дьяволенок – у него на колене. Дьяволенок… держал свечу… и он улыбался мне. Скалился.
Она издала тихий горловой стон и замолчала.
– Я знаю, что это трудно, – произнес Мэтью, стараясь говорить как можно ласковее. – Но сказать необходимо. Пожалуйста, говори дальше.
– Да, сэр, – ответила она, но долгое время ничего больше не произносила. Очевидно, вспоминать об этом случае было для нее почти непосильным напряжением. Наконец она сделала глубокий вдох, выпустила воздух и заговорила снова: – сказал: «Вели им отпустить мою Рэйчел». И он сказал: «Выпустите ее из тюрьмы, иначе Фаунт‑Роял будет проклят». Потом… он меня спросил, помню ли я, что он сказал. Я кивнула. Тогда дьяволенок задул свечу, и снова стало темно. Я побежала домой. – Она посмотрела на Мэтью потрясенными и мокрыми глазами. – Можно мне уже домой?
– Скоро, – ответил он. Сердце его забилось сильнее. – Я должен буду задать тебе несколько вопросов и хочу, чтобы ты хорошенько подумала перед тем, как ответить…
– Она ответит, – перебил Адамс. – Она девочка правдивая.
– Спасибо, сэр, – поблагодарил его Мэтью. – Вайолет? Ты мне можешь сказать, как выглядел Дьявол?
– Да, сэр. На нем… на нем был черный плащ… и капюшон на голове, так что я лица не видела. Я помню, у него на плаще… золотые пуговицы. Они блестели при свече.
– Золотые пуговицы. – У Мэтью пересохло во рту, язык стал как кусок чугуна. – А можно мне спросить… ты не помнишь, сколько их было?
– Да, сэр, помню, – ответила она. – Шесть.
– К чему этот дурацкий вопрос? – возмутился Адамс. – Шесть или шестьдесят, какая разница?
Мэтью не стал обращать на него внимания. Он пристально смотрел в глаза девочки.
– Вайолет, подумай, пожалуйста, вот о чем: можешь ты мне сказать, как эти пуговицы были расположены на плаще? Шесть сверху вниз или по три с каждой стороны?
– Тьфу! – мужчина недовольно скривился. – Она видела Дьявола, а вы спрашиваете про его пуговицы! 
– Я могу ответить, батюшка, – сказала Вайолет. – Их было шесть сверху вниз. Я видела, как они блестят.
– Сверху вниз? – настоятельно повторил Мэтью. – Ты в этом абсолютно уверена?
– Да, сэр.
Мэтью до сих пор сидел, наклонившись вперед. Сейчас он откинулся на спинку кресла, и на свежие строчки упала клякса.
– Девочка, – прошептал Вудворд и сумел слабо улыбнуться, – ты очень хорошо отвечаешь. Могу я тебя попросить описать этого дьяволенка?
И снова Вайолет обернулась на отца. Он сказал:
– Давай расскажи магистрату.
– Дьяволенок… он сидел на колене у Дьявола. У него были белые волосы, как паутина. Он был без одежды, и кожа у него была серая и морщинистая, как сушеное яблоко. Кроме лица. – Она замолчала, на лице ее отразилась мука. Вудворд подумал, что она сейчас больше похожа на выжатую тяжелой жизнью женщину, чем на ребенка. – Лицо у него было… как у ребенка, – сказала она. – И… пока Дьявол со мной разговаривал… дьяволенок высунул язык и стал им вертеть.
Она содрогнулась при этом воспоминании, и одинокая слеза покатилась по левой щеке.
Мэтью утратил дар речи. Он понял, что Вайолет Адамс только что точно описала одно из трех гротескных созданий, которых – предположительно – видел Джеремия Бакнер в саду, когда они вступали в нечестивые половые отношения с Рэйчел.
И если добавить к описанию Сатаны, которого видел ребенок, того, что видел Элиас Гаррик, вплоть до черного плаща и шести золотых пуговиц, то…
«Боже мой! – подумал Мэтью. – Этого не может быть!»
Или может?
– Вайолет? – Ему пришлось постараться, чтобы голос звучал ровно. – Ты не слыхала рассказов относительно этих Дьявола и дьяволенка, которых видали в городе? Я хочу спросить…
– Нет, сэр, она ничего не выдумывает! – Адамс стиснул зубы от одного такого предположения. – Я вам говорил, она правдивая девочка! Ну да, слухи ходят здесь и там, и наверняка Вайолет их слышала от других детей, но видели бы вы, какая она пришла тогда – белая, как молоко! – в тот день! Вы не слышали, как она рыдала и плакала, напуганная почти до смерти! Нет, сэр, она не врет!
Вайолет снова опустила голову. Когда отец ее перестал бушевать, она подняла глаза и вновь посмотрела на Мэтью.
– Сэр? – начала она робко. – Было все так, как я говорила. Я услышала голос и вошла в дом и там видела Дьявола и его дьяволенка. Дьявол мне все это сказал, и я побежала домой изо всех сил.
– Ты уверена – абсолютно уверена, – что тот, кто был в черном плаще, сказал… – Мэтью нашел нужные слова на бумаге: – «Вели им отпустить мою Рэйчел»?
– Да, сэр. Уверена.
– Свечка – в какой руке держал ее дьяволенок?
Она наморщила лоб:
– В правой.
– Дьявол был в башмаках или в сапогах?
– Не знаю, сэр. Я не видела.
– На каком колене сидел дьяволенок? На левом или на правом?
И снова Вайолет нахмурилась, напрягая память.
– На… левом, я думаю. Да, сэр. На левом.
– Ты видела кого‑нибудь на улице перед тем, как вошла в дом?
– Нет, сэр. Не помню такого.
– А потом? Был на улице кто‑нибудь, когда ты вышла?
Она покачала головой:
– Не знаю, сэр. Я плакала. И хотела только попасть домой.
– Как вышло, что ты поздно осталась в школе?
– Из‑за чтения, сэр. Мне нужна была помощь, и мастер Джонстон оставил меня для дополнительных занятий.
– Из всех учеников только тебя попросили остаться?
– В тот день – да, сэр. Но мастер Джонстон почти каждый день кого‑нибудь оставляет на дополнительные занятия.
– Что заставило тебя обратить внимание на золотые пуговицы? – Мэтью приподнял брови. – Как это так: перед тобой сидит сам Дьявол с дьяволенком, а у тебя хватает присутствия духа пересчитать их?
– Я не помню, чтобы считала их, сэр. Просто они привлекали взгляд. Я собираю пуговицы, сэр. У меня дома полная банка их, и все, что я нахожу, я туда складываю.
– Когда ты вышла из школы, ты не говорила с кем‑нибудь по доро…
– Мэтью! – Сказано было шепотом, но Вудворд сумел вложить в этот шепот суровую властность. – Достаточно. – Он посмотрел на своего клерка недовольно, воспаленными покрасневшими глазами. – Эта девочка рассказала все, что знала.
– Да, сэр, но…
– Достаточно. 
Воля магистрата не встречала сопротивления, тем более сейчас, потому что у Мэтью начисто кончились вопросы. Все, что он мог сейчас сделать, – это кивнуть и уставиться бессмысленно на то, что он только что записал на лежащем перед ним листе. Он сделал вывод, что из всех трех свидетелей, дававших показания, слова этого ребенка были леденяще близки к реальности. Она знала все подробности, которые полагалось бы знать. То, чего она не могла припомнить, было простительно, могло быть отнесено на потрясение и на скоротечность события.
«Вели им отпустить мою Рэйчел», – сказал Дьявол. Одной этой фразы вместе с куклами было уже достаточно, чтобы отправить ее на костер, даже не будь других свидетелей.
– Я полагаю, – сказал Мэтью, чувствуя, что у него тоже несколько ослабел голос, – что учитель слышал этот рассказ?
– Да. Я ему сам рассказал на следующее утро, – сказал Адамс.
– И он помнит, что просил Вайолет остаться после уроков?
– Помнит.
– Что ж, тогда все. – Мэтью облизнул пересохшие губы и подавил желание обернуться к Рэйчел. Он ничего не мог придумать, кроме как повторить: – Тогда все.
– Ты очень мужественна, – сказал Вудворд девочке. – Очень мужественно с твоей стороны было прийти и нам рассказать. Хвалю и благодарю. – Несмотря на боль, он сумел улыбнуться, пусть и натянуто. – Можешь теперь идти домой.
– Да, сэр, спасибо, сэр. – Вайолет наклонила голову и изобразила неуклюжий, но честно исполненный реверанс. Однако перед тем, как выйти из камеры, тревожно оглянулась на узницу, которая все еще сидела на скамье, повернувшись спиной. – Она мне ничего не сделает?
– Нет, – ответил Вудворд. – Бог защитит тебя.
– Сэр… я еще могу одну вещь рассказать.
Мэтью очнулся от своего ступора безнадежности.
– Что именно?
– Дьявол и этот дьяволенок… они не были одни в том доме.
– Ты видела еще какое‑нибудь существо?
– Нет, сэр. – Она нерешительно замолчала, прижимая к себе Библию. – Я слышала мужской голос. Пение.
– Пение? – нахмурился Мэтью. – Но никого больше ты не видела?
– Нет, сэр. А пение… оно изнутри дома шло, похоже. Из другой комнаты, там было темно. Я его слышала до того, как зажглась свеча.
– И это был мужской голос, говоришь? – Мэтью взял перо, которое было отложил в сторону, и начал снова записывать показания. – Громкий или тихий?
– Тихий. Едва слышный. Но да, сэр, мужской голос.
– Ты его раньше слышала когда‑нибудь?
– Не знаю, сэр. Не могу сказать, слышала или не слышала.
Мэтью потер подбородок, попутно нечаянно вымазав его чернилами.
– Ты помнишь что‑нибудь из этой песни?
– Ну… иногда мне кажется, что я знаю эту песню, будто ее слышала раньше… но она уходит. Иногда у меня голова начинает болеть, когда я про нее думаю. – Она посмотрела на Мэтью, на магистрата и снова на Мэтью. – Это не Дьявол наводит на меня порчу?
– Нет, не думаю. – Мэтью уставился на строчки, ум его работал. Если в этом доме было еще и третье демоническое существо, почему оно не показалось ребенку? Ведь смысл, в конце концов, был в том, чтобы напугать ее и встревожить? С какой целью мог демон петь в темноте, если ни голос, ни песня не были особо страшными? – Вайолет, может быть, тебе это трудно, но ты не могла бы вспомнить, что пел этот голос?
– Да какая разница? – Адамс уже слишком долго сдерживался. – Она вам все рассказала про Дьявола и дьяволенка!
– Только мое любопытство, мистер Адамс, – объяснил Мэтью. – И мне кажется, что воспоминания об этом голосе тревожат вашу дочь, иначе бы она не вытащила их на свет. Вы согласны?
– Ну… – Адамс кисло скривился. – Может, согласен.
– Что‑нибудь еще? – спросил Мэтью у девочки, и она покачала головой. – Тогда хорошо. Суд благодарит вас за ваше свидетельство.
Вайолет и ее отец вышли из камеры. Перед самым выходом девочка со страхом глянула на Рэйчел, которая сидела, согнувшись и приложив ладонь ко лбу.
Когда эти двое ушли, Вудворд стал заворачивать кукол обратно в белую ткань.
– Я полагаю, – прошептал он, – что все остальные свидетели покинули город. В силу этого… – Он остановился прочистить горло, что оказалось трудной и мучительной работой. – В силу этого наш суд окончен.
– Погодите! – Рэйчел встала. – А мое слово? Разве мне не дадут возможности говорить?
Вудворд посмотрел на нее холодным взглядом.
– Это ее право, сэр, – напомнил Мэтью.
Магистрат продолжал заворачивать кукол.
– Да‑да, – сказал он. – Конечно, ее право. Что ж, говорите.
– Но вы же уже вынесли решение? Разве нет? – Она подошла к решетке и вцепилась в прутья.
– Нет. Сначала я должен прочесть протокол, когда буду в состоянии это сделать.
– Но это же только формальность? Что я вообще могу сказать, чтобы убедить вас: я не виновна во всей этой лжи?
– Не забывайте, – сказал ей Мэтью, – что свидетели клялись на Библии. Я бы поостерегся называть их лжецами. Тем не менее…
– Тем не менее – что? – просипел Вудворд.
– Я думаю, что есть некоторые пробелы в деталях в показаниях мистера Бакнера и мистера Гаррика, которые следует принять во внимание. Например…
– Избавь меня, – поднял руку Вудворд. – Я не буду сегодня это обсуждать.
– Но вы согласны со мной, сэр?
– Я пойду лягу. – Взяв сверток под мышку, Вудворд оттолкнул кресло и встал. Кости заболели, голова закружилась, и он ухватился за край стола, ожидая, чтобы головокружение прошло.
Мэтью тут же тоже вскочил на ноги, готовый подхватить магистрата, чтобы он не упал.
– Кто‑нибудь придет вам помочь?
– Я надеюсь, меня ждет карета.
– Мне выйти посмотреть?
– Нет. Не забывай, ты пока что заключенный.
Вудворд настолько изнемог, что ему пришлось закрыть глаза на несколько секунд; голова его склонилась к груди.
– Я настаиваю на своем праве говорить, – потребовала Рэйчел. – Что бы вы там ни решили.
– Тогда говорите.
Вудворд боялся, что у него снова закладывает горло, и ноздри тоже почти закрылись.
– Это какой‑то злобный заговор, – начала она, – с целью выставить меня убийцей или доказать, что я наводила порчу и делала кукол или что совершала такие грехи, в каких меня обвиняют. Да, я знаю, что свидетели клялись на Библии. Я не могу понять, зачем или как они создали подобные истории, но если вы дадите Библию мне, я тоже на ней поклянусь!
К удивлению Мэтью, Вудворд взял Святую Книгу, неуверенными шагами подошел к решетке и передал том в руки Рэйчел.
Она прижала книгу к груди.
– Клянусь этой Библией и каждым ее словом, что я никого не убивала и что я не ведьма! – Глаза ее горели тревогой пополам с торжеством. – Видите? Вот! Вспыхнула я огнем? Закричала от того, что у меня сгорели руки? Если вы придаете такое значение сказанной под клятвой на Библии правде, не должны ли вы так же ценить мое отрицание?
– Мадам, – устало прошептал магистрат, – не умножайте свои богохульства. Ваше умение запутывать дело весьма велико, в этом я отдаю вам должное.
– Я держу Библию! Я только что поклялась на ней! Хотите, чтобы я ее поцеловала?
– Нет. Хочу, чтобы вы ее вернули.
Он протянул руку. Мэтью увидел, как ярко вспыхнули гневом глаза Рэйчел, и на миг он испугался за магистрата. Но тут Рэйчел отступила от решетки, раскрыла Святую Книгу и с совершенно мертвым лицом начала методически выдирать из нее пергаментные страницы.
– Рэйчел! – выкрикнул Мэтью, не успев подумать. – Не надо!
Вырванные страницы Слова Божьего опускались на солому у ее ног. Она глядела в глаза магистрату, совершая это невиданное богохульство, будто вызывая его ей помешать.
Вудворд выдержал ее взгляд, только желвак ходил у него на скуле.
– Теперь, – прошептал он, – я вижу вас ясно.
Она выдернула еще страницу, дала ей упасть, потом просунула Библию между прутьями. Вудворд не сделал движения подхватить изуродованную книгу, которая упала на пол.
– Ничего вы не видите, – сказала Рэйчел, и голос ее дрожал от эмоций, которых она не позволяла себе выразить лицом. – Почему не поразил меня Бог смертью на месте?
– Потому что, мадам, Он поручил это мне.
– Если бы я в самом деле была ведьмой, Бог ни за что не допустил бы такого поступка!
– Только злобный грешник мог его совершить, – сказал Вудворд, демонстрируя достойное восхищения самообладание. Он наклонился, поднял книгу, у которой был разорван корешок.
– Она не в себе, сэр! – сказал Мэтью. – Она сама не знает, что делает!
На это Вудворд повернулся к своему клерку и сумел с жаром произнести:
– Знает! Бог мой, Мэтью? Неужто она тебя ослепила?
– Нет, сэр. Но я думаю, что этот акт должен быть оправдан крайним напряжением души.
У Вудворда челюсть отвалилась, серое лицо обвисло. Он почувствовал, будто весь мир завертелся вокруг него, и понял, что эта женщина в самом деле околдовала его клерка до потери самого страха Божьего.
Потрясение на лице магистрата не ускользнуло от взгляда Мэтью.
– Сэр, она действительно в трудных обстоятельствах. Я надеюсь, вы это учтете при рассмотрении данного инцидента.
На эту мольбу Вудворд дал единственный ответ, который мог дать:
– Собирай свои бумаги. Ты уходишь отсюда.
Теперь потрясен был Мэтью.
– Но… но я же должен отбыть еще одну ночь своего срока.
– Я тебя прощаю! Собирайся!
Мэтью увидел, что Рэйчел отодвинулась обратно в темный угол камеры. Он разрывался между желанием выбраться из этой мерзкой дыры и пониманием, что если он выйдет сейчас из тюрьмы, то вряд ли уже увидит Рэйчел до утра ее казни. А столько было еще вопросов, которые надо задать и на которые найти ответ! Он не мог это дело так оставить, иначе, наверное, оно будет преследовать его до конца его дней.
– Я останусь здесь и отбуду свой приговор, – сказал он.
– Что? 
– Я остаюсь здесь, – хладнокровно заявил Мэтью. – Одна ночь не будет иметь последствий.
– Ты забываешься! – Вудворд готов был упасть в обморок. – Я требую от тебя повиновения!
Это требование, хотя и высказанное таким слабым голосом, все же несло в себе достаточно властности, чтобы оскорбить чувство независимости Мэтью.
– Я ваш слуга, – ответил он, – но не ваш раб. Я решаю остаться здесь и отбыть свой приговор. Утром я приму удары плети, и тем мое наказание кончится.
– Ты с ума сошел!
– Нет, сэр. Простить меня – это только создаст дальнейшие проблемы.
Вудворд начал было спорить, но ни голос, ни дух его не имели достаточно силы. Он встал на пороге камеры, держа оскверненную Библию и сверток с куклами. Взглянув в сторону Рэйчел Ховарт, он увидел, что ведьма отступила к дальней стене своей камеры, но магистрат знал: стоит ему выйти, она тут же начнет плести свои разрушающие разум заклинания вокруг мальчика. Вроде как оставить ягненка в зубах волчицы. Он попытался еще раз:
– Мэтью… я прошу тебя пойти со мной.
– В этом нет необходимости. Я могу выдержать еще одну ночь.
– Да, и быть проклятым на целую вечность, – прошептал Вудворд.
Он положил Святую Книгу на стол. Даже оскверненный, этот том может послужить Мэтью щитом, если он к этому щиту прибегнет. То есть если затуманенное зрение юноши позволит ему понять силу книги. Вудворд проклинал себя, что допустил посадить сюда мальчика: мог бы знать, что ведьма обрадуется возможности подчинить себе ум Мэтью. И Вудворд понял, что протоколы суда тоже в опасности. Даже представить себе невозможно, что с ними может случиться, если они на последнюю ночь останутся там, где ведьма до них может дотянуться.
– Я возьму бумаги, – сказал он. – Уложи их в ящик, пожалуйста.
Это требование нельзя было назвать неразумным, так как Мэтью предполагал, что магистрат начнет их сегодня читать. Он повиновался незамедлительно.
Когда с этим было закончено, Вудворд взял ящик под мышку. Ничего более он не мог сделать для Мэтью, только помолиться за него. Он бросил огненный взгляд на Рэйчел Ховарт.
– Следите за своими действиями, мадам. Вы еще не на костре.
– Разве есть сомнения, что я там окажусь? – спросила она.
Он игнорировал вопрос и повернулся к Мэтью.
– Наказание плетью… – казалось, что глотка распухла вдвое, и речь требовала максимума усилий, – …состоится в шесть утра. Я буду здесь… как можно раньше. Остерегайся ее трюков, Мэтью.
Мэтью кивнул, но не высказал своего мнения по поводу здравости этого утверждения.
Магистрат вышел из камеры, оставив дверь широко открытой. Он заставил себя не оглянуться, поскольку вид Мэтью, добровольно выбравшего заточение и находящегося в смертельной опасности пасть жертвой колдовства, был бы для него невыносим.
За дверью тюрьмы, в тусклом сероватом свете и тумане, повисшем в воздухе, Вудворд с облегчением увидел, что Гуд ждет его с каретой. Он забрался на сиденье и положил сверток с куклами рядом. Как только Вудворд уселся, Гуд дернул вожжи, и лошади тронулись.
Вскоре после ухода магистрата в тюрьму явился Грин и принес ужин, который состоял из кукурузной похлебки. Он запер камеру Мэтью со словами:
– Надеюсь, мальчик, ты будешь хорошо спать. Завтра твоя шкура принадлежит мне.
Мэтью не обратил внимания на смех тюремщика. Потом Грин убрал фонарь, как всегда на ночь, и оставил узников в темноте.
Мэтью сел на скамью и поднес миску ко рту. В стене за спиной пискнула крыса, но их стало гораздо меньше после визита крысолова, и наглость их тоже никак не была прежней.
– Почему вы остались? – донесся из темноты голос Рэйчел.
Мэтью проглотил похлебку, уже бывшую во рту.
– Хочу полностью отбыть свой срок.
– Это я знаю, но магистрат предложил вам прощение. Почему вы его не приняли?
– Магистрат Вудворд сейчас болен и не вполне адекватен.
– Это не ответ на мой вопрос. Вы решили остаться. Почему?
Мэтью был занят похлебкой. Наконец он сказал:
– У меня есть еще вопросы, которые я хотел бы вам задать.
– Например?
– Например, где вы были, когда убили вашего мужа? И почему его тело нашли не вы, а кто‑то другой?
– Я помню, что в ту ночь Дэниел встал с постели, – сказала Рэйчел. – Или это было уже раннее утро? Не помню. Но он часто вставал затемно и при свече что‑то писал в книге расходов. Так что ничего странного в этом не было. Я просто перевернулась на другой бок, натянула одеяло и заснула, как всегда делала.
– Вы не знали, что он вышел из дому?
– Нет.
– И это тоже было обычным? Что он выходит наружу в такой ранний час?
– Бывало, он ходил кормить живность, если уже недалеко до рассвета.
– Вы сказали, что ваш муж вел книгу расходов? Что он там учитывал?
– Дэниел учитывал каждый шиллинг. Записывал, сколько вложено в ферму, сколько потрачено на обыденные расходы вроде свечей, мыла и прочего в этом роде.
– Ему кто‑нибудь в городе должен был деньги, или он кому‑нибудь?
– Нет. Дэниел гордился тем, что сам себе хозяин.
– Похвально, хотя в наши времена весьма необычно. – Мэтью еще отхлебнул из миски. – Как было найдено тело вашего мужа?
– Его нашел Джесс Мейнард. Он лежал в поле, и горло… ну, вы знаете. – Она замолчала. – Мейнарды жили через поле напротив нас. Джесс вышел покормить кур на рассвете и увидел… как кружат вороны. Он подошел и тогда увидел Дэниела.
– Вы видели тело?
И снова секундное колебание. Потом она сказала тихо:
– Видела.
– Я понимаю, что он погиб от раны на горле, но были у него на теле другие раны? Бидвелл их описывал, как мне помнится, как следы когтей или зубов на лице и руках.
– Да, были.
– Простите мою неделикатность, – сказал Мэтью, – но как их описали бы вы? Как следы когтей или зубов?
– Я… я помню… какая страшная рана была у него на горле. И я видела вроде бы следы когтей на лице, но… в тот момент мне было не до того, чтобы их рассматривать. Мой муж лежал мертвый, глаза и рот открыты, будто… я помню, что закричала и упала рядом с ним на колени. После этого я мало что помню, только что Эллен Мейнард меня увела к себе в дом.
– А Мейнарды до сих пор там живут?
– Нет. Они уехали вскоре… – Она безнадежно вздохнула. – Вскоре после того, как пошли слухи.
– А кто начал распускать эти слухи? Вы знаете кого‑нибудь?
– В любом случае я узнала бы это последней, – сухо ответила Рэйчел.
– Да, конечно, – согласился Мэтью. – Зная человеческую природу, я не сомневаюсь, что слухи стали расходиться, становясь все страшнее и страшнее. Но скажите мне вот что: обвинения против вас не выдвигались, пока ваш муж не был убит, – это так? Вас не подозревали в убийстве преподобного Гроува?
– Нет. Когда меня сюда привели, Бидвелл пришел говорить со мной. Он сказал, что у него есть свидетели, что я занимаюсь ведьмовством, и он знает, что я или мой «хозяин» – как он сказал – ответственны за смуту, поразившую Фаунт‑Роял. Он спросил меня, почему я решила стать любовницей Сатаны и с какой целью хочу я уничтожить город. В этот момент он меня спросил, не я ли убила преподобного. Конечно, я тогда решила, что он сошел с ума. Он сказал, что я должна прекратить всякое общение с демонами и покаяться в том, что я ведьма, и тогда он устроит, что меня тут же изгонят из города. Альтернативой, как он сказал, является смерть.
Мэтью доел похлебку и отставил миску.
– Скажите мне, – попросил он, – почему вы не согласились на изгнание? Ваш муж погиб, а вас ждала казнь. Почему вы не уехали?
– Потому что, – ответила она, – я невиновна. Дэниел купил нашу ферму у Бидвелла, и мы оба работали на ней изо всех сил и добились успеха. Почему я должна была все бросить, признать за собой убийство двух человек и ведьмовство и чтобы меня выставили за ворота без ничего? Меня бы там ждала верная смерть. Здесь по крайней мере я думала, что приедет магистрат разобрать дело, и у меня будет шанс. – Она помолчала, потом добавила: – Я и представить не могла, что это займет столько времени. Магистрат должен был здесь оказаться больше месяца назад. Когда прибыли вы с Вудвордом, Бидвелл почти извел меня своими нападками и обвинениями. Я почти потеряла надежду. А у вас у обоих вид был настолько… ну, неофициальный, что я было подумала: Бидвелл привел двух подставных, чтобы выманить у меня признание.
– Понимаю, – сказал Мэтью. – Но разве не предпринимались усилия выяснить, кто совершил эти убийства?
– Что‑то пытались делать, насколько я помню, но когда уехала Ленора Гроув, интерес к этому угас, поскольку не было ни подозреваемых, ни очевидного мотива. Но убийство преподобного – это было первое событие, после которого люди стали покидать Фаунт‑Роял. Это была мрачная зима.
– Могу себе представить. – Мэтью прислушался к усиливающемуся стуку дождя по крыше. – И весна оказалась мрачной. Не думаю, что Фаунт‑Роял сможет пережить еще такую же.
– Наверное, нет. Но ведь я уже об этом не узнаю?
Мэтью не ответил. Что он мог сказать? Голос Рэйчел прозвучал очень сдавленно, когда она заговорила снова:
– По вашему мнению, сколько мне еще осталось жить?
Она просила сказать ей правду. Мэтью ответил:
– Магистрат будет тщательно читать записи. Он будет обдумывать решение, опираясь на те дела о колдовстве, которые ему известны. – Мэтью сложил руки на коленях. – Может быть, он вынесет решение уже в среду. В четверг он может попросить вас признаться, и в этот же день он попросит меня написать, датировать и подписать приговор. Я думаю… приготовления будут сделаны в пятницу. Он не захочет выносить приговор в канун воскресенья или в само воскресенье. Следовательно…
– Следовательно, меня сожгут в понедельник, – договорила за него Рэйчел.
– Да, – сказал Мэтью.
И наступило долгое молчание. Как ни желал Мэтью облегчить ее скорбь, он понимал, что тут не найти никаких слов утешения, которые не прозвучали бы совершенно по‑дурацки.
– Ну что ж, – произнесла она, и в голосе ее слышалась смесь мужества и страдания.
Больше говорить было не о чем.
Мэтью лег на привычное место в соломе и свернулся в клубок, чтобы было теплее. Дождь сильнее забарабанил по крыше. Прислушиваясь к нему, Мэтью подумал, насколько проще была жизнь, когда он был ребенком и бояться надо было только кучи свиного навоза. Сейчас жизнь стала так сложна, так наполнена причудливыми извивами и поворотами, словно дорога через дикий лес, который ни одному человеку до конца не укротить и даже не понять.
Его глубоко заботило ухудшающееся здоровье магистрата. С одной стороны, чем быстрее они уедут из Фаунт‑Рояла и вернутся в большой город, тем лучше. С другой стороны, не меньше заботила Мэтью и жизнь женщины в соседней камере.
И не только потому, что она была красива с виду. Пейн, конечно, прав. Рэйчел действительно, как он это грубо выразил, «лакомый кусочек». Мэтью теперь понимал, как могло к ней тянуть Пейна, да и любого мужчину. Острый ум и внутренний огонь Рэйчел влекли Мэтью, потому что никогда еще он не встречал подобной ей натуры. Или по крайней мере никогда не встречал женщины, которая проявляла бы этот острый ум и внутренний огонь публично. Очень сильно тревожила мысль, что именно красота Рэйчел и ее независимая натура были, возможно, теми причинами, по которым общественное мнение заклеймило ее как ведьму. Судя по его, Мэтью, жизненному опыту, то, чего человек не может завоевать или захватить как объект желания, становится для него объектом ненависти.
Но оставался главный вопрос, на который он сам себе должен был в уме ответить: ведьма она или нет? До показаний Вайолет Адамс он бы сказал, что свидетельства так называемых очевидцев – порождения фантазии, пусть даже оба свидетеля поклялись на Библии. Но показания ребенка были цельными и убедительными. Пугающе убедительными, честно говоря. Ребенок не ложился спать и не просыпался, принимая сон за явь. Все это произошло в момент бодрствования, и описание подробностей казалось удовлетворительным, если учесть потрясение. Свидетельство девочки – особенно насчет черного плаща, шести золотых пуговиц и беловолосого карлика, или «дьяволенка», как она его называла, – усиливали правдоподобность показаний Бакнера и Гаррика. С этим что прикажете делать?
И, конечно, есть еще куклы. Да, их мог сделать кто угодно и спрятать под полом. Но кому и зачем могло бы это понадобиться? И откуда тогда «видение» Кары Грюнвальд, подсказавшее, где искать?
Занималась Рэйчел ведьмовством или нет? Убила она – или пожелала, чтобы убили, – преподобного Гроува и ее мужа, пусть даже сам акт убийства был совершен неким демоническим существом, вызванным из преступной ямы Ада?
В голову пришла другая мысль, от которой стало еще страшнее: если Рэйчел действительно ведьма, не она ли тогда или ее страшные союзники навели порчу на здоровье магистрата, чтобы не дать ему вынести приговор?
Мэтью вынужден был признать, что даже с такими загадочными выпадениями деталей в показаниях Бакнера и Гаррика все свидетельства, собранные воедино, зажигают факел для костра Рэйчел. Он знал, что магистрат прочтет все документы тщательно, рассмотрит их беспристрастно, но не приходится сомневаться, что решение будет единственное: виновна.
Итак: ведьма она или нет?
Даже прочитав и усвоив ученые тома, где ведьмовство объяснялось безумием, невежеством или заведомо ложными обвинениями, он не мог решить это определенно, и неуверенность пугала его куда больше, чем все услышанные показания.
Но она так красива, подумал он. Так красива и так одинока. Если она действительно служанка Сатаны, как может сам Дьявол дать женщине столь красивой погибнуть от рук людей?
Гром загремел над Фаунт‑Роялом. В дюжине слабых мест дала течь крыша тюрьмы. Мэтью лежал в темноте, сжавшись в клубок от холода, и ум его бился в сетях вопроса, заключенного в тайну.

Глава 19

Незадолго перед тем, как разразилась буря, миссис Неттльз в ответ на звон дверного колокольчика открыла дверь и впустила учителя Джонстона, который осведомился, может ли магистрат его принять. Миссис Неттльз взяла его черный плащ и треуголку, повесила их возле двери, потом провела учителя в гостиную, где Вудворд – все еще в той же кофте и шарфе, в которых был в тюрьме, – сидел в кресле, поставленном почти вплотную к камину. На подносе у него на коленях дымилась миска молочной каши почти такого же серого оттенка, как цвет его лица. Вудворд помешивал свой обед ложкой, охлаждая горячее.
– Простите, что не встаю, – прошептал он.
– Между братьями по Оксфорду такие церемонии излишни, сэр.
– Мистер Бидвелл в кабинете с мистером Уинстоном, – сказала миссис Неттльз. – Мне пригласить их?
– Нет‑нет, я не стану прерывать их работу, – ответил Джонстон, опираясь на трость. Вудворд заметил, что учитель сегодня без парика, и светло‑каштановые волосы у него острижены коротким ежиком. – У меня дело к магистрату.
– Хорошо, сэр.
Она почтительно наклонила голову и вышла. Джонстон смотрел, как магистрат помешивает кашицу.
– Не слишком это блюдо аппетитно выглядит.
– Предписание доктора. Что я могу проглотить.
– Да, я сегодня утром говорил с доктором Шилдсом, и он мне сказал, что вы больны. Мне очень жаль, что вы в таком состоянии. Насколько я понял, он делал вам кровопускание.
Вудворд кивнул:
– Надо будет… сделать еще.
– Да, это полезно – избавиться от порченной жидкости. Можно мне присесть?
Он показал на ближайшее кресло, и Вудворд прошептал:
– Сделайте одолжение.
Джонстон, опираясь на трость, сумел опуститься в кресло и вытянул ногу к потрескивающему огню. Дождь заколотил в оконные ставни. Вудворд отведал кашицы и нашел ее такой же, как была в полдень: совершенно безвкусной, поскольку заложенные ноздри не могли различить запах даже соснового дыма.
– Я не отниму у вас много времени, – сказал учитель. – Я хотел спросить, как идет суд.
– Окончен. Выслушан последний свидетель.
– Тогда, я полагаю, последует ваше решение? Возможно, завтра?
– Не завтра… должен прочесть свидетельства.
– Понимаю. Но будет ваше решение вынесено к концу недели? – Джонстон подождал, пока Вудворд кивнул в знак подтверждения. – На вас ответственность, которой я бы не позавидовал, – продолжал он. – Приговорить к смерти женщину – работа суровая.
– Мир… суров, – ответил Вудворд между двумя глотками кашицы.
– Согласен. Мы оба проделали очень далекий путь от Оксфорда. Если представить себе, что мы начали нашу карьеру как сияющие лампы, то остается лишь пожалеть, что жизнь покрыла стекла копотью. Но скажите мне вот что, магистрат: можете ли вы со спокойной совестью приговорить Рэйчел Ховарт к смерти, не видя лично свидетельств ее предполагаемого колдовства?
Вудворд остановился, поднося ложку ко рту.
– Могу. Как магистраты в Салеме.
– Ах да. В печально знаменитом Салеме. Но вы, разумеется, знаете, что после инцидента в Салеме было много написано по вопросу вины и невиновности. – Правая рука Джонстона легла на изуродованное колено и стала его массировать. – Есть люди, полагающие, что в результате салемского инцидента были казнены лица либо умственно неуравновешенные, либо ложно обвиненные.
– А есть люди, полагающие… – Вудворд остановился сделать вдох, – …что там был прославлен Христос и повержен Сатана.
– Ну, Сатана никогда не бывает повержен. И вы это знаете лучше любого другого. В сущности, можно сказать, что, если в Салеме был предан смерти хоть один невинный человек, то работа Дьявола свершилась воистину, ибо погублены были души самих магистратов. – Джонстон смотрел в огонь камина. – Я считаю себя человеком современным, а не таким, чьи мнения коренятся в верованиях и суждениях прошлого. Я верю в силу Господа и полагаюсь на мудрость Христа… но у меня есть трудности в вопросе о колдовстве, сэр. Мне это кажется весьма сомнительным.
– Сомнительным? – спросил Вудворд. – То есть вы сомневаетесь в словах свидетелей?
– Не знаю. – Учитель покачал головой. – Я не могу себе представить, зачем было бы создавать столь изощренную ложь против мадам Ховарт – которую я, кстати, всегда считал весьма разумной и достойной женщиной. Конечно, у нее здесь были – и есть – враги. Одна из них – это Констанс Адамс. Бабуля Лори тоже имела ядовитый язык и пользовалась им, пока не перешла в лучший мир в конце марта. Многие горожане возмущались, когда мадам Ховарт приходила в церковь, потому что у нее португальская кровь и смуглая кожа. Они требовали, чтобы она молилась в рабском квартале.
– У рабов есть церковь?
– Хижина, которая служит для этой цели. Как бы там ни было, с того дня, когда мадам Ховарт вошла в церковь, она стала предметом острого негодования. Здешние жители только искали причины для открытого проявления этого чувства. Ее происхождение – и тот факт, что она вышла замуж за человека намного ее старше и сравнительно богатого, – сделали ее объектом ненависти с той самой минуты, как они с Дэниелом сюда приехали.
– Ховарт был богат? – спросил магистрат. Наполненная кашей ложка остановилась возле рта.
– Не так, как Бидвелл, конечно. Насколько я понимаю, у него были кое‑какие деньги.
– Из какого источника?
– Он был виноторговцем в Виргинии. Насколько я слышал, у него была неудачная полоса. Партия товара пропала в море, другая партия прибыла испорченной, и, очевидно, были постоянные проблемы со сборщиком налогов. Как я понимаю, Дэниел просто устал трудиться под постоянной угрозой утраты всего своего дела. Он тогда был женат на другой женщине, но я не знаю, умерла она или вернулась в Англию. Некоторые женщины, знаете ли, не выдерживают жизни в Новом Свете.
– Примером этого может служить ваша жена? – шепнул Вудворд перед тем, как отправить ложку в рот.
– Да, моя Маргарет. – Джонстон едва заметно улыбнулся. – Бен мне говорил, что вы его спрашивали. Он сказал, что каким‑то образом – он не помнил точно как – вы забрели на поле, где похоронена Маргарет. В переносном, конечно, смысле. Нет, Маргарет сейчас живет со своими родителями на юге Лондона. – Он пожал плечами. – Надеюсь, что живет, если они ее не заперли в Бедламе. Она была – мягко говоря – умственно неустойчива, и жизнь в Фаунт‑Рояле только усугубила это состояние. К сожалению, она искала опоры в бочке с ромом. – Джонстон помолчал. Отсветы огня бродили по его аристократическому, с тонким носом, лицу. – Я думаю, Бен – поскольку я его хорошо знаю – рассказал вам о некотором… э‑э… легкомыслии Маргарет?
– Да.
– Вот этот конкретный случай, с этим подонком Ноулзом, был самым худшим. Этот человек – животное, и когда Маргарет – которая была девственницей, когда я на ней женился, и вела себя как полагается леди – пала до его уровня… это было для меня последним оскорблением. Да, она не делала тайны из своей ненависти к Фаунт‑Роялу и всему, что в нем есть. Так что это к лучшему, что я отвез ее туда, где ей следует быть. – Он посмотрел на Вудворда, на лице его отразилось страдание. – Люди меняются, как ни пытайся это отрицать. Вы меня понимаете?
– Да, – ответил Вудворд едва слышно. У него на лице тоже отразилась боль. Он смотрел в огонь. – Я – понимаю.
Учитель все потирал свое бесформенное колено. Головешка в камине развалилась, пустив искры. Шум дождя снаружи перешел в унылое завывание.
– Такая погода, – сказал Джонстон, – чистый ад для моего колена. Когда слишком сыро, я едва могу ходить. Знаете, тот проповедник наверняка промочит ноги. Он встал лагерем на улице Трудолюбия. Вчера вечером он произнес проповедь, которая, насколько я понимаю, многих повергла в транс, а заодно избавила от монет. Разумеется, темой речи была Рэйчел Ховарт и распространяемое ею зло, заражающее весь Фаунт‑Роял. Среди пораженных злом он назвал вас, вашего клерка, Николаса Пейна и меня.
– Я не удивлен.
– Рискуя подтвердить мнение обо мне этого проповедника, – сказал Джонстон, – я все же позволю себе сказать, что пришел сюда ходатайствовать за мадам Ховарт. Я просто не вижу смысла для нее в этих двух убийствах, тем более в колдовстве. Я понимаю, что все свидетели надежны и достойного поведения, но… что‑то здесь есть очень неправильное, сэр. Если бы я был на вашем месте, я бы не дал торопить себя с вынесением приговора, какое бы давление ни оказывал на вас Бидвелл.
– Я не даю себя торопить, – твердо ответил Вудворд. – Свою скорость я определяю сам.
– Разумеется, и простите меня, если я сказал нечто другое. Но создается впечатление, что какое‑то давление на вас оказывается. Я понимаю, насколько Бидвелл ощущает опасность, нависшую над Фаунт‑Роялом, и не приходится спорить, что город пустеет с тревожной быстротой. И эти пожары, которые тут случились, не улучшают положения вещей. Кто‑то пытается выставить мадам Ховарт обладательницей разрушительной силы, действующей за пределами тюрьмы.
– Это ваше мнение.
– Да, мое мнение. Я понимаю, что у вас больше опыта в таких делах, чем у меня, но не кажется ли вам весьма странным, что Дьявол столь открыто явил себя городу? И мне совершенно непонятно, как женщина, которая может сжигать дома на расстоянии, не способна выйти из‑под ржавого замка.
– Природу зла, – произнес Вудворд, проглотив очередную ложку безвкусной каши, – никогда нельзя понять до конца.
– Согласен. Но я был бы склонен думать, что Сатана более изощрен, чем нелогичен. Мне начинает казаться, что Дьявол затратил бездну трудов на то, чтобы убедить всех, будто в городе есть ведьма и ее имя – Рэйчел Ховарт.
После минутного размышления Вудворд ответил:
– Возможно, это действительно странно. И все же у нас есть свидетели.
– Да, свидетели. – Джонстон нахмурился; глаза его пристально смотрели в огонь. – Загадка. Если только не… речь, конечно, идет лишь о возможности… если Сатана действительно не орудует в Фаунт‑Рояле и подставляет нам мадам Ховарт вместо настоящей ведьмы. Или, быть может, колдуна.
Вудворд готов был проглотить последнюю порцию каши, но застыл с ложкой в руке. Предложенная Джонстоном идея не приходила ему в голову. И все же это была всего лишь идея, а свидетели клялись на Библии. Но что, если сами свидетели были заворожены, не зная того? Что, если их заставили верить, будто они видели мадам Ховарт, когда на самом деле видели не ее? А когда Сатана назвал имя мадам Ховарт девочке Вайолет Адамс, он просто пытался скрыть истинную личность ведьмы?
Нет! Есть же улики – куклы, найденные в доме мадам Ховарт! Но, как указал Мэтью, дом стоял пустой достаточно долго, чтобы кто‑то мог их там спрятать. После этого Сатана вложил видение в сон мадам Грюнвальд, и так куклы были обнаружены.
Так возможно ли – пусть это всего лишь тень возможности, – что за решеткой сидит не та, кто надо, а настоящая ведьма на свободе?
– Я не хочу запутывать вашу мысль, – сказал Джонстон на молчание магистрата, – но лишь указать на вред, который может нанести поспешная казнь мадам Ховарт. Теперь, когда я высказал что хотел, я спрошу еще только одно: как подвигаются ваши поиски вора?
– Вора? – Вудворд не сразу смог перейти мыслью к пропавшей золотой монете. – А! Никак.
– Кстати, Бен еще меня известил, что у вас и вашего клерка были вопросы относительно моего колена и того, мог бы я подниматься по ступеням или нет. Я думаю, что мог бы, если бы пришлось. Но я польщен вашим предположением, что я мог бы двигаться так быстро, как, очевидно, двигался этот вор. – Учитель подался вперед и развязал штанину бриджей у колена. – Я хочу, чтобы вы судили сами.
– Э… в этом нет необходимости, – шепнул Вудворд.
– О нет, есть! Я хочу, чтобы вы увидели.
Он закатал штанину и опустил чулок. Вокруг колена был завязан бинт, и Джонстон стал его медленно разворачивать. Закончив, он повернул ногу так, чтобы Вудворду при свете камина ясно была видна деформация.
– Вот она, – сказал Джонстон, – моя гордость.
Вудворд видел кожаный ремень, завязанный вокруг колена, но сама коленная чашечка была полностью обнажена. Она была размером с узловатый кулак, серого цвета и поблескивала от какой‑то маслянистой мази. Страшно изуродованная кость выпирала наверху чашечки гребнем и образовывала впадину у ее центра. Вудворд почувствовал неодолимое желание отшатнуться.
– Алан! Мы слышали звонок в дверь, но почему вы не сказали, что вы здесь?
В гостиную вошел Бидвелл, сопровождаемый чуть приотставшим Уинстоном.
– У меня было дело к магистрату. Я хотел показать ему свое колено. Не желаете ли взглянуть?
– Нет, спасибо, – ответил Бидвелл со всей возможной вежливостью.
Но Уинстон шагнул вперед и вытянул шею. Подойдя к камину, он сморщил нос.
– Боже мой, что это за запах?
– Мазь из свиного сала, которую дал мне Бен, – объяснил Джонстон. – В такую сырую погоду мне приходится прикладывать ее довольно щедро. Так что примите мои извинения за этот аромат.
Вудворд, у которого был заложен нос, запаха не чуял. Уинстон подошел еще на два шага взглянуть на колено, но тут же отступил, стараясь по возможности соблюсти декорум.
– Я понимаю, что зрелище не из приятных. – Джонстон указательным пальцем обвел костистый гребень и вошел во впадину. От этого исследования у магистрата поползли по спине мурашки. Ему пришлось отвернуться, и он сделал вид, что смотрит в огонь. – К сожалению, это у меня наследственное. Насколько мне известно, мой прадед по имени Лайнус родился с тем же дефектом. В хорошую погоду оно ведет себя прилично, но в такую, как нам приходится выносить последнее время, совершенно отбивается от рук. Желаете посмотреть поближе?
– Нет, – ответил Вудворд.
Джонстон нежно погладил свое колено и снова забинтовал его.
– Зачем это было нужно, Алан? – спросил Бидвелл.
– Это был ответ на желание магистрата выяснить, позволяет ли мое состояние быстро взбежать по вашей лестнице.
– Ах, это! – Бидвелл подошел к камину и протянул ладони к огню, пока учитель натягивал чулок и застегивал штанину. – Да, клерк магистрата выдвинул одну из своих достаточно сомнительных теорий насчет вашего колена. Он говорил…
– …что хотел бы знать, действительно ли у меня изуродовано колено, или я только притворяюсь, – перебил Джонстон. – Бен мне рассказал. Интересная теория, но с некоторым дефектом. Роберт, я живу в Фаунт‑Рояле уже – сколько? Года три? Вы когда‑нибудь видели, чтобы я ходил без трости?
– Никогда, – ответил Бидвелл.
– Если бы я притворялся, какой мне в этом был бы смысл? – Этот вопрос Джонстон адресовал Вудворду. – Видит Бог, хотел бы я, чтобы я мог бегать по лестницам! Хотел бы я, чтобы можно было ходить, не опираясь на какую‑то палку! – Лицо учителя запылало жаром. – Отлично я выглядел в Оксфорде, можете себе представить! Все призы доставались молодым и проворным, а я таскался, как немощный старик! Но я проявил себя в учении, вот что я сделал! Я не мог броситься на игровое поле, но я бросился в занятия, вот почему я смог стать президентом своего клуба!
– «Адские огни», я полагаю? – спросил Вудворд.
– Нет, не «Адские огни». «Раскины». В чем‑то мы подражали «Адским огням», но несколько больше уделяли внимание учению. И несколько более робкими были, если честно сказать. – Кажется, Джонстон заметил, что проявил горькие чувства по поводу своего состояния, и снова овладел собой и своим голосом. – Простите мою вспыльчивость, – сказал он. – Я не из тех, кто себя жалеет, и не ищу сочувствия у людей. Я люблю свою профессию и считаю, что очень хорошо делаю свое дело.
– Слушайте, слушайте! – воскликнул Уинстон. – Магистрат, Алан проявил себя великолепным учителем. До него у нас школа находилась в сарае, а учителем был старик, и близко не имеющий квалификации Алана.
– Это правда, – подтвердил Бидвелл. – Когда Алан приехал, он потребовал, чтобы построили школу, и начал регулярные занятия по основам чтения, письма и арифметики. Он научил многих фермеров и их детей писать собственную фамилию. Но я должен сказать, что открытая Аланом школа для девочек – это, по‑моему, излишний либерализм.
– Это действительно либерализм, – заметил Вудворд. – Некоторые даже назвали бы его заблуждением.
– В Европе женщины становятся все более образованными, – ответил Джонстон усталым голосом человека, которому время от времени приходится вновь защищать ту же позицию. – Я считаю, что по крайней мере один из членов каждой семьи должен уметь читать. Если это жена или дочь, то так тому и быть.
– Да, но некоторых из этих девочек Алану приходится буквально клещами вытаскивать из семей, – сказал Уинстон. – Например, Вайолет Адамс. Образование этим сельским типам несколько против шерсти.
– Вайолет попросила меня научить ее читать Библию, потому что никто из родителей не умеет. Как я мог отказать? О, Мартин и Констанс сперва были очень против, но я их убедил, что чтение не есть непочтенное занятие, и потому Вайолет угодит Богу. Однако после того, что девочка пережила, ей запретили возвращаться в школу. Ладно… будет мне хвастаться. – Учитель оперся на трость и встал из кресла. – Пора возвращаться домой, пока погода не стала еще хуже. Приятно было побеседовать с вами, магистрат. Надеюсь, что вы скоро поправитесь.
– Конечно, поправится! – вмешался Бидвелл. – Бен сегодня придет его лечить. Еще немного, и Айзек будет здоров, как скаковая лошадь!
Вудворд едва заметно улыбнулся. Он никогда в жизни не был скаковой лошадью. Рабочей лошадкой – да, но никак не скаковой. А теперь он еще стал Айзеком для хозяина Фаунт‑Рояла, поскольку суд закончен и приговор неминуем.
Бидвелл проводил Джонстона надеть плащ и треуголку. Уинстон встал у огня. Пламя отражалось в стеклах его очков.
– Холодный ветер в мае! – заметил он. – Я‑то думал, что оставил это в Лондоне! Но не так плохо для того, у кого есть такой шикарный дом, чтобы погреться, правда?
Вудворд не знал, надо здесь кивнуть или покачать головой, поэтому не сделал ни того, ни другого. Уинстон потер руки.
– К сожалению, мой собственный очаг дымит, а крыша этой ночью будет течь, как дырявая лодка. Но я выдержу. Да, выдержу. Как всегда говорил мистер Бидвелл в тяжелые времена: какие бы испытания ни приходили, они лишь закаляют характер мужчины.
– О чем вы там, Эдуард? – Бидвелл вернулся в гостиную, проводив Джонстона.
– Ни о чем, сэр, – ответил Уинстон. – Просто размышлял вслух. – Он отвернулся от огня. – Я хотел сказать магистрату, что наша прискорбная погода – еще одно свидетельство направленных против нас козней ведьмы: ведь никогда раньше не было такой сырости.
– Я думаю, Айзек уже имеет понятие обо всех способностях ведьмы Ховарт. Но ведь нам не придется их выносить более дня или двух, Айзек?
Бидвелл ждал ответа, губы его разошлись в трещине улыбки, но глаза были тверже гранита. Вудворд, желая сохранить мир и лечь в кровать без необходимости слушать рев, прошептал:
– Не придется.
Тут же ему стало стыдно, потому что он просто танцевал под дудку Бидвелла. Но сейчас он был так устал и болен, что на все наплевать.
Уинстон вскоре распрощался, и Бидвелл пригласил миссис Неттльз и служанку помочь магистрату подняться к себе. Вудворд, как ни был болен, решительно возразил против попыток служанки его раздеть и настоял, что сам приготовится ко сну. Лишь несколько минут удалось ему полежать под одеялом, как раздался дверной звонок, и вскоре миссис Неттльз постучалась в дверь магистрата, объявив о приходе доктора Шилдса, а вслед за ней вошел сам доктор со своей сумкой снадобий и приспособлений.
На свет появилась чаша для кровопусканий. Горячий ланцет как следует впился в закрывшиеся раны утренней процедуры. Свесив голову за край кровати и слушая, как капает в чашу испорченная кровь, Вудворд смотрел в потолок, где шевелилась тень доктора Шилдса, очерченная желтым светом лампы.
– Бояться нечего, – сказал доктор, массируя пальцами разрезы, чтобы кровь не остановилась. – С этой болезнью мы справимся.
Вудворд закрыл глаза. Ему было холодно. Живот свело судорогой – не от боли, но от мысли о трех ударах плетью, которые вскоре обрушатся на Мэтью. Зато хотя бы после плетей Мэтью будет свободен выйти из этой грязной дыры и, слава Богу, окажется избавлен от воздействий Рэйчел Ховарт.
Кровь продолжала капать. Вудворд ощутил – или ему показалось, – что у него мерзнут руки и ноги. Зато в горле продолжал бушевать огонь.
Он попытался отвлечься мыслью о том, как Мэтью ошибся в своей теории насчет испанского шпиона. Если здесь и есть шпион, то никак не Алан Джонстон. Или по крайней мере Джонстон – не тот вор, который забрал монету Мэтью. Мальчик бывает в своих теориях самоуверен до невыносимости, и вот хорошая возможность напомнить, что ему, как и прочим представителям рода человеческого, свойственно ошибаться.
– Горло, – шепнул он доктору Шилдсу. – Очень больно.
– Да‑да, я им снова займусь, как только закончу с этим.
Весьма неудачно вышло, подумал Вудворд, заболеть так серьезно вдалеке от настоящей больницы. То есть больницы большого города. Но ничего, вскоре здешняя работа будет завершена. Естественно, обратное путешествие в Чарльз‑Таун ничего приятного не сулит, но ни за что он не останется в этой болотной дыре на лишний день.
Он надеялся, что Мэтью сумеет перенести плети. Первая вызовет шок, вторая, вероятно, раздерет кожу. Вудворд видел закоренелых преступников, которые плакали и звали маму, когда кнут третий раз прорывал им спину. Но это испытание вскоре закончится. Скоро они оба уедут отсюда, и пусть Сатана спорит с комарами за развалины, а Вудворду будет все равно.
«Не кажется ли вам весьма странным, что Дьявол столь открыто явил себя городу? – спрашивал Джонстон. Вудворд зажмурился сильнее. – …речь, конечно, идет лишь о возможности… если Сатана действительно орудует в Фаунт‑Рояле и подставляет нам мадам Ховарт вместо настоящей ведьмы. Или, быть может, колдуна».
«Нет! – подумал Вудворд. – Нет! Есть свидетели, поклявшиеся на Библии, и куклы, которые прямо сейчас лежат на комоде». Допустить, что есть другая ведьма, – это не только задержит вынесение решения в отношении узницы, но также приведет к полному опустошению Фаунт‑Рояла. Нет, сказал себе Вудворд. Идти по этой дороге – чистое безумие!
– Простите? – спросил доктор Шилдс. – Айзек, вы что‑то сказали? – Вудворд покачал головой. – Простите, мне показалось. Еще чуть‑чуть накапает в чашу, и мы закончим.
– Хорошо, – отозвался Вудворд.
Он бы мог сейчас заснуть, если бы в горле так не саднило. Капающая в чашу кровь звучала странной колыбельной. Но перед тем, как заснуть, он еще помолится Богу, чтобы Он укрепил силы Мэтью – как в сопротивлении козням этой женщины, так и в способности вытерпеть плети с достоинством, подобающим джентльмену. А потом он произнесет молитву о том, чтобы сохранить собственный ум ясным в это время испытаний, дабы сделать то, что он считает правильным и уместным в строгих рамках закона.
Но он был болен, и он был взволнован и начал сейчас понимать, чего боится: заболеть еще сильнее, боится влияния Рэйчел Ховарт на Мэтью и еще – боится совершить ошибку. Боится так, как не боялся со времен последнего года в Лондоне, когда весь его мир расползался в клочья, словно истлевшая простыня.
Он боялся будущего. Не просто исхода столетия и того, что может принести новый век на эту опаленную раздорами землю, но боялся следующего дня и того, что после. Боялся всех демонов неведомых «завтра», потому что это и есть твари, которые разрушают форму и структуру всех «вчера» ради веселой жизни.
– Еще чуть‑чуть, еще чуть‑чуть, – приговаривал доктор Шилдс, и кровь капала из ланцетных разрезов.

* * *

Пока Вудворд подвергался лечению, Мэтью лежал в темноте на соломе и боролся с собственными страхами. Неудобно будет завтра утром, когда он подвергнется ударам плети, потерять самообладание и осрамить магистрата. Он видел, как бьют преступников, и иногда они не могут сдержать телесные отправления – так сильна боль. Он выдержит три удара плетью, он знал, что выдержит. Точнее – надеялся, что выдержит. Если этот великан мистер Грин вложит в удары всю свою силу… ладно, лучше не думать об этом сейчас, а то он себя убедит, что спина у него треснет, как спелая дыня.
Зарокотал далекий гром. В тюрьме было совсем не жарко – Мэтью пожалел, что нет плаща, чтобы накрыться, но у него была только та одежда, что на нем, и, судя по ее запаху и жесткости, ее придется прокипятить в котле и порезать на тряпки. Тут же он подумал, насколько мелки его неудобства по сравнению с Рэйчел, которая мучается с этой мешковиной намного дольше и которую ждет куда более ужасное – и последнее – наказание, а не три удара плетью.
Столько всякого крутилось в уме, что там стало горячо, как в горне, хотя тело мерзло. Пусть даже он пожелал бы сна, но сейчас он был собственным надсмотрщиком, и потому подобный отдых откладывался. Мэтью сел, обхватив себя руками, и уставился в темноту, будто там можно было увидеть ответ на мучившие его вопросы.
Куклы. Показания Вайолет Адамс. Три фамилиара Дьявола, которые явно не могли взяться из простого ума Джеремии Бакнера. А как объяснить этого карлика – «дьяволенка», – которого видели и Бакнер, и Вайолет Адамс в разное время и в разных местах? А шесть пуговиц на плаще? И приказ Дьявола: «Вели им отпустить мою Рэйчел»? Могут ли вообще быть более убедительные улики?
Но Мэтью беспокоило другое: что там говорил ребенок о мужском голосе, который пел в темноте соседней комнаты дома? Это осколок какого‑то пустяка? Или тень чего‑то крайне важного?
– Вы не спите.
Это был не вопрос, а утверждение.
– Не сплю, – ответил Мэтью.
– Я тоже не могу заснуть.
– Удивляться не приходится.
Он прислушался к стуку дождя по крыше. Снова зарокотал гром.
– Я кое‑что вспомнила, – сказала Рэйчел. – Не знаю, насколько это важно, но тогда мне показалось это необычным.
– Что именно?
Он посмотрел в темноту, в сторону ее голоса.
– В ту ночь, когда Дэниела убили… он меня спросил, люблю ли я его.
– Это был необычный вопрос?
– Да. Для него, я хочу сказать. Дэниел был хороший человек, но не из тех, что говорят о своих чувствах… по крайней мере – не о любви.
– Могу я спросить, каков был ваш ответ?
– Я ответила, что да, – сказала она. – И тогда он сказал, что я сделала его очень счастливым во все шесть лет нашего брака. Он сказал… что это не важно, что я не родила ему ребенка, сказал, что я – радость его жизни и ни один человек этого факта не изменит.
– Это были его точные слова, как вы их слышали?
– Да.
– И вы говорите, что для него необычно было столько говорить о чувствах? Не случилось ли чего‑нибудь в предыдущие дни, что могло бы вызвать у него желание эти чувства выразить? Скажем, размолвка?
– Я не вспоминаю, чтобы была размолвка. Не то чтобы у нас их никогда не было, но они никогда не длились.
Мэтью кивнул, хотя тут же подумал, что она его не видит. Он сплел пальцы на коленях.
– Вы хорошо подходили друг другу, да? Несмотря на разницу в возрасте?
– Мы оба хотели одного и того же, – ответила Рэйчел. – Мира в доме и успеха на ферме. А что до разницы в возрасте, вначале это что‑то значило, но через несколько лет стало значить гораздо меньше.
– Выходит, у него не было причин сомневаться, что вы его любите? Почему бы он задал такой вопрос, если это не в его натуре?
– Не знаю. Вы думаете, это что‑нибудь значит?
– Не могу сказать. В этом во всем много такого, что прямо заставляет ставить вопросы. То, что должно укладываться в картину, в нее не лезет, а то, чего там быть не должно, – подходит. Ладно, когда я отсюда выйду, попробую выяснить, в чем здесь дело.
– Как? – Голос ее прозвучал удивленно. – Даже после свидетельства этой девочки?
– Да. Ее показания – простите за прямоту – самый сильный удар, который можно было нанести вам. Конечно, вы себе не слишком помогли, осквернив Святую Книгу. Но все же… есть еще вопросы, которые требуют ответов. И я не могу закрыть на них глаза.
– Но магистрат Вудворд может?
– Я не думаю, что он способен видеть их так, как вижу я, – ответил Мэтью. – Поскольку я клерк, а не юрист, мои мнения о колдовстве не складывались под влиянием судебных протоколов и догматов о демонологии.
– То есть, – спросила она, – вы не верите в ведьм?
– Я определенно верю в способность Дьявола творить зло на земле руками людей – мужчин и женщин. Но в то, что вы ведьма и что вы убили преподобного Гроува и своего мужа… – он запнулся, зная, что сейчас бросает себя в огонь и возврата не будет, – я не верю.
Рэйчел сказала нечто, очень тихо, но от ее слов у него закололо под ложечкой.
– А ведь вы можете ошибиться. Может быть, в этот самый момент я навожу на вас порчу.
Мэтью тщательно обдумал это перед тем, как отвечать.
– Да, я могу ошибаться. Но если ваш хозяин – Сатана, он утратил свое владение логикой. Он хочет освободить вас из тюрьмы, хотя сам проделал большую работу, чтобы вы туда попали. И если его цель – уничтожить Фаунт‑Роял, почему бы ему не спалить весь город в одну ночь, чем жечь время от времени пустые дома? Не думаю, что Сатане важно, обитаем поджигаемый дом или пуст, вы согласны? И какой смысл вытаскивать этих трех демонов напоказ, как в театральной постановке? Зачем вам было появляться у Джеремии Бакнера и приглашать его посмотреть сцену, которая наверняка приведет вас на костер? – Он подождал ответа, но ответа не было. – Бакнер мог поклясться на Библии – да. Он может верить, будто то, что он видел, – правда. Но мой вопрос такой: что это такое – то, что двое мужчин и ребенок видят как истинное, но на самом деле это не реальность, а хитроумная фантазия? Это должно быть что‑то большее, чем сон, поскольку Вайолет Адамс не спала, когда шла в тот день из школы. Кто может создать такой фантазм и как его можно выдать за реальность?
– Я не знаю, как это можно сделать, – сказала Рэйчел.
– Я тоже, но я верю, что как‑то это было сделано. И моя задача – прежде всего выяснить все «как». Потом докопаться до «почему». А из этих двух ответов я надеюсь получить третий: «кто».
– А если вы не найдете ответов? Что тогда?
– Тогда…
Мэтью замолчал, зная ответ, но не желая его произносить: «Лучше всего переправляться, когда дойдешь до реки».
Рэйчел молчала. Затихли даже немногие крысы, вернувшиеся в стены после бойни Линча. Мэтью снова лег, пытаясь привести мысли в порядок. Раскаты грома стали ближе, и сила его будто потрясала землю до основания.
– Мэтью? – сказала Рэйчел.
– Да?
– Вы не… вы не могли бы подержать меня за руку?
– Простите?
Он не был уверен, что правильно расслышал.
– Не могли бы вы подержать меня за руку? Всего на минутку. Я не люблю грома.
– А!
Сердце у него забилось сильнее. Хотя он знал, что магистрат посмотрел бы на подобную вещь с большим подозрением, казалось неправильным отказать ей в малом утешении.
– Конечно, – ответил он и встал.
Подойдя к решетке, разделявшей камеры, он не нашел Рэйчел.
– Я здесь.
Она сидела на полу.
Мэтью тоже сел. Ее рука просунулась сквозь решетку, ища, и коснулась его плеча.
– Здесь, – сказал он и взял ее за руку.
Когда их пальцы переплелись, Мэтью обдало жаром, сперва обжигающим, потом чуть потише – он расходился медленно от его руки. Сердце стучало, и Мэтью был удивлен, что она не слышит, потому что будто военный оркестр играл марш прямо у нее над ухом. До него дошло, что это, может быть, последняя протянутая ей рука.
Снова напомнил о себе гром, и снова дрогнула земля. Мэтью ощутил, как крепче сжалась рука Рэйчел. Он не мог избавиться от мысли, что через семь дней женщина будет мертва. Она превратится в кости и золу, и ничего не останется от ее голоса, от ее прикосновения, от ее неотразимой сущности. Огонь выжжет прекрасные бронзовые глаза, эбеновые волосы зашипят в пламени.
Через семь дней.
– Вы не ляжете около меня? – спросила Рэйчел.
– Что?
– Не ляжете около меня? – Голос ее звучал едва слышно, будто с завершением суда кончилась ее сила духа, сокрушенного воздвигнутыми против нее уликами. – Я думаю, что могла бы поспать, если вы будете держать меня за руку.
– Да, – ответил он и опустился на спину, не выпуская ее руки. Она тоже прислонилась к прутьям решетки, так близко, что жар ее тела ощущался даже сквозь грубую грязную мешковину.
Заговорил гром, ближе и сильнее. Рука Рэйчел стиснула руку Мэтью почти до боли. Он ничего не сказал, потому что ничего не мог сказать из‑за стука сердца.
Какое‑то время гром бушевал над Фаунт‑Роялом, как сорвавшийся с цепи буйвол, но наконец стал уходить к морю, старея и становясь ворчливым с ослаблением своих сил. Руки узников так и остались переплетенными, хотя сон увлек их разными дорогами. Мэтью однажды проснулся и прислушался к безмолвной темноте. Спросонья он не совсем понял, но ему показалось, что кто‑то тихо всхлипнул.
Показалось или было на самом деле, но звук не повторился. Мэтью сжал руку Рэйчел. Она ответила пожатием.
И все.

Глава 20

Мэтью всплыл из дремы перед первыми петухами. Оказалось, что его рука до сих пор держит руку Рэйчел. Когда Мэтью попытался осторожно ее высвободить, Рэйчел открыла глаза и села в сером полумраке, с застрявшими в волосах соломинами.
Настало утро двоякого обещания – вскоре Мэтью получит и плети, и свободу. Рэйчел ничего ему не сказала, но отодвинулась к дальней стене своей камеры ради иллюзии уединения у помойного ведра. Мэтью отошел к собственной дальней стене и стал плескать воду себе в лицо, потом тоже потянулся к необходимому ведру. Такая организация его ужаснула в тот день, когда он вошел в тюрьму, но сейчас он относился к этому как к вещи необходимой, которую надо поскорее сделать и забыть.
Он съел кусок черствого хлеба, запасенного со вчера, потом сел на скамью, опустив голову и ожидая звука открывающейся двери.
Ждать пришлось недолго. С фонарем в руке в тюрьму вошел Ганнибал Грин. За ним следовал магистрат, облаченный в длиннополую кофту и шарф, распространяя вокруг себя едкий запах мази, с лицом скорее меловым, чем серым, с темно‑багровыми впадинами под распухшими глазами. Болезненный вид Вудворда напугал Мэтью больше, чем ожидание плетей; и передвигался магистрат медленным, болезненным шагом.
– Время. – Грин отпер камеру Мэтью. – Выходи.
Мэтью встал. Он боялся, но не было смысла тянуть. Он вышел из камеры.
– Мэтью? – Рэйчел стояла возле решетки. Он повернулся к ней со всем вниманием. – Что бы со мною ни сталось, – тихо сказала она, и свет фонаря отражался в янтарных глазах, – я хочу сказать тебе спасибо за то, что слушал меня.
Он кивнул. Грин подтолкнул его под ребра, понукая идти вперед.
– Мужайтесь, – сказала она.
– Вы тоже, – ответил он.
Ему хотелось запомнить ее в эту минуту – красивую и гордую, и ничего в ее лице не выдавало, что вскоре ее ждет ужасная смерть. Она еще помедлила, глядя ему в глаза, потом отвернулась, пошла к своей скамье, села и снова закуталась в мешковину.
– Двигайся! – громыхнул Грин.
Вудворд ухватился за плечо Мэтью почти отцовским жестом и вывел его из тюрьмы. У дверей Мэтью подавил желание оглянуться на Рэйчел, потому что у него было такое чувство, будто он бросил ее, хотя он понимал, что на воле сможет сделать больше для ее освобождения.
И выходя на туманный и слабый утренний свет, он вдруг понял, что принял на себя – в меру своих способностей – непривычную роль бойца.
Грин запер дверь тюрьмы.
– Сюда, – сказал он, схватил Мэтью за левую руку и вырвал ее у Вудворда довольно грубо, направляя к позорному столбу, стоящему перед тюрьмой.
– Это необходимо, сэр?
Голос Вудворда, хотя еще слабый, был несколько живее, чем накануне.
Грин не дал себе труда ответить. По дороге к столбу Мэтью увидел, что весть о порке собрала на развлечение с десяток жителей. Среди них был и Сет Хейзелтон, на ухмыляющейся физиономии которого все еще держался грязный бинт, и Лукреция Воган, принесшая с собой корзину хлебцев и кексов, которые она уже продавала собравшимся. Неподалеку в собственной карете находился и сам хозяин Фаунт‑Рояла, приехавший удостовериться, что правосудие будет совершено, и Гуд сидел на козлах, медленными движениями строгая какую‑то деревяшку.
– Распори ему спину, Грин! – попросил Хейзелтон. – Распори, как он мне морду распорол!
Грин ключом со своей связки отпер верхнюю половину оков столба и приподнял их.
– Сними рубашку, – сказал он Мэтью.
Выполняя это требование, Мэтью со спазмом в животе увидел на крюке справа от себя свернувшуюся кожаную плеть футов двух длины. Она, конечно, не была столь внушительна, как кнут или девятихвостка, но и такая может оставить серьезные повреждения, если применить ее с должной силой – а Грин в данный момент более всего походил на страшного рыжебородого Голиафа.
– К столбу, – приказал великан.
Мэтью вложил руки в углубления, для них предназначенные, и приложил шею к сырому дереву. Грин запер оковы столба, приковав голову и руки юноши. Мэтью теперь стоял полусогнувшись, подставив плети обнаженную спину. Он не мог повернуть голову, чтобы следить взглядом за Грином, но услышал шелест плети, снимаемой с крюка.
Плеть щелкнула – это Грин ее проверял. Мэтью вздрогнул, по спине поползли мурашки.
– Дай ему как следует! – заорал Хейзелтон.
Мэтью не мог ни поднять, ни опустить голову. Ощущение ужасной беспомощности охватило его целиком. Он сжал руки в кулаки и крепко зажмурил глаза.
– Раз! – произнес Грин, и Мэтью знал, что сейчас последует первый удар. Магистрат, стоявший рядом, вынужден был отвести глаза и уставиться в землю. Он чувствовал, что его вот‑вот стошнит.
Мэтью ждал. Потом он скорее ощутил, нежели услышал, как Грин замахивается. Зрители затихли. Мэтью понял, что плеть занесена и готова ударить…
Щелк! 
…поперек плеч, и жаркая боль стала жарче, загорелась огнем, адское пламя обугливало кожу и вызвало слезы в зажмуренных глазах. Он услышал, как сам ахнул от болевого шока, но у него хватило присутствия духа открыть рот, чтобы не прикусить язык. Плеть убралась, но пораженная полоса кожи горела все жарче и жарче – такой физической боли Мэтью не испытывал в жизни, – а ведь еще предстояли второй и третий удары.
– Черт побери, Грин! – взвыл Хейзелтон. – Кровь нам покажи!
– Заткни пасть! – заревел в ответ Грин. – Тут тебе не цирк за полпенни!
И снова Мэтью ждал с крепко зажмуренными глазами. И снова Грин замахнулся плетью, и Мэтью ощутил, как он вкладывает свою силу в удар, свистнувший во влажном воздухе.
– Два! – выкрикнул Грин.
Щелк! – раздалось еще раз – по той же самой полосе вздувшейся кожи.
У Мэтью перед глазами вспыхнули ярко‑красные и угольно‑черные круги, как цвета военного флага, и потом реальнейшая, острейшая, дичайшая боль, которая только может быть под небесами Божьими, вгрызлась в спину. Она хлынула вниз и вверх по позвоночнику, до самой макушки, и Мэтью услышал свой собственный животный стон, но сумел сдержать крик, готовый вырваться из глотки.
– Три! – объявил Грин.
И снова засвистела плеть. Мэтью чувствовал слезы на щеках. Боже мой, подумал он. Боже мой, Боже мой…
Щелк! На этот раз плеть легла на пару дюймов ниже первых двух ударов, но укус ее был не менее мучителен. Мэтью задрожал, у него чуть не подломились колени. Такая зверская была боль, что он испугался, как бы не сдал мочевой пузырь, и потому сосредоточился только на том, чтобы удержать поток. К счастью, пузырь выдержал. Мэтью открыл глаза. И услышал, как Грин произнес слова, радость от которых осталась на всю жизнь:
– Сделано, мистер Бидвелл!
– Нет! – яростно заревел Хейзелтон. – Ты придержал плеть! Я видел, что придержал!
– Придержи свой язык, Сет! А то, видит Бог, я тебе его укорочу!
– Джентльмены, джентльмены! – Бидвелл выступил из кареты и прошел к позорному столбу. – По моему мнению, на сегодня уже достаточно насилия. – Он наклонился заглянуть в мокрое от пота лицо Мэтью. – Ты усвоил урок, клерк?
– Грин придержал! – настаивал кузнец. – Нечестно так отпускать мальчишку, который мне лицо на всю жизнь изуродовал!
– Мы согласились насчет наказания, мистер Хейзелтон, – напомнил Бидвелл. – Я считаю, что мистер Грин исполнил его с должным усердием. Вы согласны, магистрат?
Вудворд смотрел на красные рубцы, вздувавшиеся на плечах Мэтью.
– Я согласен.
– Я объявляю наказание исполненным, а этого молодого человека – свободным. Отпустите его, мистер Грин.
Но Хейзелтон был так разъярен, что чуть ли не джигу танцевал.
– Я не удовлетворен! Крови не было!
– Это я могу исправить, – пообещал Грин, сворачивая плеть и подходя открыть оковы столба.
Хейзелтон сделал два шага вперед и сунулся уродливой мордой прямо в лицо Мэтью.
– Попадись мне только на моей земле, и я сам с тебя шкуру спущу! Я‑то уже не сдержу плеть! – Он отошел и бросил пылающий взгляд на Бидвелла. – Черный день сегодня для правосудия!
С этими словами он направился в сторону своего дома.
Оковы раскрылись. Мэтью высвободился из объятий столба, и ему пришлось закусить губу, когда новая волна боли накатила на плечи. Если Грин действительно придержал, то Мэтью ни за что не хотел бы оказаться под его кнутом, когда великан прилагает полную силу. Голова у него кружилась, и он на миг остановился, держась рукой за столб.
– Как ты?
Вудворд уже стоял рядом.
– Нормально, сэр. То есть все будет нормально.
– Ладно, пойдем! – Бидвелл не слишком давал себе труд скрыть ухмылку. – Полагаю, небольшой завтрак тебе не повредит!
Мэтью последовал за Бидвеллом к карете, магистрат шел рядом. Зеваки стали расходиться по будничным делам, раз уж развлечение закончилось. Вдруг перед Мэтью появилась женщина и радостно сказала:
– С моими наилучшими пожеланиями!
Мэтью только через несколько секунд сообразил, что это Лукреция Воган протягивает ему кекс из своей корзинки.
– Возьмите, возьмите! – сказала она. – Только что испекла!
Мэтью был еще оглушен, плечи жгло, но он не хотел обижать женщину и потому взял кекс.
– Не так уж это было больно, да? – спросила она.
– Я рад, что все уже позади.
– Мадам, нас ждет завтрак! – Бидвелл уже занял свое место в карете. – Не будете ли вы так добры пропустить этого молодого человека?
Она не отводила глаз от Мэтью.
– Но вы же придете к нам на обед в четверг вечером? Я очень надеюсь.
– На обед? – наморщил лоб Мэтью.
– Моя небрежность, – сказал Вудворд женщине. – Я забыл передать ему ваше приглашение.
– О? Тогда я сама его передам. Не могли бы вы прийти к нам на обед в четверг вечером? В шесть часов? – Она улыбнулась Вудворду короткой и довольно натянутой улыбкой: – Я пригласила бы и вас, магистрат, но при вашем состоянии я боюсь, как бы вечер вне дома не отразился на вашем здоровье.
И снова ее жадное внимание обратилось к Мэтью. Он подумал, что такой блеск в этих синих глазах мог бы служить признаком лихорадки.
– Я могу рассчитывать, что вы будете?
– Я… я благодарен вам… но я…
– У меня очень гостеприимный дом, вам понравится, – не отставала она. – Я умею накрывать стол, и можете кого угодно спросить, как я готовлю. – Она подалась вперед, будто собираясь поделиться секретом. – Мистер Грин просто обожает мой луковый пирог. Он мне сказал, что пирог, который я ему преподнесла вчера, был самым лучшим, который он в жизни видел. Луковый пирог, – она понизила голос, чтобы Бидвелл не слышал, – это очень интересная штука. Стоит его съесть, и человек поддается милосердию.
Смысл слов женщины от Мэтью не ускользнул. Если Грин действительно сдержал удары – во что Мэтью было трудно поверить от суровой боли в плечах, – то это, вполне вероятно, произошло благодаря влиянию мадам Воган.
– Понимаю, – сказал он, хотя в голове у него было довольно мутно.
– Поехали! – нетерпеливо потребовал Бидвелл. – Мадам, всего хорошего!
– Так не почтите ли мой дом своим присутствием в четверг вечером? – Мадам Воган была явно не из тех, кто отступает перед давлением, хотя сама умела его оказывать. – Могу обещать вам, что вы будете заинтересованы.
В данный момент обеденное общество было Мэтью совершенно не нужно, но до четверга, он знал, от боли должно остаться только мрачное воспоминание. Кроме того, его заинтересовали интриги этой женщины. Почему ей захотелось ослабить его наказание? Он кивнул:
– Да, я буду.
– Превосходно! Значит, в шесть часов вечера. Я пошлю мужа вас привести.
Она сделала небрежный реверанс и удалилась, после чего Мэтью забрался в карету.
Бидвелл смотрел, как Мэтью тщательно избегает касаться плечами спинки сиденья, когда карета подпрыгивала на ухабах улицы Мира. Довольной ухмылки на губах он сдержать не мог, даже если старался.
– Надеюсь, ты излечился от своего недуга!
Мэтью должен был заглотить эту наживку.
– Какой недуг вы имеете в виду?
– Болезнь сования своего носа куда не надо. Ты еще легко отделался.
– Полагаю, что да.
– Ты полагаешь, а я знаю. Я видел, как Грин умеет пороть. Он действительно сдержал силу. Иначе ты бы сейчас истекал кровью и лепетал, как идиот. – Он пожал плечами. – Но Грин не очень жалует Хейзелтона, потому так и вышло. Магистрат, могу я надеяться, что вы вынесете приговор сегодня?
– Не сегодня, – прозвучал хриплый голос. – Я должен изучить протоколы.
Бидвелл помрачнел.
– Убейте меня, если я вижу, что тут еще изучать!
– Это вопрос честности, – ответил Вудворд.
– Честности? – Бидвелл сухо засмеялся. – Да, вот почему мир таков, каков он есть!
Мэтью не мог промолчать.
– Что вы имеете в виду, сэр?
– Имею в виду, что некоторые принимают нерешительность за честность, и вот почему Дьявол может плясать на головах добрых христиан! – Глаза Бидвелла сверкали, как две рапиры, вызывая Мэтью на спор. – Пятидесяти лет не пройдет, как мир обратится в дымящиеся угли, если Злу позволят так процветать! Наши двери и окна осадят солдаты Сатаны! Но мы будем честны с ними, а потому оставим на крыльце таран!
– Вы, наверное, побывали на проповеди Иерусалима, – сказал Мэтью.
– Ха! – Бидвелл с отвращением отмахнулся. – Что ты знаешь о мире? Куда меньше, чем себе воображаешь! Кстати, можешь посмеяться над собой, клерк: твоя теория насчет Алана Джонстона оказалась такой же хромой, как он сам! Он вчера вечером пришел ко мне в дом и показал свое колено!
– Правда? – Мэтью посмотрел на Вудворда, прося подтверждения.
Магистрат кивнул и почесал свежий комариный укус на седовато‑щетинистом подбородке.
– Я видел это колено вблизи. Невозможно, чтобы Джонстон был тем человеком, который украл твою монету.
– А! – Мэтью сдвинул брови. Его гордость получила удар, особенно чувствительный после объяснений Николаса Пейна насчет того, что он был охотником за пиратами и еще – как он научился курить по‑испански. Теперь Мэтью ощутил, что плывет без руля в открытом море. Он сказал: – Но…
И замолчал, потому что добавить было нечего.
– Если бы я был вполовину такой умный, каким ты себя воображаешь, – насмешливо сказал Бидвелл, – я бы строил корабли во сне!
На эту издевку Мэтью не стал отвечать, сосредоточившись на том, чтобы поберечь раненые плечи от соприкосновения со спинкой. Наконец Гуд остановил карету перед особняком, и Мэтью должен был выйти первым. Потом он помог вылезти магистрату и при этом обнаружил, что руки у Вудворда горячие и липкие от лихорадки. Еще он в первый раз заметил корочки за левым ухом Вудворда.
– Вам пускали кровь?
– Два раза. Горло еще болит, но дышать легче.
– Бен должен пустить кровь еще раз сегодня вечером, – сказал Бидвелл, спускаясь из кареты. – А до того – могу ли я предложить магистрату заняться тем самым изучением?
– Я собираюсь это сделать, – ответил Вудворд. – Мэтью, у доктора Шилдса найдется что‑нибудь для облегчения твоего дискомфорта. Хочешь к нему обратиться?
– Э‑гм… прошу прощения, сар, – заговорил Гуд с кучерского сиденья. – У меня есть мазь, чтобы облегчить немного жжение, если соизволите.
– Это будет полезно. – Мэтью сообразил, что у раба действительно должно быть какое‑то средство от ударов кнута. – Спасибо.
– Да, сар. Я его принесу в дом, как только поставлю карету в сарай. Или, если угодно, можете проехать со мной, сар.
– Гуд, нечего ему ездить в невольничий квартал, – резко сказал Бидвелл. – Он тебя подождет в доме!
– Одну минутку. – Мэтью ощетинился при мысли, что Бидвелл будет ему диктовать, что ему надо и что не надо. – Я поеду.
– Туда вниз не стоит соваться, юноша! Там воняет!
– Я сам не благоухаю, – напомнил Мэтью и залез в карету. – Хотел бы после завтрака принять горячую ванну. Это возможно?
– Скажу, чтобы сделали, – согласился Бидвелл. – Поступай как знаешь, клерк, но пожалеешь, если поедешь туда, вниз.
– Спасибо за вашу заботу. Магистрат, могу я предложить вам, чтобы вы при первой возможности вернулись в постель? Вам действительно необходим отдых. Ладно, Гуд, я готов.
– Да, сар! – Гуд дернул вожжи, бросил тихое «но», и упряжка двинулась в путь.
Улица Мира тянулась мимо особняка Бидвелла, мимо конюшни до невольничьего квартала, который занимал участок земли между Фаунт‑Роялом и приливным болотом. Мэтью обратил внимание, что Бидвелл говорил «туда, вниз», хотя улица шла ровно, без подъемов или спусков. Сама конюшня была красивым зданием и недавно побелена, но рядом с кое‑как сколоченными некрашеными лачугами слуг чистота ее казалась чем‑то преходящим.
Улица Мира вела через деревню лачуг и кончалась, как видел Мэтью, песчаной тропой, выходившей через полосу сосен и замшелых дубов к дозорной башне. На вершине ее сидел человек под соломенной крышей и смотрел на море, положив ноги на перила. Более скучной работы Мэтью себе представить не мог. Но в теперешние времена пиратских набегов да еще и при наличии неподалеку испанской территории и такая предосторожность необходима. Земля за башней – если это, конечно, можно назвать словом, обозначающим какую‑то твердь, – представляла собой траву в половину человеческого роста, скрывающую, без сомнения, топь и болотные окна.
Над трубами лачуг низко висел дым. Важный петух, сопровождаемый своим гаремом, убрался, хлопая крыльями, с дороги, когда Гуд повернул лошадей к конюшне, рядом с которой изгородь из жердей служила коралем для полудюжины коней весьма приличного вида. Вскоре Гуд остановил упряжку возле водопойной колоды и слез. Мэтью последовал за ним.
– Мой дом там, сар, – сказал Гуд, показывая пальцем на строение ничуть не лучше и не хуже всех прочих вокруг, и оно могло бы поместиться в пиршественной зале Бидвелла, оставив еще свободное место.
На коротком пешем пути Мэтью заметил между домами несколько маленьких участков, засеянных кукурузой, бобами и репой. Негр, на пару лет моложе Гуда, рубил дрова для очага и остановился поглазеть, когда Гуд провел мимо него Мэтью. Худая женщина с тюрбаном на голове высунулась из дома бросить зерна курам и тоже уставилась с неприкрытым изумлением.
– Не могут не глазеть, – сказал Гуд, слегка улыбнувшись. – Вас тут немного бывает.
«Вас» – это, как понял Мэтью, означало англичан или, если шире, вообще белокожих. Из‑за угла выглянула девчонка, в которой Мэтью узнал одну из служанок в особняке. Как только их взгляды встретились, она быстро скрылась. Гуд остановился перед своей дверью.
– Сар, если угодно, можете подождать здесь. Я сейчас вынесу бальзам. – Он приподнял щеколду. – Но можете и зайти, если угодно.
Он толкнул дверь от себя, отворяя ее, и крикнул в дом:
– Гость, Мэй!
Гуд шагнул было через порог, но остановился. Черные бездонные глаза смотрели в лицо Мэтью, и было ясно, что старик пытается принять какое‑то решение.
– В чем дело? – спросил Мэтью.
Гуд, кажется, решился. Мэтью увидел, как напряглись у него желваки на скулах.
– Сар, не окажете ли вы мне честь войти?
– Что‑нибудь случилось?
– Никак нет, сар.
Дальнейших объяснений Гуд не предложил, но остался стоять, ожидая, чтобы Мэтью вошел. Мэтью подумал, что за этим нечто большее, нежели простое гостеприимство. Поэтому он вошел в дом, а Гуд шагнул за ним и закрыл дверь.
– Кто это? – спросила коренастая женщина, стоявшая у очага. Она помешивала в котле, поставленном на горячие угли, но сейчас вращение деревянной ложки прекратилось. Глаза ее, глубоко посаженные, смотрели настороженно, лицо под грубой коричневой повязкой на голове бороздили складки.
– Это мастур Мэтью Корбетт, – объявил Гуд. – Мастур Корбетт, это моя жена Мэй.
– Рад познакомиться, – сказал Мэтью, но старуха не стала отвечать. Она оглядела его с головы до ног, чуть присвистнула и вернулась к своей стряпне.
– Рубашки на нем нет, – объявила она.
– Мастур Корбетт сегодня получил три плети. Помнишь, я тебе говорил, что его хотят выпороть?
– Гм… – сказала Мэй. Жалкие три плети она не считала поркой.
– Не присядете ли здесь, сар?
Гуд показал на короткую скамью возле грубо сколоченного стола, и Мэтью принял приглашение. Потом, когда Гуд отошел к полке, где стояли деревянные банки, Мэтью воспользовался случаем осмотреть обстановку. Осмотр длился недолго, потому что комната была единственной в доме. Дощатый помост с тонким матрасом служил постелью, а кроме скамьи и стола, единственной мебелью были кресло с высокой спинкой (когда‑то величественное, но теперь весьма потрепанное), глиняный умывальник, открытый ящик с одеждой и пара фонарей. Мэтью заметил большой черепаший панцирь, вывешенный на стене над очагом, и завернутый в мешковину предмет (конечно, скрипка), лежащий на отдельной полке возле кровати. На другой полке стояло несколько деревянных чашек и тарелок. На этом, похоже, опись имущества Гуда заканчивалась.
Старый негр взял одну из банок, открыл ее и обошел Мэтью сзади.
– Сар, ничего, если я пальцами?
– Ничего.
– Немножко пощиплет.
Мэтью вздрогнул, когда прохладная жидкость коснулась его рубцов, но пощипывание было вполне выносимо – по сравнению с тем, что пришлось недавно выдержать. Через несколько секунд пощипывание стихло, и появилось ощущение онемения на воспаленной коже.
– Не так плохо, – сказал Гуд. – Видал и похуже.
– Спасибо за мазь, – ответил Мэтью. – Она действительно снимает боль.
– Боль, – сказала женщина и крутанула ложкой в котле. Сказано было почти насмешливо. – От трех плетей боли не бывает. Она после тридцати начинается.
– Ну‑ка, ну‑ка, попридержи язык чуток. – Гуд закончил намазывать рубцы и закупорил банку. – Должен был помочь вам, сар. Вряд ли вы сегодня будете спать хорошо, потому что рубцы от плетей сначала горячеют и только потом начинают заживать. – Он отошел к полке и поставил банку точно откуда взял. – Извините, что спрашиваю, – сказал он, – но вроде бы мастур Бидвелл вас не любит?
– Действительно, не любит. Должен сказать, что это чувство у нас взаимно.
– Он думает, вы стоите за госпожу Ховарт, да? – Гуд осторожно снял мешковину со скрипкой с полки и стал разворачивать ткань. – Извините за вопрос, но вы взаправду за нее стоите?
– У меня есть некоторые вопросы, касающиеся ее дела.
– Вопросы? – Гуд отложил сверток в сторону. В дымном желтом свете фонаря скрипка отсвечивала матовым маслянистым блеском. – Сар, а ничего, если я спрошу?
– Спрашивай.
– Ну, выходит вроде так, что госпожу Ховарт вот‑вот сожгут. Я не слишком ее хорошо знаю, но однажды она взяла ведро и помогла Джинджер его нести, когда Джинджер была тяжела младенцем.
– Не знает он, кто такая Джинджер! – подала голос Мэй. – К чему ты ведешь?
– Джинджер – сестра Мэй, – пояснил Гуд. – Живет напротив, через дорогу. В общем, это был добрый поступок. Вот знаете, чудно мне вот что. – Гуд тронул струну, прислушался и подкрутил колок. – Отчего это из рабов никто ничего не видел. – Он тронул другую струну, прислушался и подкрутил снова. – Нет, только англичане всякое видят. И это тоже как‑то чудно.
– Чудно? В каком смысле?
– Да видите, сар, когда это все началось, у нас тут много было языков в Фаунт‑Рояле. Немцы были, голландцы. Все напугались и сбежали, но никто из них ничего не слыхал такого, чтобы с госпожой Ховарт. Нет, сар, только англичане. – Гуд тронул третью струну, звучание его удовлетворило. Он посмотрел Мэтью в лицо: – Видите, к чему я клоню, сар? Вопрос у меня: как получается, что Сатана ни по‑немецки, ни по‑голландски не говорит и нам, черным, тоже ни слова не сказал?
– Не знаю, – ответил Мэтью, но тут было о чем подумать.
– А ведь Сатана все на свете языки знает, – гнул свое Гуд. – Чудно, да и только. – Он закончил настраивать инструмент, взял несколько нот подряд. – Мастур Бидвелл вас не любит, – сказал он, – потому что вы вот такие вопросы задаете. Мастур Бидвелл хочет спалить госпожу Ховарт побыстрее и закончить дело, чтобы спасти Фаунт‑Роял от гибели. Извините, что разболтался.
– Ничего, – ответил Мэтью. Он попытался надеть рубашку, но плечи были еще слишком чувствительны. – Я знаю, что у твоего хозяина планы честолюбивые.
– Это да, сар. Слыхал, как он говорил насчет привезти еще черных болото осушать. Трудная это работа. Всякие там ползучие и кусачие твари, аллигаторы да змеи. Так что, видите, работа только для черных. У вас, белых – извините уж за слово, – кишка для того тонка. Я был покрепче когда‑то, да теперь уж стар стал.
Снова он сыграл поток нот. Мэй налила в котел воды из ведра и сосредоточила усилия на котле поменьше, кипевшем возле стены очага.
– Не думал я, что доживу увидеть такой мир, как сейчас, – снова тихо заговорил Гуд, рассеянно трогая струны. – Тысяча шестьсот девяносто девять, и скоро век сменится!
– Недолго уже, – поддержала его Мэй. – И мир погибнет в небесном огне.
Гуд улыбнулся:
– То ли да, а то ли нет. Может, погибнет в огне, а может, век чудес наступит.
– В огне, – твердо возразила Мэй. Мэтью подумал, что такое расхождение во мнениях и может быть костью раздора между двумя супругами. – Погибнет в огне и возродится снова. Таково обетование Господне.
– Подождем, – спокойно согласился муж, демонстрируя дипломатический дар. – Подождем.
Мэтью решил, что ему пора идти.
– Еще раз спасибо за помощь. – Он встал. – Мне стало намного…
– О нет, сар, не уходите еще! – настоятельно попросил Гуд. – Сделайте мне одолжение, сар! Я вас сюда привез показать одну вещь, которая вам, может, будет интересна.
Он отложил скрипку и вернулся к полке с деревянными банками. Но не успел взяться за ту, что стояла рядом с мазью, как Мэй воскликнула с тревогой в голосе:
– Ты что это вздумал, Джон Гуд?
– Показать ему. Хочу, чтобы он увидел.
Банка была закрыта крышкой, а не заткнута пробкой, и Гуд эту крышку поднял.
– Нельзя! Их нельзя показывать! – Выражение сморщенного лица Мэй нельзя было назвать иначе как ужасом. – Ты из ума выжил?
– Все в порядке, – ответил Гуд спокойно, но твердо. – Так я решил. – Он посмотрел на Мэтью. – Сар, я верю, что вы – человек достойный. Я давно хотел показать кому‑нибудь, но… ну, боялся я. – Он заглянул в банку, потом поднял глаза на Мэтью. – Вы обещаете мне, сар, что никому не скажете, что я вам сейчас покажу?
– Я не знаю, могу ли я дать такое обещание, – сказал Мэтью. – Что это?
– Видишь? Видишь? – Мэй размахивала руками. – Он только и думает, как их украсть!
– Тихо! – прикрикнул Гуд. – Не будет он их красть. А ну успокойся!
– Что бы там ни было, я обещаю это не красть.
Мэтью обращался прямо к Мэй и снова сел на скамью.
– Это он сейчас говорит! – Мэй готова была вот‑вот расплакаться.
– Все в порядке! – Гуд положил руку жене на плечо. – Я хочу, чтобы он их увидел, потому что тут есть вопрос, на который нужен ответ, а я думаю, ему надо знать, тем более что его самого обворовали.
Гуд подошел к столу и перевернул банку перед Мэтью. Когда то, что было в банке, выкатилось, у Мэтью захватило дыхание. Перед ним на столе лежали четыре предмета: осколок разбитой голубой чашки, небольшая серебряная ложечка, серебряная монета и…
Мэтью потянулся к четвертому предмету. Поднял его и стал рассматривать.
Это была золотая монета. В центре ее находился крест, разделявший изображения двух львов и двух замков. По краю шли отчетливо различимые буквы: Charles II и Dei Grat.
Сперва Мэтью подумал, что это – монета, украденная из его комнаты, но беглого осмотра хватило, чтобы понять: хотя это действительно испанское золото, но монета другая. Чеканка на этой была в гораздо лучшем состоянии, а на обратной стороне красовалась орнаментированная гравировка литеры «Е» и стертая, хотя различимая, дата: 1675.
Мэтью взял серебряную монету, явно старую и настолько стертую, что почти вся чеканка сошла. И все же можно было уловить очертания букв: Dei Grat.
Он поднял глаза на Гуда, стоявшего рядом.
– Откуда это?
– Из брюха черепах.
– Как? 
– Да, сар. – Гуд кивнул. – Из брюха черепах. Ложечка и серебряная монета – из той, что я поймал в прошлом году. Голубой осколок – из той, что я поймал… кажется, месяца два назад.
– А золотая монета?
– В тот первый вечер, когда вы с магистратом приехали, – объяснил Гуд, – мастур Бидвелл мне велел поймать черепаху на ужин. Ну, я и поймал – большую. Вон висит панцирь. А золотая монетка была у нее в брюхе, когда я ее разрезал.
– Хм! – хмыкнул Мэтью. Повертел монету в пальцах. – Ты ловил черепах в источнике?
– Да, сар. В озере. Они, черепахи, любят камыши жрать.
Мэтью положил монеты на стол и взял ложечку. Она вся почернела, и черенок погнулся, но, в общем, очень неплохо выдержала неизвестный срок пребывания в брюхе черепахи.
– Действительно, странно, – сказал он.
– Я тоже так думаю, сар. Когда я нашел эту золотую монетку, а потом услышал, что у вас такую своровали… ну, я не знал, что и думать.
– Могу понять. – Мэтью снова посмотрел на дату на золотой монете, повертел в руках глиняный черепок и положил его вместе с прочими предметами в деревянную банку. Он заметил при этом, что Мэй вздохнула с облегчением. – Да, я обещаю никому не говорить. Насколько я понимаю, это никого не касается.
– Спасибо, сар, – сказала она с благодарностью.
Мэтью встал.
– Ума не приложу, как такие штуки могли оказаться в брюхе у черепах, но это вопрос, который требует ответа. Гуд, если поймаешь еще черепаху и найдешь что‑нибудь подобное, ты дашь мне знать?
– Обязательно, сар.
– Отлично. А теперь я лучше вернусь в дом. Нет, карету не надо, я с удовольствием пройдусь.
Гуд закрыл банку крышкой и вернул на полку.
– Позволь мне теперь задать тебе вопрос и ответь правду: ты считаешь Рэйчел Ховарт ведьмой?
– Нет, сар, я так не думаю, – последовал немедленный ответ.
– Тогда как ты можешь объяснить свидетельства?
– Никак, сар.
– В том‑то и проблема, – сознался Мэтью. – Я тоже не могу.
– Я вас провожу, – сказал Гуд.
Мэтью попрощался с Мэй и вышел со стариком из дому. По дороге к конюшне Гуд сунул руки в карманы штанов и тихо сообщил:
– Мэй забрала себе в голову, что мы сбежим во Флориду. Возьмем золотые и серебряные вещи и как‑нибудь ночью сбежим. Я решил, пусть себе думает, ей так легче. Но давно миновали дни, когда мы могли бегать. – Он уставился в землю возле своих башмаков. – Меня привезли еще мальчишкой. Первым хозяином у меня был мастур Каллох, в Виргинии. Видел, как восемь детей продали. Видел, как запороли моего брата за то, что пнул ногой собаку белого господина. Дочка была маленькая, когда ей тавро на спине выжгли, а она плакала и просила, чтобы я их остановил. Я потому и играю на скрипке, что дал мне мастур Бидвелл. Я тогда не слышу ее голоса.
– Прости… – выговорил Мэтью.
– За что? Разве вы ее клеймили? Я ни от кого не жду извинений. Я только говорю, что моей старухе нужно мечтать про Флориду, как мне – музыку играть. Как всякому нужна причина, чтобы жить, только и всего. Сар, – добавил он, вспомнив свое место.
Они дошли до конюшни. Мэтью обратил внимание, что Гуд замедлил шаг. Похоже, у старого раба было еще что сказать, но требовалось время, чтобы облечь это в слова. Потом Гуд откашлялся и произнес тихо и осторожно:
– Я не верю, что госпожа Ховарт – ведьма, сар, но не могу не сказать, что не все с ней понятно.
– С этим я определенно согласен.
– Может быть, вы и половины не знаете, сар. – Гуд остановился, и Мэтью вместе с ним. – Я про человека, который иногда приходит с болот, когда уже хорошо стемнеет.
Мэтью вспомнил фигуру, которую он видел в невольничьем квартале, когда так бушевали молнии.
– Человека? Кто он?
– Не видел, сар. Услышал как‑то ночью, что лошади волнуются, и пошел их успокаивать. А на обратном пути увидел человека, который шел к болотам. У него был фонарь, только незажженный. И шел он быстро, будто спешил куда‑то. Ну, меня так забрало, что я за ним пошел. А он проскользнул мимо дозорного и дальше через лес. – Гуд мотнул головой в сторону сосен. – Тот человек, что мастур Бидвелл поставил сторожить, плохо работает. Мне его пришлось будить на рассвете.
– Человек, который шел к болотам, – сказал заинтригованный Мэтью. – Ты узнал, зачем он шел?
– Знаете, сар, за хорошим делом никто туда не пойдет; там сортирные фургоны разгружают. И опасно там, полно топей и трясин. Но этот человек шел туда. Я, правда, немного за ним прошел, но дорога трудная. Мне пришлось вернуться, так и не увидев, чего ему надо.
– А когда это было?
– Это… три, а то четыре месяца тому назад. Но я его еще раз видел, недели две как прошло.
– И он опять шел к болоту?
– Я его видел, когда он шел обратно. Мы его с Эрлибоем видели, чуть не налетели на него, когда из‑за угла выходили. Буллхед – это невольник Джинджера – где‑то карты достал, и мы у него дома почти всю ночь играли, вот почему в такой час. Мы видели его, а он нас не видел. На этот раз он нес потушенный фонарь и ведро.
– Ведро, – повторил Мэтью.
– Да, сар. Закрытое, наверное, потому что оно качалось туда‑сюда, но ничего не выливалось.
Мэтью кивнул. Он вспомнил, что тоже видел у этого человека какой‑то предмет, который вполне мог быть ведром.
– Эрлибой тогда испугался, – сказал Гуд. – И сейчас еще дрожит. Он меня спросил, не на Дьявола ли мы наткнулись, но я ему сказал, что это всего лишь человек. – Он приподнял густые белые брови. – Я не ошибся, сар?
Мэтью ответил не сразу, раздумывая. Потом задумчиво проговорил:
– Да, я думаю, ты прав. Хотя в этом человеке могло быть что‑то от Дьявола.
– Это уж в любом человеке под солнцем Божьим, – философски заметил Гуд. – Но убей меня Бог, не могу придумать, зачем бы кому‑то ходить на болото, тем более ночью. Там ничего такого нет.
– Значит, для него там было что‑то ценное. Что бы оно ни было, а это можно носить в ведре.
Мэтью оглянулся на сторожевую башню. Дозорный все так же сидел, закинув ноги на перила, и даже сейчас, похоже, спал. Вряд ли тот, кто захочет пройти ночью, столкнется с трудностями, особенно если света зажигать не будет. Ну ладно, сейчас ему чертовски нужен завтрак и горячая ванна, чтобы смыть тюремную грязь.
– Еще раз спасибо за мазь.
– Не за что, сар, рад был служить. Удачи вам.
– И тебе тоже.
Мэтью повернулся и пошел по улице Мира, оставив невольничий квартал позади. У него еще прибавилось о чем думать, и убавилось времени разложить все по полочкам – если, конечно, вообще это можно разложить. Он чувствовал, что кто‑то – может быть, даже не один человек, – сплел запутанную паутину лжи и убийств в этом страдающем и грубо вытесанном городе и затратил огромные и необъяснимые усилия, чтобы выставить Рэйчел слугой Сатаны. Но для какой цели? Зачем кому‑то тратить столько изощренных трудов, чтобы сфабриковать против нее дело о колдовстве? Совершенно не видно было смысла.
Но опять‑таки смысл должен быть – какой‑то и для кого‑то. И ему, Мэтью, выпала участь, напрягая разум и интуицию, отыскать этот смысл, потому что, если он этого не сделает – и очень быстро, – то придется распрощаться с Рэйчел на пылающем костре.
Кто же тот человек, что бродит в ночи по болоту с темным фонарем и ведром? Как монета испанского золота оказалась в брюхе черепахи? И еще вопрос Гуда: «Как получается, что Сатана ни по‑немецки, ни по‑голландски не говорит и нам, черным, тоже ни слова не сказал?»
Загадка на загадке, подумал Мэтью. И разгадать их – работа для куда более сильного борца, чем он; но он – это все, что есть у него и у Рэйчел. Если он не ответит на эти вопросы, кто тогда? И вот на этот вопрос ответ был очень прост: никто.

Глава 21

Теплая ванна – принятая в ванной комнате рядом с кухней – оказалась довольно холодной, а бритва обдирала подбородок, но в остальном Мэтью ощутил себя воскресшим, когда переоделся в чистое. Он проглотил завтрак, состоявший из яичницы с колбасой и солонины, сопроводил его двумя чашками чаю и доброй порцией рома, после чего был готов к выходу, поскольку утро уже переходило в день.
На стук в дверь магистрата никто не ответил, но дверь была незаперта. Заглянув, Мэтью увидел, что Вудворд спит, а рядом с ним на кровати стоит коробка с судебными протоколами. Магистрат явно начал их читать, потому что возле правой руки несколько листов лежали в беспорядке, но болезнь унесла его в сон. Мэтью тихо вошел и встал возле кровати, глядя на желтовато‑бледное лицо Вудворда.
Рот магистрата был открыт. Даже во сне он страдал: дыхание вырывалось сиплыми болезненными вздохами. На подушке под левым ухом Мэтью увидел темные пятна. В комнате стоял густой липкий запах – запах засохшей крови, мокрого гноя и… смерти?
Разум отшатнулся от этого слова. Таких мыслей допускать нельзя. Ни допускать, ни тем более развивать! Мэтью уставился на исцарапанные половицы, прислушиваясь, как борется магистрат за самый воздух.
В приюте Мэтью случалось видеть, как мальчики заболевали и уходили вот таким образом. Он подозревал, что болезнь Вудворда началась с холодного дождя, полосовавшего их после бегства из таверны Шоукомба, – мысль, от которой он снова проклял негодяя‑трактирщика самыми глубокими огнями ада. А сейчас еще Мэтью мучила тревога, потому что состояние магистрата может только ухудшиться, если он в ближайшее время не вернется в Чарльз‑Таун. Он полагал, что доктор Шилдс знает, что делает – предполагал, – но, по собственному признанию доктора, город Фаунт‑Роял и его кладбище сливались в одно целое. И еще Мэтью продолжал думать над словами магистрата о докторе Шилдсе: «Что заставило его бросить наверняка хорошо налаженную практику в городе ради труднейшей работы в приграничном поселке?»
Действительно, что?
Вудворд издал звук, средний между шепотом и стоном.
– Энн, – позвал он.
Мэтью поднял взгляд налицо старика, ставшее в свете единственной в комнате лампы хрупким, как будто кости фарфоровые.
– Энн, – снова повторил Вудворд. Голова его прижалась к подушке. – Ой! – Восклицание, полное сердечной боли. – …больно… ему больно, Энн… больно…
Голос магистрата затих, тело бессильно обмякло – он глубже ушел в милосердное царство сна.
Мэтью осторожно обошел кровать и сложил бумаги в аккуратную стопку, которую оставил так, чтобы правая рука Вудворда могла до нее дотянуться.
– Сэр, вам чего‑нибудь надо?
Мэтью посмотрел в сторону двери. На пороге стояла миссис Неттльз и говорила тихо, чтобы не потревожить спящего. Мэтью покачал головой.
– Очень хорошо, сэр.
Она собралась уходить, но Мэтью остановил ее.
– Пожалуйста, одну минуту.
Он вышел за ней в коридор, закрыв за собой дверь.
– Позвольте мне сказать, что я никоим образом не обвинял вас в краже моей монеты, – сказал он ей. – Я лишь указал, что это мог сделать не только мужчина, но и женщина.
– Вы хотите сказать – женщина моих размеров? – Черные глаза миссис Неттльз сверлили в нем дыры.
– Да, именно это.
– Так вот я ее не крала, и можете думать, что вам хочется. А теперь, с вашего позволения, у меня есть работа.
Она повернулась и пошла вниз по лестнице.
– У меня тоже, – сказал Мэтью. – Работа по доказательству невиновности Рэйчел Ховарт.
Миссис Неттльз застыла как вкопанная. Она повернулась к нему, и на лице ее отразилась смесь радостного удивления с подозрением.
– Именно так, – уверил ее Мэтью. – Я считаю мадам Ховарт невиновной и собираюсь это доказать.
– Доказать? Как?
– С моей стороны было неэтично об этом говорить, но я думал, что вам хотелось бы знать мои намерения. Могу я вам задать вопрос? – Она не ответила, но и не ушла. – Я не сомневаюсь, что мало что из происходящего в этом месте ускользнуло бы от вашего внимания. Я говорю не только об этом доме, но и о Фаунт‑Рояле в целом. Вы не могли не слышать рассказов о предполагаемом колдовстве мадам Ховарт. Почему же в таком случае вы столь неколебимо отказываетесь считать ее ведьмой, хотя большинство горожан убеждены, что это так?
Миссис Неттльз глянула в сторону лестницы, проверяя, что никто ее не услышит, и лишь потом дала сдержанный ответ:
– Я видала зло, причиненное заблуждающимися людьми, сэр. Я видела, как то же самое начинается здесь, еще куда раньше, чем мистрисс Ховарт обвинили. О да, сэр, я такое видала. И когда свалили преподобного, это уже было решено и подписано.
– Вы имеете в виду, что для убийства нашли козла отпущения?
– Ага. Должна была им стать мистрисс Ховарт, сами видите. Кто‑то не такой – кто‑то, кого здесь не привечали. То, что она смуглая и почти испанка – ее просто должны были обвинить в этих преступлениях. И тот, кто убил преподобного, тот и мистера Ховарта прикончил, и этих кукол спрятал в доме, чтобы уж точно мистрисс Ховарт было не отвертеться. Мне плевать, что там лепечет Кара Грюнвальд про видение от Бога или еще чего. Она наполовину сумасшедшая, а на другую половину – дура. Как эти фокусы были проделаны, не могу сказать, но в нашем курятнике завелась настоящая лиса. Понимаете, сэр?
– Понимаю, – ответил Мэтью, – но все равно хотел бы знать, почему вы считаете Рэйчел Ховарт невиновной.
Губы женщины сжались в суровую мрачную нить. Она снова оглянулась на лестницу.
– У меня была старшая сестра, Джейн ее звали. Она вышла за человека по фамилии Меррит и приехала сюда, в город Хэмптон, в колонии Массачусетс. Какая пряха была Джейн! Сидела возле прялки и могла что хочешь спрясть. Она умела читать погоду по облакам и бурю предсказывать по птицам. Потом она стала повивальной бабкой, когда мистер Меррит умер от горячки. Так вот ее повесили в тысяча шестьсот восьмидесятом, в Хэмптоне, за то, что она – ведьма и заколдовала одну женщину родить ребенка от Дьявола. Так они сказали. Единственный сын Джейн, мой племянник, был обвинен в пособничестве и отправлен в тюрьму в Бостон, и он через год умер. Я хотела найти их могилы, но никто не знает, где они лежат. Никто и не хочет знать. А знаете, в чем был великий грех моей сестры, сэр?
Мэтью ничего не сказал, просто ждал.
– Она была не такая – понимаете? Умела читать по облакам, умела прясть, была повивальной бабкой – от этого всего она была не такая. Там, в Хэмптоне, ей за это надели петлю на шею, а наш отец, когда прочитал письмо, тоже заболел. Мы с матерью работали тогда вдвоем на ферме как могли. Ему стало лучше, и он еще четыре года прожил, но не помню, чтобы он хоть раз улыбнулся, потому что повешенная Джейн была всегда с нами. Мы не могли забыть, что она погибла как ведьма, а мы все знали, что она – добрая христианская душа. Но кто мог бы защитить ее там, сэр? Кто стал бы бороться для нее за справедливость?
Она покачала головой, и горькая улыбка искривила ее губы.
– Не‑а. Ни один человек, ни один мужчина и ни одна женщина не заступились за нее, потому что все они боялись того, чего боимся мы в этом городе: всякий, кто скажет слово в защиту, заколдован и потому должен быть повешен. Да, сэр, и он тоже это знает. – Миссис Неттльз снова уставилась на Мэтью огненным взглядом. – Тот лис, я хочу сказать. Он знает, что было в Салеме и в дюжине других городов. Никто не скажет слово за мистрисс Ховарт, опасаясь за собственную шею. Уж лучше сбежать из города, таща за собой вину. Я бы сама сбежала, если бы хватило смелости повернуться спиной к жалованью от мистера Бидвелла, да только не хватает… и вот я здесь.
– Свидетели настаивают, что их видения не были ни сном, ни фантазией, – сказал Мэтью. – Как вы это объясняете?
– Если бы я могла это объяснить – и доказать, – я бы постаралась привлечь к этому внимание мистера Бидвелла.
– Это именно то, что я пытаюсь сделать. Я понимаю, что Рэйчел здесь не любили, ее выгнали из церкви, но можете ли вы представить себе человека, который затаил против нее такую злобу, что решил представить ее ведьмой?
– Нет, сэр, не могу. Я уже говорила, много здесь таких, кто ее не любит за темный цвет кожи и за то, что она почти испанка. За то, что она красивая, – тоже. Но никого не могу назвать, кто бы так ее ненавидел.
– А скажите, – спросил Мэтью, – у мистера Ховарта были враги?
– Кое‑какие, но, насколько мне известно, все они либо умерли, либо уехали.
– А преподобный Гроув? Кто‑нибудь проявлял к нему недобрые чувства?
– Никто, – уверенно сказала миссис Неттльз. – Преподобный и его жена были хорошие люди. И он был умный человек. Был бы он жив, он бы первый встал на защиту мистрисс Ховарт, и это правда.
– Хотелось бы мне, чтобы он был жив. Лучше было бы, чтобы преподобный Гроув успокаивал толпу, а не Исход Иерусалим разжигал ее до безумия.
– Да, сэр, он действительно спичка в соломе, – согласилась миссис Неттльз. – Не поставить ли вам прибор для полуденной трапезы?
– Нет, не нужно. Я должен кое‑куда сходить. Но не могли бы вы время от времени проведывать магистрата?
– Да, сэр. – Она быстро глянула в сторону двери. – Боюсь, что с ним плохо.
– Я знаю. Остается только надеяться, что доктор Шилдс будет достаточно хорошо его лечить, пока мы не вернемся в Чарльз‑Таун, и что ему не станет хуже.
– Я уже видала эту болезнь, сэр.
Она замолчала, но Мэтью уловил смысл несказанного.
– Я вернусь днем, – сказал он и спустился по лестнице, опередив ее.
День выдался мрачный, что отвечало душевному состоянию Мэтью. Он медленно прошел мимо источника, направляясь к перекрестку, а там свернул на запад по улице Трудолюбия. Приходилось смотреть в оба, чтобы не напороться на кузнеца, но Мэтью миновал территорию Хейзелтона без происшествий. Однако его щедро окатило грязью из‑под колес проехавшего фургона, нагруженного пожитками какой‑то семьи – отец, мать, трое малышей, – которые, очевидно, выбрали этот день, чтобы покинуть Фаунт‑Роял.
Действительно, город под этим хмурым серым небом казался заброшенным, Мэтью попались на глаза только несколько жителей. Он видел по обе стороны улицы Трудолюбия заброшенные поля и покинутые дома – результат мерзкой погоды, злой судьбы и страха перед колдовством. Ему казалось, что чем дальше идет он в сторону садов и ферм, которые должны были стать гордостью Фаунт‑Рояла, тем сильнее делается ощущение заброшенности и бессмысленности. Груды навоза усеяли улицу, и среди них попадались и кучки человеческих отходов. Показался фургон и лагерь Исхода Иерусалима, но самого проповедника видно не было. Проходя мимо трупа свиньи, вспоротого и терзаемого парой жалкого вида дворняг, Мэтью подумал, что дни Фаунт‑Рояла сочтены – что бы ни делал Бидвелл ради его спасения – просто из‑за летаргии обреченных, облекшей город похоронным саваном.
Он заметил пожилого человека, чистящего седло возле сарая, и спросил, где дом Адамсов.
– В ту сторону. С синими ставнями, – ответил пожилой джентльмен. Потом добавил: – Видел, как сегодня вам плетей давали. Вы молодец, не выли. Когда ведьму сожгут?
– Магистрат обдумывает, – сказал Мэтью, пускаясь в дальнейший путь.
– Надеюсь, что через день‑два, не больше. Я там буду, не сомневайтесь!
Мэтью не останавливался. Следующий дом – побеленный, но облезший уродливыми пятнами – казался давно заброшенным, дверь наполовину отворена, хотя окна забраны ставнями. Мэтью решил, что это может быть дом Гамильтонов, где Вайолет пережила свою страшную встречу. Еще три дома – и у следующего синие ставни. Мэтью подошел к двери и постучал.
Когда дверь открылась, за ней стояла Вайолет. Глаза ее расширились, и она попятилась, но Мэтью сказал:
– Здравствуй, Вайолет! Могу я с тобой поговорить?
– Нет, сэр, – ответила она, явно ошеломленная его появлением и вызванными этим воспоминаниями. – Я должна идти, сэр.
Она попыталась закрыть дверь у него перед носом.
– Пожалуйста! – Мэтью придержал дверь ладонью. – Только одну минутку.
– Кто там? – раздался довольно пронзительный женский голос из дома. – Кто пришел, Вайолет?
– Тот человек, который задавал мне вопросы, матушка!
Почти тут же Вайолет не слишком ласково отодвинули в сторону, и на пороге появилась женщина, почти такая же тощая и костлявая, как ее муж. Констанс Адамс была одета в домотканое коричневое платье и белый чепчик, покрытый въевшимися пятнами потрепанный передник, а в руке держала метлу. Она была старше своего мужа – лет, пожалуй, под сорок – и могла когда‑то быть красивой, если бы не длинный острый подбородок и неприкрытая злоба в светло‑голубых глазах.
– Чего вам надо? – спросила она так, будто оторвала зубами кусок мяса.
– Простите мое вторжение, – сказал Мэтью, – я хотел задать вашей дочери еще один вопрос касательно…
– Нет! – прервала она. – Вайолет достаточно отвечала на вопросы. Эта женщина – проклятие и чума на наш город, и я хочу ее смерти. А теперь убирайтесь!
Мэтью продолжал держать дверь.
– Один вопрос, – твердо сказал он. Девочка стояла у матери за спиной, готовая броситься наутек, как испуганный олень. – Вайолет мне сказала, что в доме Гамильтонов она слышала, как поет мужчина. Я ее просил подумать об этом и припомнить, что она слышала.
– Вы ее терзаете, неужто сами не видите? От этих вопросов ей больно, у нее голова раскалывается!
– Матушка? – сказала Вайолет, готовая расплакаться. – Матушка, не кричите!
– Тихо! – Женщина уперлась рукоятью метлы в грудь Мэтью. – Вайолет ночами не спит, у нее болит голова! Доктор Шилдс ничем даже помочь не может! Думать и вспоминать такие мерзости – это ее с ума сведет!
– Я понимаю ваши затруднения, но я должен…
– Ничего вы не должны, кроме как повернуться и уйти отсюда! – сказала она, почти крича. – Если бы эту ведьму предали смерти три месяца назад, город был бы в порядке, а посмотрите на него теперь! Она почти убила его, как убила преподобного и своего мужа! Как она убила Сару Дэвис и Джеймса Латропа, Джайлса Гедди и Доркас Честер и всех, кто лежит сейчас в могилах. А сейчас она пытается убить мою Вайолет, всадив ей нож в мозги! – Женщина брызгала слюной, капли блестели у нее на подбородке. Ее глаза, с самого начала дикие, теперь горели лихорадочным огнем. – Я говорила, что она – зло! Всегда говорила, но меня никто не слушал! Нет, ее даже в церковь пускали, она входила туда, эта черная ниггерша из Ада!
– Матушка! Матушка! – Вайолет разразилась слезами и закрыла ладонями уши.
– Она погубит нас всех, пока ее прикончат! – продолжала бушевать Констанс Адамс. Голос ее превратился в жуткий пронзительный визг. – Я его умоляла уехать! Видит Бог, я умоляла его, но он говорит, что мы не станем бежать! Она повредила его мозг и скоро совсем до могилы доведет!
Мэтью понял так, что она говорит о муже. Было очевидно, что эта женщина готова потерять остатки здравого рассудка. И так же очевидно было, что нет толку здесь стоять. Мэтью попятился с крыльца, а обезумевшая карга продолжала выкрикивать:
– Она убила Филиппа Бела! Задушила его кровью во сне! Я им говорила, бежать надо из этого города! Я им говорила, что она – дьявольское отродье, и Абби Гамильтон тоже это знала! Да защити нас всех Господь Бог, да спаси нас всех! Сожгите ее, ради Господа Всемогущего, сожгите ее!
Дверь захлопнулась, но Констанс Адамс продолжала завывать, как раненый зверь в ужасе западни.
Мэтью повернулся и пошел прочь, направляясь к востоку по улице Трудолюбия. Сердце у него стучало, под ложечкой свернулся тугой ком после этой встречи с сумасшедшей. Зато ему стало ясно, какой силой извращать и разрушать обладает страх. Наверное, Констанс Адамс долго балансировала на самом краю, и теперь эта ситуация подтолкнула ее в спину. Как бы там ни было, дальнейшей помощи от этой женщины или ее ребенка ждать не приходилось. Это было крайне неудачно, потому что история с поющим человеком в населенном демонами доме Гамильтонов была настолько необычной, что Мэтью чувствовал: она указывает верный азимут к истине.
Через несколько минут он снова дошел до этого дома. Ничего в нем не было такого уж пугающего, если не считать заброшенного вида, но Мэтью подумал, что сегодня он похож на безобразный кулак, схвативший и сжимающий тайну. Дом был сложен из таких же сосновых бревен, что и прочие дома, и был так же невелик – не более двух‑трех комнат, и все же этот дом отличался от других, поскольку был выбран, если верить ребенку, как место, где Сатана высказал предупреждение жителям Фаунт‑Рояла.
Мэтью решил сам осмотреть его изнутри, в частности, найти заднюю комнату, откуда слышалось пение. Дверь была достаточно широко открыта, чтобы можно было войти, и Мэтью вспомнил слова Вайолет, что, когда она сюда входила, дверь тоже была открыта. Вряд ли чья‑нибудь нога ступала сюда после пережитого ребенком, и потому, подумал Мэтью, могут найтись какие‑нибудь интересные вещественные доказательства. Может быть, свечка дьяволенка или стул, на котором сидел Сатана?
Мэтью подошел к двери – не без дрожи. При закрытых ставнях в помещении было темно, как ночью в тюрьме. На пороге его встретил сырой, зловонный и совершенно омерзительный запах. Мэтью собрал всю свою непреклонность и вошел в дом.
Первым делом он пробрался к ближайшему окну и открыл ставни. Теперь, при слабом, хотя и весьма желанном свете, храбрость его укрепилась. Он подошел к другому окну и его открыл тоже, впуская свет Божий в убежище Сатаны.
Обернувшись осмотреть комнату, в которой он находился, Мэтью быстро заметил три вещи подряд: Гамильтоны, очевидно, все увезли с собой в фургоне, поскольку от мебели не осталось ни деревяшечки, пол усеян вроде бы собачьими экскрементами, некоторые относительно свежие, а в углу лежит скелет.
Который, естественно, приковал к себе его внимание. Мэтью подошел осмотреть его внимательнее.
Это когда‑то была средних размеров собака, очевидно, старая, потому что зубы у нее прилично стерлись. Скелет лежал на правом боку на подстилке из собственной коричневой с проседью шерсти, и кости его были очищены мухами, до сих пор еще; гудящими над самой свежей кучкой экскрементов. Запах в этом углу комнаты нельзя было назвать приятным, потому что доски под мертвым животным пропитались жидкостями гниения. Мэтью подумал, сколько мог бы пролежать здесь этот труп, обгрызенный до основания жадными насекомыми.
Он вспомнил слова Мартина Адамса перед рассказом Вайолет: «Она вам расскажет, что случилось примерно три недели назад».
Чтобы труп так полностью сожрали, дохлая собака должна была пролежать в этой комнате как минимум столько, подумал он. Запах должен был быть тошнотворным. Он должен был ударить в нос прямо с порога и заметен должен был стать еще на подходе к двери. Но он не помешал Вайолет Адамс зайти в дом, и она его не заметила, даже когда была внутри.
Можно сказать, конечно, что Дьявол скрыл запах или что Вайолет была слишком сильно заворожена, чтобы морщить нос, но все же… Конечно, собака могла здесь сдохнуть две недели назад, а не три. И все же… 
Мэтью снова обратился мыслью к факту, что в комнате не было мебели. Ни кресла, ни скамьи, ничего, где мог бы сидеть Дьявол и держать на колене дьяволенка. Конечно, Сатана мог бы наколдовать кресло из воздуха, но все же…
Из задних помещений дома донесся звук.
Еле слышный, почти шепчущий шумок, но его хватило, чтобы по спине пробежала дрожь. Мэтью застыл неподвижно, во рту стало сухо. Он глядел туда, за пределы тусклого света, где властвовала тьма.
Но звук – чем бы он ни был – не повторился. Мэтью подумал, что это могла скрипнуть половица или медленно сдвинулось что‑то, ему не видное. Он ждал, сжав руки в кулаки у боков, глаза его старались проникнуть мрак. На лоб села муха, и Мэтью быстро ее смахнул.
Задняя комната. Та, откуда ребенок слышал пение.
Мэтью объял ужас при мысли, что там может прятаться – там, где ему не видно. Или не прятаться – таиться, поджидая его. Но помоги ему Бог – он пришел сюда узнать правду, а стало быть, обязан войти в ту темную комнату. Потому что – кто туда войдет, если не войдет он?
И все равно ноги приросли к месту. Он огляделся в поисках какого‑нибудь оружия – любого оружия, – но ничего не обнаружил. Нет, не совсем так: среди золы в очаге он нашел два предмета, оставленные Гамильтонами: разбитую глиняную кружку и небольшой чугунный котелок. Мэтью взял котелок, настолько давно служивший, что дно у него обгорело дочерна, и снова уставился в собравшуюся тьму.
Он бы два зуба отдал сейчас за саблю и фонарь, но котелок хотя бы достаточно увесист, чтобы нанести им удар, если надо будет. Он только от души надеялся, что не будет надо.
И вот настало испытание его мужества. Идти иль не идти – вот в чем вопрос. Если он сейчас сдрейфит, не будет ли это признанием, что действительно Дьявол может ожидать его в дальней комнате? И слышал ли он вообще шум, или это его разгоряченное воображение?
Конечно, это могла быть крыса. Да, крыса. Крыса – только и всего.
Мэтью шагнул в сторону темноты и остановился, прислушиваясь. Не было иных звуков, кроме шума собственного сердца. Еще шаг, потом еще один. Теперь уже можно было разглядеть дверной проем, за которым могла оказаться бездонная яма.
Медленно‑медленно Мэтью подбирался к комнате и вздрагивал, когда под тяжестью его тела скрипела половица. Он заглянул внутрь – все чувства настороже на случай любого намека на движение или угрозы нападения призрачного дьявола. В темноте появилась еле заметная щелка дневного света: стык ставней.
И снова мужество его поколебалось. Увидеть комнату, через которую ему надо пройти и отпереть ставни. И раньше, чем он до них доберется, холодная рука может схватить его за горло.
«Но это просто смешно!» – подумал он. Само его колебание придает вес мнению – с его точки зрения, абсурдному! – что Сатана действительно побывал в этом доме и до сих пор может таиться здесь во тьме. И чем дольше он торчит на пороге, тем больше когтей и зубов обнажает Сатана. Ничего другого не остается, как войти в эту комнату, подойти прямо к ставням и распахнуть их.
И, конечно, при этом крепко держать чугунный котелок.
Мэтью набрал воздуху в грудь, сколько мог выдержать – аромат был совершенно не благоуханным. Потом он сжал зубы и шагнул в комнату.
И темнота поглотила его. По хребту поползли мурашки, но Мэтью прошел десять футов до противоположной стены, нащупал щеколду ставней и сбросил ее быстрым – можно сказать, лихорадочно быстрым – движением. Открылись ставни, благословенный свет хлынул внутрь, и никогда в жизни Мэтью так не радовался полному небу серых мерзких туч.
В этот миг облегчения позади раздался стон. Он нарастал – громче, сильнее – и Мэтью чуть не кувыркнулся из окна наружу. От голоса мстительного демона он готов был выпрыгнуть из собственных башмаков. Мэтью резко обернулся – лицо его превратилось в маску ужаса, занесенная рука с котелком готова была нанести отчаянный удар по рогатому черепу.
Трудно сказать, кто из них испугался больше – вытаращившийся юноша или вытаращившаяся дворняга, забившаяся в угол. Но определенно у Мэтью страх прошел раньше, когда он увидел на полу шесть щенят, присосавшихся к разбухшим сосцам матери. Он нервно и сдавленно рассмеялся, хотя поджавшимся тестикулам еще предстояло опуститься туда, где им надлежит быть.
Сука дрожала, но рычала и скалилась, а потому Мэтью решил, что разумно будет удалиться. Он оглядел комнату, в которой ничего не было, кроме собачьей семьи, ее экскрементов и пары растерзанных куриных трупов. Опустив котелок, Мэтью отступал к двери, когда вдруг появился хозяин дома.
Это был один из тех псов, что копались на улице во внутренностях дохлой свиньи. Он явился с окровавленной пастью, неся в зубах что‑то темно‑красное и капающее. Как только сверкающие глаза увидели Мэтью, пес бросил кровавую добычу и припал к земле в атакующей позе. Хриплое рычание предупредило, что Мэтью нарушил границы территории, по которой разрешалось ходить людям в Фаунт‑Рояле. Зверь собирался вцепиться ему в горло – сомнений не оставалось. Мэтью не стал терять времени на раздумье – он метнул котелок на пол перед собакой, отчего она отпрыгнула и разразилась негодующим лаем, а тогда тут же бросился к ближайшему окну, перелез через подоконник и спрыгнул наружу.
Встав на ноги, он сразу же припустил на восток. Оглянулся, но пес его не преследовал. Мэтью не сбавлял хода, пока дом Гамильтонов не остался далеко позади, и только тогда остановился осмотреть поцарапанную голень и несколько заноз в ладони. Если не считать этого, он выбрался из своей авантюры невредимым.
Продолжая идти к перекрестку, он подумал, что бы это все могло значить. Наверное, собаки принадлежали Гамильтонам и были брошены несколько месяцев назад, или же их оставили другие уехавшие семьи. Вопрос был в другом: давно ли они там живут? Есть уже три недели или еще нет? И можно ли предположить, что они были в доме, когда туда вошла Вайолет Адамс?
Если она туда входила. Там не было кресла. Не было свечи или даже огарка. Бидвелл и Исход Иерусалим сказали бы, что вещи эти были призрачными и, конечно, исчезли вместе с демонами, но Мэтью надо было их увидеть, чтобы поверить, что они вообще там были. А скелет собаки? Разлагающийся труп должен был наполнить комнату омерзительной вонью, но Вайолет не заметила ее и не побоялась войти в дом. Мэтью сильно сомневался, чтобы он сам вошел в брошенный дом, из дверей которого разит смертью, кто бы его ни звал. Поэтому: что же вызвало такое свидетельство ребенка?
Была она там или нет? Самое странное во всем этом было то, что – насколько он мог судить – Вайолет, как и Бакнер с Гарриком, не лгала. Она горячо – и со страхом – верила в истинность своих слов. Это была ее правда, как и слова Гаррика и Бакнера были правдой для них, но… была ли это полная и действительная правда?
Но что же это за правда такая, которая может быть одновременно и правдой, и ложью?
Мэтью чувствовал, что вступает на философскую почву, достойную глубокого размышления и обсуждения, но не слишком полезную для дела Рэйчел. Он собирался было спросить дорогу к лазарету доктора Шилдса, чтобы лучше понять суть болезни магистрата, но почему‑то не стал подходить к человеку, чинившему колесо фургона, и не подошел к следующим двоим, которые стояли и курили, ведя разговор. Может быть, ему не хотелось отвечать на вопросы о здоровье магистрата или судьбе ведьмы, но, как бы там ни было, он свернул с Трудолюбия на улицу Истины, и оказалось, что он идет в направлении, которое ему уже знакомо: к тюрьме.
Дверь все еще не была заперта. Вид позорного столба нежных воспоминаний у него не вызвал, но Мэтью понял – хотя очень не хотел бы признаться в этом кому бы то ни было, в особенности Бидвеллу или магистрату, – что ему не хватает Рэйчел. Почему? Он задал себе этот вопрос, стоя возле двери.
Потому что он ей нужен. Суть в этом.
Он вошел внутрь. Фонарь горел, и люк в крыше был открыт стараниями мистера Грина, так что мрак несколько отступил. Увидев, кто ее посетитель, Рэйчел встала со скамьи и сдвинула с лица капюшон. Она позволила себе улыбку, которую смогла изобразить – настолько слабую, что вряд ли стоила усилий, – и подошла к решетке навстречу Мэтью.
Он приблизился к ее камере. Но не знал, что сказать, как объяснить свое возвращение. И потому испытал облегчение, когда Рэйчел заговорила первой.
– Я слышала удары плети. Как вы?
– Ничего.
– Судя по звуку, должно было быть больно.
Почему‑то вдруг он очень засмущался в ее обществе. Не знал, глядеть в пол или в глаза Рэйчел, отражавшие свет лампы и блестевшие, как золотые монеты. Хотя улыбка ее и была слабой, но глаза смотрели с той же недюжинной силой, и Мэтью ощутил, будто она смотрит сквозь оболочку из костей и мяса, в защищенные глубины его души. Он неловко переступил с ноги на ногу. Он знал, что она может там увидеть – его собственное желание быть нужным, которое всегда присутствовало в его отношениях с магистратом, но теперь стало ярким и жарким огнем. Наверное, потому, что он видел ее обнаженной, подумал Мэтью. Не физически раздетой, но когда она открыла ему свою душу и потянулась к его руке через решетку в поисках утешения.
Он понял, что он сам – единственная ее надежда. Любая помощь, любое утешение, которое осталось ей в эти короткие дни, будут исходить только от него. Как может он изгнать ее из своего ума и души? Вудворд тоже в серьезнейшей нужде, но он на попечении доктора Шилдса. А женщина – эта красивая, трагическая женщина, стоящая перед ним, – ни на кого не может на всей земле рассчитывать, кроме как на него.
– Грин уже приносил вам еду? – спросил он.
– Я только что ее доела.
– Вам не нужно свежей воды? Я могу принести.
– Нет, – сказала она, – воды хватает. Но все равно спасибо.
Мэтью оглядел грязный сарай.
– Здесь надо вымести и постелить свежей соломы. Это ужасно, что вам приходится терпеть такую грязь.
– Я думаю, сейчас слишком позднее время для этого, – ответила она. – Могу я вас спросить, как подвигаются размышления магистрата?
– Он еще не сказал своего слова.
– Я знаю, что не будет другого решения, кроме виновности, – сказала она. – Слишком сильны свидетельства против меня, особенно после слов девочки. И я знаю, что не помогла себе, разорвав Библию, но я просто вышла из себя. Так что… Бидвелл скоро получит свой костер для ведьмы. – В голосе слышалось страдание, но подбородок Рэйчел гордо подняла. – Когда наступит время, я буду готова. Я приготовлюсь. Когда меня выведут отсюда, я буду рада, зная, что хотя меня изгнали с земли, но примут на Небесах.
Мэтью попытался возразить против этого отчаяния, но слова изменили ему.
– Я очень, очень устала, – сказала Рэйчел тихо. Она прижала пальцы ко лбу и закрыла глаза. – Я буду готова вылететь из этой клетки. Я любила моего мужа. Но я так долго была одинокой… что смерть станет избавлением. – Глаза ее открылись. – Вы будете присутствовать?
Мэтью понял, о чем она.
– Нет.
– Меня похоронят рядом с мужем? Или в другом месте?
Не было смысла говорить что‑нибудь, кроме правды.
– Наверное, за пределами города.
– Я тоже так думала. А мне не отрубят голову? В смысле… когда я сгорю, над моим телом будут глумиться?
– Нет.
Он не допустит, чтобы даже палец отрезали, чтобы потом показывать за два пенса в таверне Ван‑Ганди. Конечно, на то, что может сделать с ее скелетом какой‑нибудь грабитель могил, когда они с Вудвордом уедут, он повлиять не может и не хочет об этом думать.
Озабоченное выражение лица Рэйчел сказало Мэтью, что ей тоже пришла в голову эта мысль, но она не произнесла этих слов вслух. Вместо этого она сказала:
– Я об одном только жалею: что убийца Дэниела и преподобного Гроува никогда не предстанет перед судом. Это же несправедливо?
– Конечно, несправедливо.
– Но мне тогда ведь будет все равно? – Она посмотрела сквозь люк на серое небо. – Я думала – надеялась – умереть в старости, в своей постели. И никогда даже не представляла себе, что могу закончить жизнь вот так, и мне даже будет отказано в праве лежать возле моего мужа! И это ведь тоже несправедливо?
Выдохнув эти слова, она наконец опустила глаза, и губы сжались в тугую линию.
Открылась дверь тюрьмы, и Рэйчел, увидев вошедшего, тут же отступила от решетки.
– Ха‑ха! – Исход Иерусалим наклонил голову набок, хитро улыбаясь. – Что зрим мы в юдоли сей?
Мэтью обернулся к нему лицом:
– А можно спросить, зачем вы сюда явились?
– Что бы ни творил я, куда бы ни шествовал, к ответу звать меня может лишь Господь мой. – Иерусалим, в черной треуголке и в черном сюртуке, подошел на расстояние вытянутой руки Мэтью. – И я готов ручаться, что дело, тебя сюда приведшее, отнюдь не столь святое, как мое.
– Ваше присутствие здесь нежелательно, сэр.
– В этом нет у меня сомнений. Но говорить я пришел с ворожеей, не с ее ручным петухом.
Мэтью почувствовал, как краска бросилась ему в лицо.
– Я не думаю, что мадам Ховарт желает что‑нибудь вам сказать.
– Могла бы пожелать, ибо без моего споспешествования язык ее замолчит навеки. – Следующую фразу проповедник обратил к Рэйчел: – Ворожея Ховарт, песок в твоих часах почти истек. И ведомо мне, что выбрано уже древо, из коего вырежут столб для твоего костра. Уже сейчас острят секиры. От всей души надеюсь, что ты дала себе труд поразмыслить над предложением, кое сделал я тебе в мой прошлый раз.
– Каким? Стать вашей бродячей шлюхой? – резко спросила Рэйчел.
– Стать моей странствующей ученицей, – ответил он так гладко и небрежно, что Мэтью предположил: он так часто предлагал этот вариант, что это стало его второй натурой. Или первой, быть может. – И спутницей в изученье и в молитве.
– В изученье греха и в молитве, что вы найдете другую женщину, которую выкупите из тюрьмы? – От выражения чистейшего омерзения на лице Рэйчел могло бы свернуться целое ведро молока. – Уж лучше целовать пламя.
– Твое желание станет явью, – сказал Иерусалим. – И темная краса твоя сгорит на черепе твоем и сокрушена будет стопою Божьей, и там, где будешь лежать ты, придут звери полевые и самые кости твои восхитят.
Гнев закипал в душе Мэтью приливной волной.
– Я предлагаю вам уйти.
– Юнец, здесь место общедоступное, и не меньше прав у меня здесь быть, чем их имеешь ты. – Он сощурился. – По меньшей мере я вошел в сие место скорби, дабы принести ворожее спасение, не ради ее порочной благосклонности.
– Мы с мадам Ховарт оба отлично видим вашу цель.
– А, так ты воедино с ворожеей теперь? О, я знал, что сие сбудется, лишь времени несколько минует! – Он поднял правую руку и стал рассматривать ногти. – Деяния ворожей я зрел и ранее. И зрел, как они обещают юношам все радости плоти. Скажи мне, юноша: с какого края предложила она тебе седлать ее? С полночи или с полудня?
Мэтью замахнулся. Это произошло так быстро, что он едва сам понимал, что делает, но кровь ревела в ушах, правый кулак взметнулся и с хрустом попал в выступающую челюсть проповедника. Иерусалим откачнулся на два шага, но удержался на ногах. Он заморгал, потрогал нижнюю губу, размазал красное пятно по пальцам. Однако вместо уязвленного и гневного поведения, какого ожидал от него Мэтью, он лишь улыбнулся, но улыбнулся злобно и победительно.
– Ты уязвил меня, юнец. И все же первая кровь за мной.
– Мне полагалось бы извиниться, но я не стану.
Мэтью потер ноющие костяшки.
– О нет, не надобны мне извинения от тебя, юнец! Твои действия вопиют, и потому о них следует уведомить господина твоего.
– Это пожалуйста. Магистрат доверяет моим суждениям.
– Воистину? – Улыбка Иерусалима стала шире. Он лизнул разбитую губу. – И что же речет Вудворд, когда ведомо ему станет, что его клерк был застигнут за тайным разговором с ворожеей и что реченный клерк настолько забылся, что нанес удар посланцу самого Господа? Вот зри! Вот кровь, свидетельствующая о правде моих слов!
– Рассказывайте тогда что хотите.
Мэтью изобразил равнодушие, хотя знал, что магистрату эта история вряд ли слишком понравится.
– Если праведный христианский юноша падет жертвою ков ворожеи, кто ведает, каков может стать исход? Быть может, ты разделишь с нею огонь, и блудите тогда в Аду вечным порочным наслаждением!
– Вон отсюда! – заорал Мэтью. – Вон, или, клянусь Богом, я снова вас ударю!
– Он также богохульник! – хрипло вскрикнул Иерусалим. – Горестный день будет сей для тебя, и в том я тебя заверяю. – Взгляд его отвернулся к Рэйчел. – Тогда гори, ворожея! – Голос на полную силу перекатывался под потолком и потрясал стены. – Спасение предлагал я тебе, но ты отшвырнула последнюю надежду на жизнь благочестивую! Да будешь ты гореть и в последнем дыхании своем призовешь ты меня, но будешь ты…
Рэйчел нагнулась к полу.
– В сторону! – сказала она Мэтью, который увидел, что она подняла, и потому убрался с пути грядущего потопа.
– …звать вотще, ибо не приидет Исход Иерусалим… Ууууу! – заревел он, когда Рэйчел плеснула ему сквозь решетку содержимое ведра для отходов, и Иерусалим, хотя и отшатнулся как можно дальше, не избежал встречи святого с грешным. В общем, ему досталось немного, но башмаки его искупались как следует.
Мэтью не смог сдержаться – он разразился таким хохотом при виде извивающегося проповедника, что навлек на себя самые черные пожелания Иерусалима.
– Да будь ты проклят, мелкая сволочь! – Забавно, как ведро мочи сразу выбило из человека весь его высокий штиль. – Я призову на ваши дурные головы гром небесный, и вам крышка!
– Призывайте, – ответила Рэйчел. – Только где‑нибудь в другом месте!
Мэтью все еще лыбился. Потом в бегающих глазках Иерусалима он заметил выражение, описать которое можно только как ужас. В этот момент он понял, что выставить смешным – самая острая шпага, которой можно проколоть разбухшую гордыню проповедника. Поэтому Иерусалим развернулся и бросился прочь из тюрьмы, как кот, которому хвост подпалили.
Рэйчел отшвырнула пустое ведро и поглядела на мокрый пол.
– Мистер Грин найдет несколько учтивых слов по этому поводу.
Улыбка Мэтью погасла, как и радость, на краткий миг осветившая его душу.
– Я расскажу магистрату, что здесь случилось.
– Иерусалим там будет раньше вас. – Она опустилась на скамью. – Вам придется иметь какое‑то объяснение.
– Я это учту.
– Магистрат не поймет, зачем вы сюда приходили. Я тоже это не до конца понимаю.
– Я хотел вас видеть, – сказал он, не успев подумать.
– Зачем? Ведь ваше дело здесь окончено?
– Окончено дело магистрата Вудворда, – поправил он. – Я намереваюсь продолжить разгадывание этой головоломки.
– Понимаю. Этим я для вас стала? Головоломкой, над которой надо работать?
– Не только.
Рэйчел смотрела на него, но какое‑то время ничего не говорила. Потом тихим голосом сказала:
– Я стала вам не безразлична?
– Да. – Ему пришлось проглотить слюну. – Я хотел сказать, ваше положение.
– Я не говорю сейчас о своем положении, Мэтью. Я спрашиваю: я вас интересую?
Он не знал, что сказать, поэтому промолчал. Рэйчел вздохнула и опустила глаза.
– Я польщена, – сказала она. – Честно. Вы талантливый и добрый молодой человек. Но… вам двадцать, а мне двадцать шесть; я на шесть лет вас старше. Сердце у меня состарилось, Мэтью. Вы можете это понять?
И снова слова изменили ему. Никогда в жизни не ощущал он такого смущения, робости – совершенно незнакомое состояние, будто все его самообладание растаяло, как масло на сковородке. Он бы предпочел еще три удара плетью, чем вот это положение идиота.
– Как я сказала, я буду готова умереть, когда наступит мой час, – продолжала Рэйчел. – Он наступит скоро, я это знаю. Я благодарна вам за вашу помощь и заботу… но прошу вас, не делайте мою смерть еще труднее, чем она должна быть. – Она села, сцепив руки на коленях, а потом подняла голову. – Как здоровье магистрата?
Мэтью заставил себя заговорить.
– Не очень хорошо. Я шел сейчас к доктору Шилдсу. Как пройти отсюда к лазарету?
– Он на улице Гармонии, по направлению к воротам.
Мэтью знал, что пора уходить. Кажется, его присутствие только усиливало мрачность Рэйчел.
– Я не сдамся, – пообещал он.
– В чем не сдадитесь?
– В попытках найти ответ. К головоломке. Я не сдамся, потому что… – Он пожал плечами. – Потому что не могу.
– Спасибо, – ответила она. – Я думаю, если вы когда‑нибудь найдете ответ, это будет слишком поздно, чтобы меня спасти, и все равно спасибо вам.
Он пошел к двери и там почувствовал, что должен еще раз оглянуться на Рэйчел. Он видел, что она снова надвинула клобук на лицо, будто чтобы оградиться как можно лучше от этого предательского мира.
– До свидания, – сказал он. Ответа не последовало.
Он вышел из тюрьмы, но не мог избавиться от навязчивого ощущения, что какая‑то его часть за ним не пошла.

Глава 22

Миссис Неттльз поймала Мэтью на лестнице, когда он возвращался от доктора Шилдса.
– Магистрат просил, чтобы вы к нему зашли как только придете. Должна вам сказать, что там у него проповедник, и он здорово орет.
– Я этого ждал. Спасибо. – Мэтью собрался перед тем, что ему предстояло, и стал подниматься по ступеням.
– Да, сэр! – окликнула его миссис Неттльз, когда он уже прошел более полпути. – Я вспомнила одну вещь, которая будет вам интересна. Насчет преподобного Гроува.
– Расскажите, – попросил Мэтью.
– Это вот… когда вы спрашивали, были ли враги у преподобного, я сказала, что никого такого не знаю. Но малость подумала и вспомнила один странный случай – где‑то дня за три‑четыре до того, как его убили.
– Что за случай?
– Он пришел обедать, – сказала она. – Какой‑то у него был деловой разговор с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном насчет церкви, так что жена его осталась дома. Я помню, они тут разговаривали в гостиной, где камин горел. – Она кивнула в сторону той комнаты. – Мистер Бидвелл вышел из кареты с мистером Уинстоном. Я зашла спросить преподобного, не налить ли ему еще, но он сказал, что не надо. Я повернулась уходить, и тут он говорит: «Миссис Неттльз? Как бы вы поступили, если бы знали кое‑что и рассказать это было бы правильно, но ни к чему хорошему не привело бы?» Вот это он сказал.
– А вы спросили, что он имеет в виду?
– Нет, сэр, это было бы невежливо. Я ему сказала, что кто я такая, чтобы давать советы служителю Бога, но все зависит от того, что именно он знает.
– И что ответил преподобный?
– Он просто так сидел, глядел в огонь. Я снова пошла к выходу, в кухню, и тут услышала, как он сказал: «Не знает латыни». Больше ничего не говорил, да и это сказал так тихо, что я едва расслышала. Я его переспросила «Сэр?», потому что не поняла, что он хочет сказать. Он не ответил, просто сидел тут, смотрел в огонь и думал.
– Гм… – хмыкнул Мэтью. – Вы уверены, что он сказал именно эти слова, не какие‑нибудь другие?
– Я услышала только «Не знает латыни». По крайней мере так мне показалось. Тут вошел мистер Бидвелл, и я пошла по своим делам.
– И вы говорите, что через три или четыре дня преподобный Гроув был убит?
– Да, сэр. Его нашла жена, он лежал на полу в церкви. – Она нахмурилась. – Как вы думаете, что он хотел сказать?
– Понятия не имею, – сознался Мэтью, – но вопрос, который он задал вам, означает, что желавший ему зла имел физическую, а не призрачную природу. Очень мне хотелось бы выяснить, что же ему такое могло быть известно. А можно спросить, почему вы раньше этого не говорили?
– Забыла, только сегодня вспомнила. Преподобный уж по своему положению знал многое и про многих, – сказала она. – Но я вам говорила, врагов у него не было.
– Очевидно, были, – поправил ее Мэтью. – Только это был кто‑то, носивший личину друга.
– Да, сэр, я так полагаю.
– Спасибо, что рассказали. – Мэтью решил запомнить это на будущее и вернуться, когда настанет время. Сейчас ему предстояла встреча с магистратом. – Пойду‑ка я.
И он с мрачным видом зашагал по лестнице вверх.
Он довольно долго беседовал с доктором Шилдсом о состоянии магистрата и был информирован, что, хотя болезнь серьезная, она вполне под контролем. Доктор сообщил, что понадобится еще кровопускание и будут моменты, когда магистрату будет становиться лучше, а потом хуже, до того, как наступит истинное улучшение. Но, сказал доктор Шилдс, путь выздоровления всегда нелегок, особенно для такой болезни, как эта прибрежная лихорадка. Магистрат – человек крепкий и в остальном в добром здоровье, так что нет причин, почему он не должен среагировать на кровопускание и не выйти из болезни за неделю или две.
Мэтью поднял руку и осторожно постучал в дверь магистрата.
– Кто там? – донесся голос: усталый и хриплый, но вполне работоспособный.
– Это я, сэр.
Наступило многозначительное молчание. Затем последовал ответ:
– Войди.
Мэтью вошел. Вудворд все еще лежал в постели, опираясь спиной на две подушки. Коробка с документами стояла рядом с ним, россыпь бумаг лежала на одеяле на коленях. На прикроватном столике горели три свечи. Магистрат не поднял глаз от чтения.
– Закрой дверь, будь добр, – сказал он, и Мэтью исполнил.
Вудворд какое‑то время подержал своего клерка стоя. Горло его терзала боль, ноздри распухли, голова разламывалась, и его трясла адская смесь жара и холода, так что рассказ Исхода Иерусалима о поступке Мэтью никак не способствовал успокоению или улучшению настроения. Однако Вудворд держал себя в руках и продолжал читать, не желая демонстрировать ни крупицы гнева.
– Сэр? – начал Мэтью. – Я знаю, что к вам заходил…
– Я занят, – перебил Вудворд. – Дай мне дочитать страницу.
– Да, сэр.
Мэтью уставился в пол, сцепив руки за спиной. Наконец он услышал, как магистрат отложил документ и прокашлялся, что было болезненно трудно.
– Как обычно, – начал Вудворд, – ты прекрасно поработал. Документы безупречны.
– Спасибо.
– Я должен закончить чтение сегодня. Самое позднее – завтра утром. Как я буду рад уехать наконец отсюда! – Вудворд поднял руку и помассировал чувствительное горло. Зеркало для бритья показывало ему, каким он стал – с серым лицом, темными впадинами под глазами, испарина лихорадки на лбу и на щеках. Он также ощущал крайнюю усталость как из‑за приступов болезни, так и из‑за кровопусканий, и единственное, чего ему по‑настоящему хотелось, – это лечь в кровать и заснуть. – Я уверен, что ты тоже будешь рад?
Ловушка. И такая очевидная, что даже вряд ли стоит от нее уклоняться.
– Я буду рад, когда свершится правосудие, сэр.
– Ну, правосудие уже почти свершилось. Я завтра же вынесу приговор.
– Простите, – сказал Мэтью, – но обычно вы не менее двух дней проводите за просмотром документов.
– Это правило вырезано на мраморе? Нет, мне вряд ли надо читать эти бумаги.
– И совершенно не важно, что у меня сильное – очень сильное – чувство, что Рэйчел Ховарт – не ведьма и не убийца?
– Свидетельства, Мэтью. – Вудворд похлопал по рассыпанным бумагам. – Свидетельства, вот они. Ты их слышал, ты их записывал. Вон на комоде – куклы. Скажи мне, какие доказательства опровергают свидетельские показания? – Мэтью молчал. – Таковых не имеется, – сказал Вудворд. – Твое мнение, и только твое мнение.
– Но вы согласны, что некоторые свидетельства сомнительны?
– Я счел свидетелей достойными доверия. Как ты объяснишь, что в их показаниях есть общие моменты?
– Не знаю.
Вудворд сглотнул слюну и вздрогнул от боли. Но он должен был говорить, пока в его голосе сохранялась хоть минимальная сила.
– Ты знаешь, как и я, что будет наилучшим для этого города. Меня это не радует. Но это необходимо сделать.
– Вы мне не позволите задать еще несколько вопросов, сэр? Я думаю, что Вайолет Адамс могла бы…
– Нет, – прозвучало твердое решение. – Оставь в покое этого ребенка. И я хочу, чтобы с этой минуты ты больше не подходил к тюрьме.
Мэтью набрал в грудь воздуху.
– Я считаю, что имею право ходить, куда мне хочется, сэр. – Он увидел, как в глазах Вудворда, несмотря на тяжелую болезнь, вспыхнул огонь. – Если вы основываете ваши ограничения на рассказе Исхода Иерусалима, я должен вас уведомить, что у проповедника есть грязные планы относительно мадам Ховарт. Он хочет, чтобы она созналась и предалась на ваше милосердие, а тогда он выступит и поручится за ее вновь обретенную христианскую душу. Его цель – сделать из нее свою странствующую шлюху.
Вудворд заговорил, но голос его пресекся, и ему пришлось сделать еще одну попытку.
– Мне плевать на Исхода Иерусалима! Конечно, он негодяй, я это знал с первой минуты, как его увидел. Меня беспокоит твоя душа.
– Моя душа отлично защищена, – ответил Мэтью.
– Нет, правда? – Вудворд поднял глаза к потолку, собираясь с мыслями. – Мэтью, – сказал он, – я за тебя боюсь. Эта женщина… она может тебе повредить, если захочет.
– Я в состоянии о себе позаботиться.
В ответ на это Вудворд не мог не засмеяться, хотя боль в горле была адская.
– Знаменитые слова, слышанные миллионами отцов от миллионов сыновей!
– Я не ваш сын, – сказал Мэтью, гоняя желваки на скулах. – Вы не мой отец. У нас профессиональные взаимоотношения, сэр, и не более того.
Вудворд не ответил – просто закрыл глаза и опустил голову на подушки. Дышал он медленно и ровно, хотя и несколько затрудненно. Потом открыл глаза и посмотрел на Мэтью.
– Пришло время, – сказал он.
– Простите, сэр?
– Пришло, – повторил Вудворд, – время. Рассказать тебе… то, что надо было, наверное, раньше. Сядь, если хочешь.
Он кивнул в сторону стоящего у кровати кресла, и Мэтью сел.
– С чего начать? – Вопрос был обращен магистратом к самому себе. – Конечно, с начала. Когда я был преуспевающим поверенным, я жил в Лондоне с женой, ее звали Энн. У нас был очень милый дом. С садом на заднем дворе, с фонтаном. – Он едва заметно улыбнулся Мэтью, и улыбка тут же погасла. – Мы были женаты уже два года, когда у нас родился сын, названный Томасом в честь моего отца.
– Сын? – удивился Мэтью.
– Да. Очень хороший мальчик. Очень умный, очень… серьезный, я бы сказал. Он любил, когда я читал ему, и любил, когда мать ему пела. – Вудворд мысленно услышал мелодичное сопрано женщины, увидел игру теней на зеленых итальянских плитах фонтана. – Это были лучшие дни моей жизни, – сказал он настолько мягко, насколько позволил измученный голос. – На пятую годовщину нашей свадьбы я подарил Энн музыкальную шкатулку, а она мне – шитый золотом камзол. Помню, как я развернул обертку. Мне подумалось, помнится, что ни один человек на земле никогда не был так счастлив. Так обласкан жизнью. Такова была она, моя жизнь: со мной были мои любимые, мой дом, имущество, карьера. Я полностью вкушал сладкий плод жизни, я был богат. В столь многих отношениях богат.
Мэтью ничего не сказал, но ему стала понятнее боль магистрата из‑за оставленного в руках Шоукомба предмета одежды.
– Через четыре года, – снова заговорил Вудворд, болезненно сглотнув, – Энн и мои партнеры уговорили меня стать соискателем мантии. Я сдал необходимые экзамены… стал помощником судьи. В свое время мне сообщили, что при ближайших назначениях я буду повышен. – Он с трудом сделал вдох и медленно выдохнул. – Долго ждать не пришлось. В то лето пришла чума, и открылось много вакансий.
Вудворд замолчал, прислушиваясь к шепоту призрачных воспоминаний.
– Чума, – сказал он, глядя в никуда. – Лето кончилось. Настала мокрая противная осень, а чума осталась. Она начиналась с нарывов на коже, потом следовали припадки и мучительная агония. Мой лучший друг умер на моих глазах в сентябре. Он высох из крепкого атлета в хнычущий скелет всего за две недели. А потом… как‑то утром, в октябре… раздался крик горничной из спальни Томаса. Я влетел туда. Уже зная. И боясь того, что увижу.
Голос его упал до едва слышного шепота, и горло горело адским огнем, но он чувствовал, что обязан говорить.
– Томасу было двенадцать. Чума не считалась ни с возрастом, ни с общественным положением, ни с богатством… ни с чем. Она обрушилась на Томаса… будто решив уничтожить не только его, но и его мать, и меня. Все, что могли доктора, – успокаивать его опиумом. Но опиума было мало, чтобы Томас не страдал. Куда как мало.
Ему пришлось сглотнуть еще раз и ощутить, как слизь воспаления ползет вниз по горлу.
– Не дать ли вам чего‑нибудь попить? – спросил Мэтью, вставая.
– Нет. Сядь. Я должен говорить, пока еще могу. – Он подождал, пока Мэтью усядется. – Томас боролся с болезнью, – сказал магистрат. – Но… победить, конечно, не мог. У него так воспалилась кожа, что он повернуться не мог в постели. Однажды… во время припадка… его так били судороги, что кожа… кожа с мясом стала сползать со спины, как мокрая кора с гнилого дерева. И повсюду была кровь, и чумной гной, и запах… этот запах… омерзительная вонь смерти.
– Сэр, – начал Мэтью, – не надо…
Вудворд поднял руку:
– Будь добр меня выслушать. Томас жил еще десять дней после того, как заболел. Нет, «жил» – неточное слово. Мучился. Эти дни и ночи слились для всех нас в один неразличимый ужас. Его рвало потоками крови. Глаза опухли и закрылись от плача, и он лежал в грязи, потому что нам никто не помогал, а мы… мы не успевали стирать простыни. В последний день… его скрутили безудержные судороги. Он так вцепился в прутья кровати, тело выгибалось дугой, и вся кровать подпрыгивала, тряслась, как какая‑то демонская игрушка. Я помню его лицо в тот последний час. Лицо.
Вудворд зажмурился, на щеках заблестела испарина, и Мэтью трудно было на него смотреть – таким страшным казалось это зрелище запертого в душе горя.
– Боже мой, лицо! – прохрипел магистрат. Глаза его открылись, и Мэтью увидел, что они покраснели от мучительного воспоминания. – Чума… сожрала почти все его лицо. К концу он… даже не был похож на человека. И он умирал… его трясли припадки… он изо всех оставшихся сил цеплялся за прутья кровати. Я видел, как пальцы сжимаются… сильнее и сильнее… и он смотрел на меня. – Вудворд кивнул, отмечая этот момент. – Говорить он не мог, но я видел, видел, что он задает мне вопрос, будто я – сам Господь Всемогущий. И он спрашивал: «За что?» И на этот вопрос – непостижимый, недоступный вопрос – я был нем. Не прошло и десяти минут… как он испустил стон и покинул нас наконец. А у меня такие были на него планы. Такие планы. И я любил его – любил сильнее, чем сам думал. Его смерть… и этот ужас, как он умирал… не могли не отравить остаток наших дней, – выговорил Вудворд. – Энн всегда была хрупкой… а теперь ее рассудок слегка помутился. Дух ее потемнел, и мой тоже. Она обернулась против меня. Она не могла больше жить в этом доме, у нее начались припадки ярости. Я думаю… она так отчаялась, так гневалась на Бога… что жизнь ее свелась к животным побуждениям. – Он снова глотнул. – Она начала пить. Ее стали замечать в недостойных местах… с недостойными людьми. Я пытался до нее достучаться, прибегнуть с нею вместе к церкви, но становилось только хуже. Наверное… ей нужно было кого‑то на этой земле ненавидеть так же, как она ненавидела Бога. В конце концов она ушла из дома. Мне говорили, что ее видели пьяной в определенном районе города, и с ней был мужчина дурной репутации. Стала страдать моя карьера. Пошли слухи, что я тоже пью – что иногда бывало правдой – и что я беру взятки. Что никогда правдой не было. Но удобная ложь для тех лиц, что желали мне вреда. Напомнили о себе долги – как поступают они всегда с человеком в трудном положении. Я продал почти все, что у меня было. Дом, сад, фонтан, кровать, на которой умер Томас… все равно я на все это смотреть не мог.
– Но вы сохранили камзол, – сказал Мэтью.
– Да… потому что… не знаю почему. Или знаю. Это был единственный предмет из моего прошлого… оставшийся чистым и незапятнанным. Это было… дыхание вчерашнего дня, когда мир еще благоухал.
– Простите, – сказал Мэтью. – Я понятия не имел.
– Откуда же тебе было знать? Со временем… мне стало доставаться меньше дел. Должен сказать, что во многом я сам был виноват в этой немилости, ибо позволял брату Рому составлять мне компанию на судейской скамье. И я решил… раз мое будущее в Лондоне темно, попытаться сделать его светлее в колониях. Но перед отъездом… я попытался найти Энн. Я слыхал, что она прибилась к компании женщин того же класса, которые пережили смерть мужей во время чумы и потому стали… подстилками и торговками телом по необходимости. К тому времени она стала… я бы не узнал ее. И она сама себя не узнала бы. – Вудворд с трудом вздохнул. – Наверное, этого она и хотела – забыть себя, а вместе с собой – прошлое. – Он смотрел мимо Мэтью, в непредставимую даль. – Мне кажется, я видел ее. В толпе в порту. Не был уверен. И не хотел. Я ушел. Потом я сел на корабль… и в Новый Свет.
Вудворд откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Сглотнув гной, он попытался прочистить горло, но безуспешно. У него уже почти пропал голос, но он заставлял себя говорить, потому что страшно боялся за душу Мэтью и хотел, чтобы юноша все это понял.
– Представь себе мое изумление… когда я обнаружил, что Манхэттен не вымощен золотом. Оказалось, что Новый Свет… не так уж отличается от Старого. Те же страсти и те же преступления. Те же грехи и те же негодяи. Только здесь… куда больше возможностей для греха… и куда больше места, где его совершать. Бог один знает, что принесет следующий век.
– Я об этом говорил с Гудом, – сказал Мэтью, позволив себе намек на улыбку. – Его жена верит, что мир будет уничтожен огнем, а сам Гуд считает, что это может быть – по его словам – «век чудес».
Вудворд открыл налитые кровью глаза.
– Не знаю… Но сочту чудом, если Фаунт‑Роял доживет до нового века. Этот город наверняка погибнет, если не будет казнена Рэйчел Ховарт.
Улыбка Мэтью исчезла.
– Будущее этого поселка и лежит в основе вашего решения предать эту женщину смерти, сэр?
– Нет, разумеется. Абсолютно нет. Но улики… свидетели… куклы… ее собственное кощунственное поведение. Не говоря уже о ее власти над тобой. 
– Какой власти? Я не понимаю, как может мой интерес к отысканию правды считаться…
– Воздержись, – попросил Вудворд. – Пожалуйста. Чем больше ты стараешься, тем меньше ты можешь кого‑нибудь убедить… и менее всех – меня. Я позволю себе сказать, что не только Иерусалим строит планы на эту женщину… хотя я считаю, что на самом деле это она строит планы на тебя.
Мэтью покачал головой:
– Вы очень ошибаетесь.
– Я достаточно много слушал дел. И знаю, как ослепляет жар соблазна. И как обжигает. – Вудворд в очередной раз потер себе горло. – Мой голос почти пропал, но это я должен тебе рассказать, – прошептал он. – Жил‑был однажды один купец. Энергичный, предприимчивый, молодой. Ради дела… ему приходилось рано вставать, а потому и ложиться рано. Но однажды вечером… он засиделся позже обычного часа и услышал чудесное пение, которого никогда раньше не слышал: голос ночной птицы. На следующий вечер он устроил так, чтобы лечь позже… и еще раз услышать пение птицы. И на следующий вечер. Он так… так опьянился голосом ночной птицы, что целый день думал только о нем. И пришло время, когда он стал слушать птицу ночь напролет. Уже не мог заниматься своим делом при свете солнца. Скоро он вообще повернулся к дню спиной и весь отдался чарующему голосу ночной птицы… и так грустно кончилась его карьера, его богатство… и наконец, жизнь.
– Хорошая притча, – коротко сказал Мэтью. – И какова же мораль?
– Мораль ты знаешь. Да, притча, но в ней – великая правда и предостережение. – Он всмотрелся в Мэтью проницательным взором. – Не получится – любить только голос ночной птицы. Приходится полюбить и ночную птицу. А потом… потом и саму ночь.
– Вы неверно оцениваете мои мотивы. Я просто заинтересован в том, чтобы…
– Помочь ей, – перебил Вудворд. – Найти истину. Послужить. Как бы ты это ни формулировал… Рэйчел Ховарт – твоя ночная птица, Мэтью. И никакой был бы из меня опекун, если бы я, видя, что тебя грозит поглотить тьма, не предупредил бы.
– Грозит поглотить тьма? – приподнял брови Мэтью. – По‑моему, это преувеличение, сэр.
– По‑моему, это еще преуменьшение. – Вудворд смотрел в потолок – силы почти оставили его. Тело ощущалось как нелепый глиняный кувшин на огне горшечника, и запертое в этом сосуде истинное существо Вудворда жаждало глотка свежего, прохладного воздуха. – Эта женщина зачаровала тебя – ради своих собственных целей. Она ничего иного от тебя не хочет… как чтобы ты помог ей избежать костра… а это будет грех, который навеки заклеймит тебя в глазах Господа.
Мэтью встал, не желая слушать всю эту чепуху. Он решил было выйти крадучись, но не стал, потому что знал: магистрат говорит искренне, и еще знал, что сам пожалеет о подобной поспешности.
– Сэр, могу я задать вам вопрос и попросить, чтобы вы как следует подумали, прежде чем ответить?
Разрешение было дано кивком головы.
– Вы искренне – всем сердцем и всей душой – верите, что Рэйчел – ведьма?
– Твой вопрос… лежит в сфере эмоций, – ответил Вудворд. – На меня возложена обязанность хранить и осуществлять закон. Улики говорят мне, что она действительно ведьма, и потому я обязан применить закон по всей его строгости.
– На миг отложите мантию в сторону и ответьте мне.
– Я удовлетворен, – последовал твердый ответ. – Да, недостает некоторых деталей. Да, есть вопросы, на которые я хотел бы получить ответы, есть еще свидетели, которых я хотел бы допросить. Но… я вынужден действовать, исходя из того, что у меня есть. А есть у меня – как очевидно для нас обоих – свидетельские показания и вещественные доказательства, которые любой судья признал бы достаточными, чтобы ее сжечь. Она это знает. Она не может не искать путь к спасению… а он лежит через тебя.
– Я думаю, Сатана освободил бы ее, будь она действительно его прислужницей.
– Прислужники дешевы, – ответил Вудворд. – И я думаю… вполне совместимо с целями Сатаны стоять в сторонке и дать говорить своей ночной птице.
Мэтью хотел было парировать выпад, но понял, что это бесполезно. Они зашли в тупик, и дальше им вместе дороги нет.
– Я продолжу чтение документов, – предложил магистрат. – Я не желаю выносить решение даже с тенью ненужной поспешности.
– Можно мне читать то, что вы уже прочли?
– Если хочешь. – Вудворд поднял пачку листов и вложил в руки своего клерка. – Но помни: больше ни слова на эту тему. Ты меня слышишь?
– Да, сэр, – ответил Мэтью, хотя это согласие оставило у него во рту горький вкус.
– И ты не вернешься, чтобы снова увидеться с мадам Ховарт?
Это было труднее, но Мэтью не нуждался во времени для раздумий.
– Прошу прощения, но этого я не могу обещать.
Магистрат поджал губы и испустил безнадежный вздох. Но и он тоже знал границы послушания Мэтью.
– Выбирать тебе, – прошептал он. – Я только молю Бога, чтобы ты выбрал мудро. – Он указал головой на дверь: – Теперь иди. Мне нужно отдохнуть.
– Да, сэр.
Мэтью смотрел на Вудворда, будто изучая черты его лица.
– В чем дело?
– Я должен задать этот вопрос, сэр. Вы тогда приехали в приют искать клерка или замену своему сыну?
– Моего сына… заменить невозможно.
– Это я понимаю. Но мы оба с вами знаем, что вы могли найти себе опытного клерка через любую адвокатскую контору. Я должен был спросить, вот и все.
Он повернулся и пошел к двери.
– Мэтью? – Вудворд с трудом сел на постели, лицо его побледнело от страдания. – Я не знаю… искал я замену сыну или нет. Может быть. Но я знаю, что хотел воспитать кого‑нибудь. Вырастить человеком… защитить… охранить его чистоту от этого грязного мира. Ты понимаешь?
– Понимаю, – ответил Мэтью. – И хочу выразить вам благодарность за заботу обо мне. Если бы вы меня оттуда не забрали, мне подумать страшно о том, что меня ждало.
Вудворд опустился на подушки.
– Сейчас перед тобой целый мир. У тебя блестящее будущее. Пожалуйста… умоляю тебя, берегись тех, кто хочет его разрушить.
Мэтью вышел из комнаты, держа под мышкой пачку бумаг, зажег у себя в комнате свечу, плеснул себе в лицо холодной водой и открыл ставни. Уже почти стемнело, но он глядел мимо невольничьего квартала в сторону дозорной башни и лежащих за ней болот. Теперь ему казалось, что человек в любую минуту может попасть в трясину где угодно, совершенно внезапно. Ни на какие вопросы этого мира не было легких ответов, и, похоже, с каждым годом эти вопросы все сложнее и сложнее.
Он действительно считал, что магистрат приехал в приют искать себе сына. И как же теперь мучительно должно быть Вудворду думать, что он может потерять еще одного сына, погибшего из‑за греховности мира. Но каковы бы ни были чувства Мэтью к магистрату, он не отвернется – не может отвернуться – от Рэйчел. Пусть он замена сыну… но он еще и человек и должен делать то, что считает правильным.
То есть биться за доказательства ее невиновности вплоть до самой казни.
Ночная птица или еще какая, но она действительно говорит ему. Он даже сейчас слышал ее голос, слышал ее, страдающую в темноте своей камеры. Что же он будет делать завтра, когда магистрат попросит его подготовить смертный приговор и подписать его как свидетель ниже подписи самого Вудворда?
Он поставил свечу и оперся на кровать – осторожно, потому что рубцы на спине горели. Потом стал читать документы суда в надежде, что его что‑нибудь наведет на факт, который он просмотрел, и этот один факт станет ключом к свободе Рэйчел.
Но заранее боялся, что такого факта не найдется.
Времени оставалось очень мало. Если действительно Сатана поселился в Фаунт‑Рояле, подумал Мэтью, он сейчас весело ухмыляется. А если не Сатана… то это ухмылка кого‑то другого. Той самой лисы, как сказала миссис Неттльз.
Но Мэтью верил, что даже самая искусная лиса оставляет след. И ему предстоит взять этот след, мобилизовав все свои инстинкты ищейки. Если инстинкты его подведут, Рэйчел погибнет, а он будет обречен судьбе, которая для него страшнее огней Ада: биться с неразрешимыми вопросами до самой могилы.

Глава 23

– Сие мой дар тебе, – сказал Сатана.
Мэтью не мог ни двинуться, ни заговорить. Язык сковало льдом, тело окоченело. Но в прыгающем свете пламени он заметил, что Сатана действительно одет в черный плащ с шестью золотыми пуговицами, по три с каждой стороны. Голову дьявола покрывал капюшон, и там, где полагается быть лицу, была только еще более глубокая тьма.
– Мой дар, – повторил Сатана голосом, очень похожим на голос Исхода Иерусалима.
Длиннопалыми бескровными руками он распахнул плащ, обнажив под ним шитый золотом камзол. Из‑под него он достал мокрую черепаху, с которой капала вода. Она дергалась в темно‑зеленом панцире, который Сатана протянул Мэтью.
Руки Сатаны взялись за края панциря и без видимого усилия разорвали его. Панцирь лопнул со звуком мушкетного выстрела. Медленным, страшным изгибом этих инфернальных рук тело разорвало пополам, и пасть черепахи раскрылась в смертной муке. Потом поползли наружу окровавленные внутренности – красные, белые и синие, как британский флаг.
Из массы раздавленных органов посыпались золотые и серебряные монеты, как сыплются деньги из разрезанного бритвой кошелька. Сатана сунул левую руку внутрь кишок и показал Мэтью окровавленную ладонь: на ней лежала золотая монетка, измазанная красным.
– Сие да принадлежит тебе, – произнес Сатана.
Он подался вперед, протягивая левую руку, держа монету двумя пальцами. Мэтью не мог отступить, потому что у него руки и ноги были связаны. Сатана навис над ним черным коршуном и вложил край монеты между губ Мэтью.
Медленно и неумолимо монета ползла к нему в рот. Он почувствовал, как глаза лезут на лоб, ощутил горький вкус крови. И только тут увидел, что горит: прямо за спиной повелителя Пандемониума – пылающий столб, и к нему привязана пожираемая огнем человеческая фигура, извивающаяся в невыразимых муках плоти.
Мэтью услыхал собственный стон. Монета лезла в горло, душила его. И тут из‑под капюшона Сатаны стало всплывать лицо, вплотную к лицу Мэтью. Показались оскаленные клыки, вставленные в кость челюсти. Следом вылезла морда скелета, пустые орбиты глаз в черепе собаки. Этот череп прижался к лицу Мэтью и дохнул жаром, несшим зловонную мерзость могилы.
Еще раз застонав, Мэтью проснулся. Не сразу он понял, где находится, не сразу осознал, что эта встреча с Дьяволом – просто невероятно яркий сон. Казалось, он еще ощущает вкус крови во рту, но это был вкус излишне наперченной колбасы, которую Бидвелл предложил во время обеда. Наверное, колбаса и вызвала весь этот сон. Сердце все еще колотилось, капли пота собрались на лице и на груди. Первым делом – прогнать эту темноту. Мэтью нашел спичечницу и кремень на ночном столике, высек искру – спичка никогда не зажигается с первого раза, когда это нужно, – и зажег фонарь, который загасил перед сном. Потом вылез из кровати, подошел к комоду, налил себе воды из кувшина и выпил, тут же налив вторую чашку и отправив ее вслед за первой.
– Ф‑фух! – сказал он с облегчением.
И все же он ощущал, что его чувства еще не избавились от власти кошмара: казалось, стены комнаты наваливаются на него. Он подошел к окну, распахнул настежь ставни и набрал побольше воздуху, чтобы в голове прояснилось.
Ночь стояла тихая, только где‑то брехала собака. В невольничьем квартале не было ни огонька. Мэтью видел вспышки молний над морем, хотя гроза была очень‑очень далеко. А потом увидел то, от чего душа возрадовалась: проблеск звезд в просветах медленно плывущих облаков. Можно ли надеяться, что суровая погода уходит? Такого странного мая с его холодами и духотой достаточно, чтобы высосать энергию из самого сильного человека, и, быть может, июнь принесет с собой солнышко и будет милостивее к Фаунт‑Роялу.
И опять‑таки: ему‑то какое дело? Он с магистратом вскоре покинет этот город и никогда не вернется. И ну его в болото вместе с Бидвеллом, подумал Мэтью. За ужином этот человек все время отпускал сварливые замечания насчет Рэйчел, например (между двумя кусками этой адской колбасы): «Клерк, если уж ты так сочувствуешь этой ведьме, можно будет устроить, чтобы ты держал ее за руку, когда она будет гореть!»
Мэтью на эту и все прочие подначки отвечал молчанием, и Бидвелл через некоторое время перестал его подкалывать и занялся набиванием брюха. Мэтью предпочел бы ужинать наверху с магистратом, который с трудом протолкнул сквозь воспаленное горло миску каши и немного горячего чая. Потом снова пришел доктор Шилдс и снова дал работу ланцету и чаше для кровопусканий. Мэтью покинул комнату Вудворда посреди этой неопрятной процедуры, потому что у него желудок свело узлом. Наверное, вид капающей алой жидкости тоже внес вклад в его кошмар.
Звезды исчезали и снова появлялись за бегущими облаками. Мэтью с вечера перечитал показания Бакнера в документах, уже проработанных Вудвордом, но ничего не нашел, что могло бы навести на след лисы. Завтра он прочтет показания Гаррика и Вайолет Адамс, когда магистрат с ними закончит, но тогда Вудворд уже будет близок к тому, чтобы надиктовать приговор.
Подробности сна никак не оставляли его. Сатана в черном плаще с шестью золотыми пуговицами… темнота вместо лица… пойманная живая черепаха… жилистые руки, разрывающие зеленый панцирь… и оттуда окровавленные монеты…
Монеты, подумал Мэтью. Золотые и серебряные монеты. Мысленным взором он увидел содержимое брюха черепах, которое показал ему Гуд. Проглоченные черепахами испанские монеты. Откуда они? Как это индейцы и черепахи нашли такой жирный куш?
Теория насчет испанского шпиона еще не умерла, хотя и получила серьезную рану после откровений Пейна. Но факт оставался фактом: Шоукомб действительно отобрал монету у краснокожего, а индеец, очевидно, должен был получить ее от испанца. Но какой испанец будет скармливать золото и серебро черепахам?
Мэтью уже надышался ночным воздухом, но не спешил вернуться в постель. Он еще минутку понаблюдал танец звезд, потом взялся за ставень, чтобы его закрыть.
Но не успел даже потянуть на себя, как увидел оранжевый свет, весьма неприятно напомнивший о горящем столбе из его сна. Это не был свет от видимого источника, скорее зарево от огня где‑то на западе. Прошло секунд, быть может, десять, и раздался далекий голос, подтвердивший то, что Мэтью уже заподозрил:
– Пожар! Пожар!
Тревогу подхватил другой голос. Вскоре хлопнула дверь, и Мэтью понял, что это Бидвелл пробудился от сна. Зазвонили колокола, закричали люди, яростно залаяли псы Фаунт‑Рояла. Мэтью быстро натянул на себя вчерашнюю одежду, взял фонарь – освещать путь вниз, и вышел. И тут увидел красные и оранжевые языки пламени, лижущие какое‑то здание на улице Истины, пугающе близко от тюрьмы.
Настолько близко, что страх ударил Мэтью как кулаком в живот. Если тюрьма горит, а Рэйчел заперта в камере…
С перекошенным от страха лицом он бросился бежать к улице Истины. Пролетел мимо источника, где одинокая лошадь увозила фургон с грузом бочек воды, а на его место подъезжал уже другой.
– Что горит? – закричала женщина, когда он проходил мимо чьего‑то дома, но Мэтью не смел ответить. Группа жителей собралась возле пожара, кое‑кто еще в ночной одежде. Мэтью опередил фургон с водой и с острой благодарностью обнаружил, что огонь пощадил тюрьму, зато пожирает школу.
Пламя было жаркое и действовало быстро. Стоял здесь Бидвелл в напудренном парике, но в ночном халате и в шлепанцах, – он орал на зевак, чтобы пропустили фургон. Лошади подъехали, и шестеро пожарных бросились вытаскивать бочки. Один зачерпнул ведром воды и побежал плеснуть на пламя, но – как и на предыдущем пожаре, который видел Мэтью, – было ясно, что здание школы обречено.
– Сбивайте пламя! Быстрее, все вы! – раздался крик.
Это был полуприказ‑полумольба.
Обернувшись, Мэтью увидел учителя – с обнаженной головой, одетого в темно‑зеленый халат с желтой оторочкой. Джонстон стоял опасно близко к ревущему пожару, опираясь одной рукой на трость, а другой направляя пожарных. Искры вились вокруг него красными осами, лицо его исказилось.
– Быстрее, умоляю вас! Быстрее!
– Алан, назад! – крикнул ему Бидвелл. – Там опасно!
Кто‑то схватил Джонстона за руку и попытался оттащить от огня, но учитель, гневно скривив губы, вырвал руку.
– Черт побери! – заорал Джонстон на пожарных, которые явно изо всех сил старались побыстрее лить воду в огонь, но осатанелый жар не подпускал их близко. – Сбейте пламя, идиоты! Ну что, быстрее не можете?
К сожалению, они не могли, и все, похоже, кроме учителя, понимали тщетность борьбы. Даже Бидвелл стоял молча, подбоченясь, и не пытался в своей хамской манере подгонять пожарных.
Поскольку школа была небольшой, а огонь – яростным, Мэтью сомневался, чтобы даже шестьдесят пожарных с шестьюдесятью ведрами могли бы его спасти.
Подъехал второй фургон, привез еще людей. Еще несколько крепких добровольцев из толпы вышли помогать, но дело было не в нехватке рук или мужества, а в нехватке ведер и времени.
– Черт побери!
Джонстон перестал умолять и явно разъярился. Он, хромая, метался из стороны в сторону, время от времени испуская возглас отвращения или презрения в адрес безруких пожарных, потом проклинал сам пожар. Огонь стал прорываться сквозь крышу здания. Еще несколько секунд – и ярость Джонстона утихла. Кажется, он смирился, что битва поистине проиграна – проиграна еще до ее начала, – и отошел прочь от пламени и дыма. Пожарные продолжали работать, но теперь уже просто чтобы оправдать свое присутствие. Мэтью смотрел на Джонстона, а тот глядел на огонь остекленелыми глазами, и плечи его поникли под гнетом поражения.
А потом Мэтью случайно повернул голову на несколько градусов вправо – и у него сердце взлетело к горлу. Не далее десяти футов от него стоял Сет Хейзелтон. Кузнец, все еще с повязкой на раненом лице, внимательно смотрел на огненный спектакль и потому не заметил своего недруга. Вряд ли Хейзелтон вообще что‑то вокруг себя видит, подумал Мэтью, когда кузнец снял с пояса темную глиняную флягу и приложился к ней как следует. Медленно моргающие глаза и отвисшая челюсть явно говорили, что за жидкость плещется в этой фляге, а грязные рубаха и штаны подтверждали, что Хейзелтон действительно больше любит вино, чем воду.
Мэтью осторожно отступил на несколько шагов, оставив между собой и кузнецом пару зевак на случай, если Хейзелтон вдруг оглянется. Потом ему пришла в голову мысль – нехорошая мысль, но все же заманчивая. Сейчас отличный момент обыскать сарай Хейзелтона. Пока этот человек здесь, на пожаре, да еще и слаб от крепкого напитка…
«Ну нет! – сказал себе Мэтью. – Этот сарай – и то, что там спрятано, – и так уже дорого тебе обошлись! Черт с ним, не лезь!»
Но Мэтью себя хорошо знал. И знал, что может приводить любые доводы не ходить в сарай кузнеца и не искать этот неуловимый мешок вплоть до напоминаний о плетях и обещании новых. Однако его целеустремленное желание знать – качество, от которого он, по мнению магистрата, «пьянеет до потери разума», – уже брало его в оборот. У него есть фонарь и представился случай. Если когда он и сможет найти этот тщательно охраняемый мешок, то сейчас. Осмелится ли он попытаться? Или стоит прислушаться к тихому голосу осторожности и списать полосы на спине как выученный урок?
Мэтью повернулся и быстро зашагал прочь. Оглянувшись, он отметил, что Хейзелтон так и не заметил его присутствия, но снова припал к любимой фляжке. Коллегия присяжных в его голове все еще не пришла к выводу относительно будущих действий. Он знал, что сказал бы Вудворд, и знал, что сказал бы Бидвелл. Но опять же: никто из этих двоих не сомневался в виновности Рэйчел. Если то, что прячет Хейзелтон, как‑то связано с ее делом…
Он отлично понимал, что именно такие рассуждения в прошлый раз потянули его открывать мешок. Но все же это правильные рассуждения, если учесть обстоятельства. Так какое же будет решение?
При подходе к перекрестку весы уже склонились в ту сторону, в которую и должны были склониться, как заранее знал Мэтью. Он оглянулся через плечо, проверяя, не идет ли сзади кузнец, а потом выставил фонарь впереди себя и пустился бегом к сараю Хейзелтона.
Добежав до сарая, Мэтью приподнял запорное бревно и отодвинул дверь так, чтобы только‑только пролезть. Две стоящие в сарае лошади беспокойно переступили, когда он прошел мимо, светя фонарем. Мэтью направился прямо туда, где нашел мешок в прошлый раз, поставил фонарь и стал искать в соломе. Но обнаружил солому, и только солому, да еще солому. Конечно же, Хейзелтон перепрятал мешок, оттащил его куда‑то в другое место в этом же сарае или вообще унес в дом. Мэтью встал, подошел к другой груде соломы, справа, и поискал там, но снова ничего не нашел. Он перетряс всю солому до самой стены сарая, где она была уложена в массивные кучи вперемешку с обильной добавкой конских яблок. Мэтью совал руки в неприятно пахнущие кучи, пальцы искали грубую мешковину и не получали ответа.
Наконец до него дошло, что пора идти, потому что он здесь застрял дольше, чем было бы разумно. Мешок, если он вообще остался в соломе, сегодня найден не будет. Вот тебе и представившийся случай!
Он встал с колен, взял фонарь и пошел к двери. Когда он до нее добрался, что‑то – инстинкт, быть может, или зашевелившиеся волосы на затылке – заставило его остановиться и задуть свечу в лампе, потому что этот выдающий его свет уже больше не нужен.
И это оказалось благословением фортуны. Когда Мэтью приготовился уходить из сарая, он увидел, как приближается какой‑то человек, шатаясь, и уже так близко, что Мэтью испугался: сейчас Хейзелтон его увидит, заревет от ярости и набросится, замахиваясь флягой. Мэтью застрял в дверях, не зная, бежать или отступить. На принятие решения оставалось всего несколько секунд. Хейзелтон шел прямо на него. Голова кузнеца свалилась на грудь, колени подкашивались.
Мэтью отступил внутрь. Он пробрался к самой стене сарая, распластался и лихорадочно стал закапываться в кучу соломы вместе с фонарем. Но не успел сделать даже половину этой работы, как дверь распахнулась, и показалась долговязая фигура Хейзелтона.
– Кто тут? – пьяным голосом заревел Хейзелтон. – Лопни мои глаза, убью! – Мэтью перестал закапываться и застыл лежа, затаив дыхание. – Я знаю, что ты тут! Я эту проклятую дверь закрывал!
Мэтью не решался шевельнуться, хотя какая‑то наглая соломинка нестерпимо щекотала верхнюю губу.
– Закрывал! – повторил Хейзелтон. – Я помню! – Он поднял фляжку, и Мэтью услышал звучный глоток. Кузнец вытер рот рукавом и сказал: – Закрывал ведь, Люси?
Мэтью не сразу понял, что он обращается к лошади.
– Вроде бы закрывал. Блин, до чего же я пьян! – Он неприятно засмеялся. – Как тебе это, Люси?
Он шагнул к стойлу, и Мэтью услышал, как похлопывает ладонь по лошадиному крупу.
– Девочка моя милая. Я тебя люблю, это точно.
Звук поглаживания стих. Кузнец стоял молча, наверное, прислушиваясь, не выдаст ли себя звуком взломщик, проникший в сарай.
– Есть тут кто? – спросил Хейзелтон неуверенно. – Ты, если ты там, выходи, пока я тебя топором не порешил на фиг!
Качаясь, он снова оказался в поле зрения Мэтью, встал посередине сарая, склонив голову набок и опустив флягу болтаться на ремне.
– Выходи, тебе ничего не будет! – объявил он. – Отпущу, блин!
Искушение было, но Мэтью опасался, что кузнец даже и пьяный успеет его схватить раньше, чем он добежит до двери. Лучше полежать здесь и подождать, пока кузнец уйдет.
Хейзелтон стоял молча и неподвижно, кажется, целую минуту. Наконец он поднес фляжку к губам и стал пить. Допив до дна, кузнец бросил фляжку в стену почти точно над головой Мэтью. Она стукнулась о доски и упала на пол, разбившись на пять‑шесть кусков. Испуганные лошади заржали и забились в стойлах.
– А ну его к черту! – крикнул Хейзелтон. Развернувшись, он вышел из сарая, оставив дверь открытой.
Перед Мэтью стоял опасный выбор: броситься наружу, пока есть возможность, рискуя, что кузнец может поджидать за дверью, или остаться лежать как лежит? Он решил пока что сохранить свою удачную позицию и, конечно, воспользовался возможностью укрыться соломой получше.
Через минуту‑другую Хейзелтон вернулся, принеся зажженный фонарь, хотя с таким грязным стеклом, что вряд ли это можно было счесть освещением. Но фонарь не так напугал Мэтью, как топорик с коротким топорищем, который Хейзелтон держал в правой руке.
Мэтью поглубже вдохнул и постарался получше выдохнуть, распластавшись на соломе и конских яблоках. Хейзелтон, покачиваясь, направился в обход сарая, светя тусклым фонарем и держа топор занесенным для сокрушительного удара. По дороге он пнул кучу соломы, да так, что этот пинок мог бы сломать Мэтью ребра. Потом, бормоча себе под нос и ругаясь, еще и потоптался на этой соломе для порядку. Затем Хейзелтон поднял фонарь. Несмотря на лохмотья соломы, заслоняющие лицо кузнеца, Мэтью заметил в его глазах безумный блеск и понял, что Хейзелтон глядит именно туда, где он прячется.
«Не шевелись! – предостерег себя Мэтью. – Ради Бога, лежи тихо!»
«И ради собственного черепа», – мог бы добавить он.
Хейзелтон зашагал к убежищу Мэтью, топоча тяжелыми сапогами. В приливе ужаса Мэтью понял, что сейчас кузнец на него наступит, и подобрался для прыжка к двери. Если он выскочит с воплем и визгом, то, быть может, Хейзелтон остолбенеет он неожиданности или хотя бы промахнется первым ударом топора.
Он был готов. Еще два шага – и кузнец на него наступит.
Хрусть! 
Хейзелтон остановился по колено в соломе. Свободной рукой он пошарил у себя под ногами. Мэтью знал, что это был за треск. Лопнуло стекло фонаря, лежавшего всего дюймах в восьми от пальцев правой руки Мэтью. Он рефлекторно сжал пальцы в кулак.
Кузнец увидел, на что наступил. Он держал фонарь за рукоятку, рассматривая. Наступило долгое и жуткое молчание. Мэтью стиснул зубы и ждал – выдержка готова была вот‑вот изменить ему.
Наконец Хейзелтон хмыкнул.
– Люси, я нашел эту чертову лампу! Хорошая была лампа, блин! Черт бы все побрал.
Презрительным жестом он отбросил сломанный фонарь, и Мэтью понял: кузнец решил, что это была какая‑то лампа, которую он раньше куда‑то сунул и забыл куда. Будь Хейзелтон чуть потрезвее, он мог бы сообразить, что разбитое стекло еще теплое. Но кузнец повернулся и затопал через солому к голому полу сарая, оставив Мэтью размышлять, как близко была катастрофа.
Но, как говорит пословица, «чуть‑чуть» спасает человека. Мэтью задышал спокойнее, хотя полной грудью дышать остерегался, пока Хейзелтон не отошел подальше. Тут ему в голову стукнула лезвием топора другая мысль: если Хейзелтон сейчас выйдет и запрет дверь, он окажется в ловушке. И на рассвете или позже, когда Хейзелтон снова придет в сарай, Мэтью все равно придется с ним встретиться! Лучше попытаться прорваться сейчас, пока можно, решил он. Но тут мешает солома. Она скрывает его, но она же помешает бежать.
Однако сейчас его внимание снова переключилось на кузнеца. Тот повесил фонарь на крюк в стене рядом со стойлом и сейчас обращался к лошади, к которой явно был неравнодушен.
– Милая моя Люси! – говорил он расплывающимся голосом. – Девочка моя хорошая, красивая! Ты меня любишь? Знаю, знаю, что любишь!
Он что‑то ворковал и шептал лошади на ухо, и хотя Мэтью не все слышал, он начал понимать, что эта привязанность куда сильнее, чем у человека к своему четвероногому помощнику.
Хейзелтон снова появился перед его глазами. Он всадил топорик в стену возле двери и дверь притворил. Когда он повернулся, у него на лице блестела испарина, и глаза – направленные на Люси – будто утонули в темно‑багровых впадинах.
– Прекрасная моя дама, – сказал Хейзелтон с улыбкой, которую иначе как похотливой назвать было бы нельзя.
У Мэтью холодок пополз по спине. Он начинал понимать, что собирается делать кузнец.
Хейзелтон вошел в стойло Люси.
– Хорошая Люси, – сказал он. – Хорошая и красивая Люси. Ну‑ка! Легче, легче!
Мэтью осторожно поднял голову, чтобы следить за движениями кузнеца. Света было мало, и поле зрения ограничено, но видно было, что Хейзелтон поворачивает лошадь задом к двери. Потом он, продолжая тихим и пьяным голосом что‑то приговаривать, подвинул ее вперед и всунул ее голову и шею в станок, предназначенный для фиксации лошадей во время ковки. Закончив, он закрыл станок, и лошадь уже не могла бы выйти.
– Хорошая девочка, – сказал он. – Красавица моя!
Отойдя в угол сарая, он покопался в куче сена, запасенного на корм Люси. Он куда‑то сунул руку и вытащил некий предмет. Был это тот мешок или нет, Мэтью не мог разглядеть, но предположил, что это может по крайней мере быть содержимым того мешка.
Хейзелтон вышел из стойла, неся что‑то вроде тщательно сделанной упряжи из гладкой воловьей кожи. Кузнец покачнулся и чуть не упал под тяжестью ноши, но жгучее желание придавало ему силы. У этой упряжи были железные кольца на концах: те два кольца, которые Мэтью нащупал сквозь мешковину. Одно кольцо Хейзелтон закрепил на стенном крюке, а второе на крюке в ближайшей балке, растянув упряжь во всю длину перед входом в стойло Люси.
Мэтью понял, что за приспособление сделал Хейзелтон. Вспомнились слова Гвинетта Линча: «Изобретательный мужик, когда дает себе труд шевелить мозгами». Однако сейчас он явно не мозгам собирался дать работу.
В середине этого похожего на упряжь приспособления находилось сиденье, сделанное из кожаной решетки. Крюки располагались так, что железные кольца растягивали упряжь и поднимали сиденье на такую высоту, что сидящий оказывался прямо под хвостом Люси.
– Хорошая Люси, – задыхаясь, бормотал Хейзелтон. – Милая моя красивая девочка.
С голым задом и торчащим штырем он подкатил бочонок – пустой, судя по тому, с какой легкостью он с ним управлялся. Потом кузнец встал на бочонок, задом опустился на кожаное сиденье и поднял лошади хвост, который начал тут же мотаться в стороны, будто в радостном предвкушении.
– Ага! – выдохнул Хейзелтон, вводя свой член в канал Люси. – Ух ты девочка моя!
Мясистые бедра кузнеца задергались взад‑вперед, глаза его закрылись, лицо раскраснелось.
Мэтью вспомнил, что говорила миссис Неттльз о покойной жене Хейзелтона: «Я случайно знаю, что он обращался с Софи как с трехногой конягой до самой ее смерти». Теперь было совершенно ясно, что Хейзелтон предпочитает кобыл четвероногой разновидности.
И еще ясно было, почему Хейзелтон так хотел, чтобы аппаратура для его странных удовольствий не была обнаружена. В большинстве колоний скотоложство каралось смертью через повешение, а в некоторых – колесованием и четвертованием. Преступление было редким, но отвратительным. Два года назад Вудворд приговорил к повешению работника, который совершил акт скотоложства с курицей, свиньей и кобылой. Закон также предписывал предать смерти животное и похоронить в одной могиле с насильником.
Мэтью перестал смотреть на мерзкое зрелище и уставился в землю. Но он не мог усилием воли перестать слышать звуки страсти, которыми награждал Хейзелтон свою четвероногую возлюбленную.
Наконец – непонятно, сколько прошло времени – конюшенный донжуан застонал и вздрогнул: копуляция подошла к высшей точке. Люси тоже фыркнула, но скорее с облегчением, что этот жеребец закончил свое дело. Хейзелтон рухнул на круп лошади и заговорил с такой фамильярностью любовника, что Мэтью покраснел до корней волос. Такие речи были бы недостойны между мужчиной и его женщиной и уж совершенно бесстыдны между человеком и его кобылой. Явно кузнец перестарался, куя подковы на раскаленном докрасна горне.
Хейзелтон не пытался вылезти из упряжи. Голос его стал тише, неразборчивей. Вскоре его речь сменилась присвистыванием и храпом.
Как раньше Мэтью увидел возможность проникнуть в сарай, так теперь он увидел возможность его покинуть. Медленно‑медленно начал он вылезать из соломы, стараясь не порезаться об осколки разбитого стекла лампы. Храп Хейзелтона звучал так же мерно и громко, а Люси явно не возражала стоять в станке, пока хозяин отдыхает на ее крупе. Мэтью приподнялся, потом медленно встал. Он сообразил, что даже если Хейзелтон сейчас очнется и увидит его, он не сможет сразу вылезти из своей упряжи и вряд ли захочет гнаться. Но Мэтью не оказался выше мелочного побуждения дать кузнецу повод к размышлениям, и потому, прихватив грязные штаны Хейзелтона, неспешно подошел с ними к выходу, распахнул двери и покинул место столь безнравственного преступления. Он пожалел не Хейзелтона, а беднягу Люси.
Пожар на улице Истины уже погас. Мэтью прикинул, что вошел в сарай где‑то около часа назад, и почти все здание школы уже, наверное, сгорело. Завтра много будет разговоров и предположений об огненной руке Сатаны. И Мэтью не сомневался, что снова один‑два фургона покинут Фаунт‑Роял.
Бриджи Хейзелтона он оставил посередине улицы Трудолюбия, после чего с удовольствием прополоскал руки в ближайшей водопойной колоде. Потом направился к особняку Бидвелла, целиком и с избытком утолив свою любознательность насчет того самого мешка.
Час был поздний, ажиотаж из‑за пожара уже улегся, и улицы были пусты. Мэтью увидел, что в одном‑двух домах еще горят фонари – наверное, освещая беседу мужа с женой о том, когда бежать из города, сожженного Сатаной, – но в остальном Фаунт‑Роял снова заснул. Только на одном крыльце сидел пожилой человек, куря глиняную трубку, и рядом с ним растянулась белая собака. Когда Мэтью приблизился, старик сказал только:
– Погода меняется.
– Да, сэр, – согласился Мэтью, не сбавляя шага.
Он глянул на широкий простор неба и увидел, что облака стали тоньше и реже, открыв множество мерцающих звезд. Появился и серп луны тыквенного цвета. Все еще сыр и прохладен был воздух, но легкий ветерок нес запах сосны, а не застойной воды болот. Мэтью подумал, что, если погода переменится и удержится, здоровью магистрата это будет на пользу.
О действиях кузнеца он решил Вудворду не сообщать. Может быть, это его долг – донести о таком преступлении, за которое Хейзелтон наверняка заплясал бы в воздухе, но магистрату никакие осложнения сейчас не нужны. Кроме того, утрата кузнеца была бы для Фаунт‑Рояла тяжелым ударом. Мэтью подумал, что кто‑нибудь рано или поздно обнаружит необычные вкусы Хейзелтона и привлечет к ним внимание общественности, но сам он будет держать язык за зубами.
По дороге к особняку, к своей постели, Мэтью подошел к источнику и остановился около дуба на травянистом берегу. В темноте гремел хор лягушек, какие‑то животные – черепахи, наверное, – плескались в воде справа от него. Медленная рябь колебала отражения луны и звезд.
Почему это в черепахах оказались золотые и серебряные испанские монеты – а еще и серебряные ложки и черепки? Мэтью сел на корточки, взялся за траву и стал смотреть на эбеновую водную гладь.
«Сие мой дар тебе», – сказал в его сне Сатана.
Вспомнились монеты, сыплющиеся из черепашьего брюха. Гуд тогда показывал ему, что нашел, и Мэтью сказал: «Это вопрос, который требует ответа».
Действительно, требует. Откуда могли черепахи добыть такие монеты? Проглотили их, конечно. Границы их мира – это скорее всего вот этот источник. Значит…
«Что, если… – мелькнула мысль. – А!»
Гипотеза взорвалась в голове пушечным залпом. Он вспомнил, что слышал этот залп еще когда Гуд показал ему свои монеты, но слишком много тогда других вопросов роилось в голове. Но сейчас, в тишине и темноте, мысль гремела раскатами грома.
Гуд нашел золотые и серебряные испанские монеты в брюхе черепах, которые живут в источнике… потому что в этом источнике находятся золотые и серебряные испанские монеты.
Мэтью резко встал. Взялся рукой за ствол дуба, чтобы успокоить собственные мысли. Эта гипотеза – как раздираемая черепаха в его сне – была битком набита блестящими возможностями.
Одна золотая монета, одна серебряная, керамический осколок, серебряная ложечка – это еще не клад… но кто знает, что там еще лежит в иле самого центра существования Фаунт‑Рояла?
Обостренные чувства напомнили ему слова Николаса Пейна, когда там, в таверне Шоукомба, рассматривали ту золотую монету: «Ни один чернофлажник в здравом уме не будет прятать добычу в индейских лесах. Они свое золото прячут там, где его легко откопать, но дурак был бы пират, если бы его нажитое смогли найти и выкопать дикари».
Откопать? А если утопить на дне пресного источника?
Мысли разгорались пламенем. Бидвелл решил построить Фаунт‑Роял возле источника, потому что среди прочего удобно будет иметь источник пресной воды для торговых кораблей, приходящих из Индий.
Но пресная вода нужна не только купцам, а тем, кто под флагом потемнее, – разве не так? И нельзя ли допустить, что источник был найден и использовался для этой цели куда раньше, чем Бидвелл даже взглянул на него? И если это так, то источник – прекрасное хранилище для – как назвал это Пейн – «нажитого».
Но пока что все это – лишь безосновательные умозаключения. И все же… как объяснить монеты в брюхе черепах? Эти черепахи, пасясь на дне источника, могли прихватить монеты из ила либо проглотить нарочно, привлеченные их блеском. То же самое насчет черепка и серебряной ложечки. И тогда остается вопрос: что еще там есть, спрятанное для сохранности?
Да, но откуда испанская монета у индейца? Если действительно в источнике лежит пиратский клад, так что – индейцы его нашли и подняли еще до рождения Фаунт‑Рояла? Если да, то несколько пустячков они пропустили. Нет, эти вопросы надо отложить до утра, которое вечера мудренее. Что‑то может знать Бидвелл, но к этому человеку следует подходить осторожно.
Мэтью еще постоял, глядя на пруд, который теперь заключал в себе загадку. Сегодня ответов не будет, так что пора идти ложиться, хотя уснуть вряд ли удастся.
Мэтью направился по улице Мира к особняку, где было уже темно. Который час, он не знал, хотя должно было быть далеко за полночь.
Вдруг на очередном шаге он застыл, глядя прямо перед собой.
Мимо особняка быстрым шагом прошел человек в черном плаще и треуголке, направляясь к невольничьим хижинам. Не более пяти‑шести секунд – и эта фигура скрылась из виду. Мэтью не видел, был ли у этого человека с собой незажженный фонарь, но он знал, кто это. Та самая лиса рыщет, подумал он. Куда же она идет и зачем?
Ночь представившихся возможностей, подумал Мэтью, хотя и понимал, что эта может оказаться куда опаснее кузнеца с топором.
Во рту пересохло, сердце колотилось. Мэтью огляделся, но не увидел на улице больше никого. Догорали тускло‑красным угли школьного здания, ветер поднимал в небо вихри искр.
Надо идти, Мэтью это знал. Но надо и поспешить, пока лиса не скрылась в болотах. Она будет осторожной вблизи дозорной башни, и Мэтью тоже придется быть осторожным; он не может полагаться как на факт, что дозорный будет спать.
Иголочка страха шевельнулась у Мэтью в груди. Кто бы ни был этот ночной прохожий, он, вероятно, станет опасен, если увидит, что за ним следят. Там, в болотах, может случиться что угодно, но ничего хорошего.
Однако времени дрейфить не было. Страх надлежит преодолевать. Лиса бежит быстро, и Мэтью должен не отстать.

Книга вторая
Зло разоблаченное

Глава 1

Едва слышно доносился издали шум прибоя. Валы били по островам и песчаным мелям за болотом, по которому он сейчас пробирался с большим трудом. Впереди, почти исчезая в темноте, шел тот ночной путник – темное движущееся пятно на таком же темном фоне, – которого Мэтью безнадежно потерял бы из виду, если бы не слабый свет оранжевой луны, да и это скудное освещение ревниво закрывали полосы несущихся облаков.
Человек не впервые шел этим путем, это было ясно. И даже не второй раз. Он шагал быстро и уверенно, даже без помощи фонаря. Мэтью был готов к работе преследования в траве по пояс, через топь, затягивающую башмаки, но это был трудный и тяжелый путь.
Фаунт‑Роял остался далеко позади. Мэтью прикинул, что они прошли не менее четверти мили от дозорной башни, которую легко обмануть, срезав прямо через сосновый лес. Если дозорный и не спал – в чем у Мэтью были серьезные сомнения, – то он смотрел на море. Кто подумает, что человек в здравом уме попрется через гиблые топи посреди ночи?
У ночного путника была явная цель, и она гнала его вперед. В траве справа послышалось шуршание, как будто там шевелилось что‑то большое и недоброе, и Мэтью невольно прибавил ходу. Но в следующий момент обнаружил, что худшим его врагом было само болото, потому что он забрел в мелкую лужу, сомкнувшуюся вокруг колен, и едва не растянулся. Ил на дне засасывал ноги, и лишь невероятным усилием Мэтью вырвался на свободу. Но выбравшись, он обнаружил, что более не видит движения своей дичи. Он осматривался – вправо, влево, снова вправо, но темнота на этот раз по‑настоящему опустила свой занавес.
И все же он знал, что человек должен идти в этом направлении. Мэтью снова отправился в путь, теперь уже лучше глядя, куда ступает. Да, болото – место коварное. Тот ночной путник, очевидно, много раз здесь ходил, если так легко избегает опасностей. Наверное, составил карту и выучил наизусть.
Прошло минуты три или четыре, но Мэтью так и не смог обнаружить в темноте движения. Оглянувшись, он увидел, что дорога провела его вокруг мыса. Черная полоса сосен и лировидных дубов отделяла сейчас его от дозорной башни, которая осталась почти в миле позади. А впереди простиралось только болото. Он задумался, повернуть назад или все‑таки идти вперед. Все равно здесь видны только более или менее темные тени, так какой же смысл? Он все же сделал еще несколько шагов и снова остановился осмотреться. Возле ушей звенели комары, жаждущие крови. В зарослях квакали лягушки. Признаков других живых существ не было.
Что же могло привести сюда человека? Дикая глушь, и вряд ли хоть одна цивилизованная душа найдется между следами его ног и городом Чарльз‑Тауном. Так что же могло понадобиться здесь ночному путнику?
Мэтью посмотрел на знамена звезд. Небо было таким огромным, горизонт таким широким, что жутко становилось. И само море смотрелось как темный континент. Стоя на этом берегу, имея за спиной незнакомый мир, Мэтью был более чем подавлен, будто его душевное равновесие и само его место на земле отвергалось подобной необъятностью. В этот момент ему стало ясно, зачем людям нужно строить города и деревни, окружая их стенами, – не только для защиты от индейцев и диких зверей, но для создания иллюзии власти над миром, слишком большим, чтобы его можно было укротить.
Вдруг созерцание его нарушилось. В море быстро, одна за другой, мелькнули две вспышки.
Мэтью готов был уже обернуться к Фаунт‑Роялу, но сейчас застыл. Прошло несколько секунд – вспышки повторились.
Оттого, что произошло потом, у Мэтью заколотилось сердце. Не далее пятидесяти ярдов от него появился и был поднят в воздух зажженный фонарь. Он покачался взад‑вперед и исчез – был закрыт, как предположил Мэтью, плащом ночного путника. Наверное, он либо пригнулся, чтобы зажечь спичку, либо сделал это под складками плаща. Как бы там ни было, на сигнал был дан ответ.
Мэтью присел под защиту болотных трав, едва высунув голову, чтобы видеть. Он желал бы посмотреть поближе и потому стал тихо и осторожно пробираться туда, где светил фонарь. Ему пришло на ум, что если он в таком положении наступит на ядовитое пресмыкающееся, то зубы вцепятся в самую чувствительную часть. Так ему удалось подобраться на тридцать футов к человеку в черном плаще, и здесь он вынужден был остановиться, потому что высокая трава кончилась.
Человек стоял на полосе слежавшегося песка, всего в нескольких ярдах от пенистых волн Атлантики. Он ждал, устремив взгляд на океан и прикрыв фонарь плащом.
Ждал и Мэтью. Вскоре – не прошло и десяти минут, в течение которых человек расхаживал по берегу, но с полоски не уходил, – Мэтью заметил тень, появившуюся из темноты моря. Только когда она уже была готова пристать к берегу, он разглядел весельную шлюпку, окрашенную в черный или темно‑синий цвет. В ней сидели трое, и все в темной одежде. Двое выпрыгнули в прибой и вытащили шлюпку на берег.
Мэтью понял, что шлюпка отошла от большого судна, стоящего вдали от берега. И подумал он вот что: «Я нашел этого испанского шпиона».
– Привет! – произнес человек, оставшийся в лодке, и его акцент был дальше от испанского, чем Грэйвсенд от Валенсии. Он шагнул на берег. – Как жизнь?
Ночной путник ответил, но так тихо, что Мэтью ничего не разобрал.
– На этот раз семь, – сказал человек из лодки. – Должно вам хватить. Вытаскивайте! – Команда относилась к его двум спутникам, которые стали выгружать из лодки что‑то вроде деревянных ведер. – Туда же? – спросил он у ночного путника и получил в ответ кивок. – Да вы человек привычек!
Ночной путник достал фонарь из складок плаща, и при желтом свете Мэтью увидел в профиль его лицо.
– Человек правильных привычек, – строго поправил Эдуард Уинстон. – Прекратите трескотню, закопайте их, и дело с концом!
Он опустил фонарь, с помощью которого показал своему собеседнику, что не в настроении балагурить.
– Ладно, ладно! – Лодочник полез на дно своей посудины, достал две лопаты и направился к границе зарослей травы на берегу, пройдя при этом в пятнадцати футах от укрытия Мэтью, а затем остановился возле купы низкорослых колючих пальм сабаль. – Здесь?
– Можно здесь, – согласился Уинстон.
– Тащите сюда! – велел человек своим матросам. – И побыстрее, не всю же ночь возиться!
Ведра, оказавшиеся запечатанными, перенесли на указанное место. Лодочник выдал своим людям две лопаты, и они начали копать яму в песке.
– Вы знаете, где третья лопата, – заметил ему Уинстон. – Могли бы воспользоваться ею, мистер Роулингс.
– Я вам не инджун какой‑нибудь, – язвительно ответил Роулингс. – Я начальник!
– Просил бы вас быть точнее. Вы все же индеец, а ваш начальник – мистер Данфорт. И я предложил бы вам отработать деньги, которые он вам платит.
– Очень маленькие деньги, сэр! Очень маленькие за такую ночную работу!
– Чем быстрее они будут закопаны, тем быстрее вы сможете уехать.
– А зачем их вообще закапывать? Какой дьявол придет сюда их искать?
– Береженого Бог бережет. Оставьте одно ведро и заройте остальные без дальнейших пререканий.
Бормоча себе под нос, Роулингс полез в заросли пальм сабаль и вытащил оттуда заступ с короткой ручкой. Продолжая ворчать, он включился в работу своих спутников.
– А что там с ведьмой? – спросил он Уинстона. – Когда ее повесят?
– Не повесят. Сожгут на костре. Я думаю, что в ближайшие дни.
– И вы тогда свою кашу тоже уже сварите? Вместе со своим Данфортом?
– Сосредоточьтесь на работе, – предложил Уинстон. – Не обязательно глубоко, но зарыть их надо как следует.
– Ладно! Работаем, парни! Не хотим же мы лишней минуты болтаться здесь, на земле Сатаны?
Уинстон хмыкнул:
– Здесь или там, какая разница. Разве не всюду земля Сатаны?
Он звучно хлопнул себя по шее, казнив какого‑то кровожадного зверя.
За несколько минут была вырыта яма, шесть ведер спрятаны в ней и забросаны песком. Роулингс был мастером изображать трудную работу: перекошенное лицо, тяжелое дыхание, но грунта своей лопатой перебросал не больше, чем если бы у него в руках была ложка. Когда ведра закопали, Роулингс отступил на шаг, вытер лоб локтем и сказал:
– Молодцы, молодцы! – будто поздравляя сам себя. Потом положил свое орудие обратно в заросли и широко улыбнулся Уинстону, который стоял и смотрел молча.
– Надеюсь, это была последняя ездка!
– Я думаю, еще месяц надо будет продолжать, – ответил Уинстон.
Улыбка Роулингса увяла.
– Ради какой надобности, если она уже сгорит?
– Я скажу, ради какой. Сообщите мистеру Данфорту, что я буду здесь в указанный час.
– Как прикажете, ваше величество! – Роулингс преувеличенно издевательски поклонился Уинстону, и его спутники засмеялись. – Что еще передать вашим подданным?
– Мы закончили дело, – холодно сказал Уинстон.
Он взялся за проволочную рукоять седьмого ведра, потом резко повернулся к Мэтью – который в испуге припал к земле – и пошел через траву.
– Никогда раньше не видел, как жгут! – крикнул Роулингс ему вслед. – Вы уж постарайтесь запомнить получше, чтобы рассказать мне в подробностях!
Уинстон не ответил, продолжая идти. Это направление, как с облегчением заметил Мэтью, проходило в двенадцати футах от его укрытия к западу. Уинстон прошел мимо, пряча фонарь под плащом и чуть посвечивая себе на дорогу. Мэтью предположил, что он погасит свечу намного раньше, чем появится в виду сторожевой башни.
– Хлыщ надутый! Я бы его пальцем свалил! – похвастался Роулингс своим спутникам, когда Уинстон ушел.
– Да чего там пальцем, на него и дунуть хватит! – отозвался один из них, а другой утвердительно хмыкнул:
– Вот это ты прав! Ладно, отваливаем с этой гальки побыстрее. Слава Богу, сегодня для разнообразия ветер попутный!
Мэтью приподнял голову, глядя, как эти трое возвращаются к своей шлюпке. Они оттолкнули ее от берега, первым через борт влез Роулингс, потом остальные. Разобрали весла – только большой начальник весла не взял, – и шлюпка двинулась сквозь пену прибоя. Вскоре ее поглотила тьма.
Мэтью знал, что, если достаточно долго подождать и как следует всмотреться, можно будет разглядеть признаки большего корабля на якоре поблизости – может быть, огонек спички, от которой раскуривают трубку, или блик лунного света на раздутом парусе. Но на это у него не было ни времени, ни настроения. Достаточно знать, что весельная шлюпка – не то судно, которое годится для морских путешествий.
Он посмотрел в сторону Фаунт‑Рояла, куда ушел Уинстон. Убедившись, что остался один, Мэтью встал и от пассивной обороны перешел к активным действиям. Он нашел вскопанную почву под пальмами сабаль, где зарыли ведра, и, получив всего два болезненных укола шипов, схватился за спрятанную лопату.
Как и указал Уинстон, ведра закопали неглубоко. Все, что было Мэтью нужно, – это одно из них. Ведро, выбранное им, с виду было самое обыкновенное, крышка запечатана высохшей смолой, а весу в нем было что‑то от семи до восьми фунтов. Забросав лопатой образовавшуюся полость, Мэтью убрал инструмент на место и пустился в обратный путь к Фаунт‑Роялу, унося с собой ведро.
Путь обратно оказался ничуть не легче пути туда. Мэтью подумал, что особняк Бидвелла уже закрылся на ночь, и придется звонить в колокольчик, чтобы его впустили. Хочет ли он, чтобы его кто‑нибудь видел с ведром в руке? Неизвестно, в какую игру играет Уинстон, но Мэтью не хотел давать ему знать, что карты поменялись. До определенной степени он доверял миссис Неттльз, но считал, что пока каждый житель этого проклятого городка еще перед судом. Так что же делать с ведром?
Была мысль, но она подразумевала доверие к одной личности. Двум, если считать жену Гуда. Однако Мэтью не терпелось ознакомиться с содержимым ведра, и весьма вероятно, что у Гуда найдутся инструменты, чтобы его открыть.
С неимоверной радостью Мэтью оставил болото позади, пробрался через сосновую рощу, чтобы не попасться на глаза часовому, и вскоре оказался перед дверью Джона Гуда. В нее он постучал как мог тихо, хотя в ушах его стук этот прозвучал оглушительно и должен был перебудить всех рабов в хижинах. К собственному ужасу, ему пришлось стучать и еще раз – причем сильнее, – пока не появилось светлое пятнышко огня за затянутым пленкой окном.
Дверь открылась. Высунулась свечка, а над ней – лицо Гуда с заспанными глазами. Он был готов не слишком вежливо приветствовать стучащего в такой час, но тут сперва увидел белую кожу, потом – обладателя оной, и пришел в себя.
– Ох… да, сар?
– У меня тут одна вещь, на которую надо посмотреть, – сказал Мэтью, протягивая ведро. – Можно войти?
Естественно, отказа не было.
– Чего там? – спросила Мэй с лежанки, когда Гуд ввел Мэтью в дом и закрыл дверь.
– Ничего, что тебя касалось бы, женщина, – ответил Гуд и зажег вторую свечку от первой. – Спи дальше.
Она перевернулась на другой бок, завернувшись до шеи в потертое одеяло.
Гуд поставил свечи на стол, и Мэтью установил ведро между ними.
– Я недавно проследовал за неким джентльменом в болота, – объяснил Мэтью. – Не стану вдаваться в подробности, но у него там закопано несколько таких ведер. Я хочу посмотреть, что там внутри.
Гуд пробежал пальцами по просмоленному краю крышки. Потом поднял ведро и повернул дном к свету. Там в дереве были выжжены буква «К» и ниже две буквы: «ЧТ».
– Клеймо изготовителя, – сказал Гуд. – Какой‑то бочар из Чарльз‑Тауна.
Он огляделся в поисках подходящего инструмента и выбрал здоровенный нож. Потом стал отбивать смолу, а Мэтью наблюдал с нетерпением. Отбив достаточно смолы, Гуд просунул нож под крышку и стал ее поднимать. Через секунду крышка поддалась, и Гуд снял ее.
До того, как зрению предстало содержимое ведра, в дело вступило обоняние.
– Ф‑фу! – выдохнул Гуд, морща нос. Мэтью определил острый запах как серный, перемешанный с канифолью и свежесваренной смолой. И действительно, то, что было в ведре, выглядело как густая черная краска.
– Можно взять твой нож? – спросил Мэтью и помешал лезвием вонючую смесь. При этом появились желтые нити серы. Мэтью начал понимать, что это может быть, и картина складывалась не слишком красивая. – Есть у тебя сковородка, куда можно отложить капельку? И ложка заодно?
Гуд тут же достал чугунную сковородку и деревянную ложку. Мэтью зачерпнул порцию этого вещества в сковородку, так, чтобы только дно накрыло.
– Вот так, – сказал он. – А теперь посмотрим, что у нас тут.
Взяв ближайшую свечу, он опустил ее пламенем к сковороде.
Как только фитиль коснулся черной субстанции, она вспыхнула. Пламя играло синеватыми отблесками и горело так жарко, что Мэтью с Гудом пришлось отступить. Густая каша лопалась и потрескивала, пока огонь расходился шире. Мэтью взял сковородку и поднес к очагу, чтобы дым уходил в трубу. Даже при таком маленьком количестве вещества руку ему жгло прилично.
– Это варево самого Дьявола? – спросил Гуд.
– Нет, дело рук человеческих, – ответил Мэтью. – Может быть, химиков Сатаны. Называется «греческий огонь», и у него долгая история применения в морских войнах. Греки делали из него бомбы и метали их катапультами.
– Греки? При чем тут какие‑то греки… гм… простите, ради Бога, сар.
– Да нет, ничего. Что ж, применение этого вещества, мне кажется, совершенно ясно. Наш любитель прогулок по болотам пылает склонностью к иллюминациям.
– Простите, сар?
– Наш джентльмен, – сказал Мэтью, не отводя глаз от все еще ярко пылающей сковородки, – любит видеть ярко освещенные дома. С помощью этого химиката он поджигает даже мокрое дерево. Я думаю, он наносит его на стены и на пол кистью. Потом поджигает в нескольких узловых точках… и пожарные неизбежно прибывают слишком поздно.
– То есть… – Истина начала доходить до Гуда. – Он вот этим сжигает дома?
– Именно так. Последний удар он нанес по зданию школы. – Мэтью поставил сковороду в золу очага. – Зачем ему это нужно, я понятия не имею. Но факт, что это ведро сделано в Чарльз‑Тауне и доставлено сюда морем, плохо говорит о его лояльности.
– Доставлено морем? – Гуд долгим пристальным взглядом посмотрел на Мэтью. – Значит, вы знаете, кто этот человек?
– Знаю, но сейчас не готов назвать его имя. – Мэтью вернулся к столу и плотно закрыл ведро крышкой. – У меня есть просьба. Можешь ли ты взять эту штуку на хранение? Временно.
Гуд посмотрел на ведро с боязливым недоверием.
– А оно не взорвется, сар?
– Нет, оно загорается только от огня. Держи только его закрытым и от огня подальше. Можешь его завернуть в тряпку и обращаться так же бережно, как со своей скрипкой.
– Ну да, сар, – неуверенно согласился Гуд. – Только вряд ли кто‑нибудь когда‑нибудь сгорел от пиликанья на скрипке.
Уже от двери Мэтью предупредил:
– И ни слова никому про это. Если тебя спросят, меня здесь не было.
Гуд взял свечи и тут же убрал подальше от этой разрушительной силы.
– Ну да, сар. Только… вы же придете потом это забрать?
– Приду. Я думаю, что оно мне очень скоро понадобится.
Но только когда будет точно известно, зачем Эдуард Уинстон жжет город своего работодателя, не стал он добавлять.
– Чем скорее, тем лучше для меня, – сказал Гуд, взглядом ища кусок мешковины, чтобы завернуть этот неприятный предмет.
Мэтью вышел из дома Гуда и направился в особняк, находившийся не слишком далеко, хотя и на расстоянии целого мира от хижин невольников. Мэтью знал, что надо побыстрее заснуть, потому что днем придется переделать много дел, но сам понимал, что в оставшиеся несколько часов темноты заснуть будет трудно: новые сведения начнут вертеться в мозгу, и он станет сам поворачивать их так и этак, пытаясь понять. Лошадиная похоть Сета Хейзелтона его более не занимала – преступление Эдуарда Уинстона нависло куда большей громадой. Этот человек поджигал дома, а пожары сознательно приписывал союзу Рэйчел с Дьяволом, с чем вполне были согласны и Бидвелл, и прочие жители города.
У Мэтью было твердое намерение подойти к двери и позвонить в звонок, если потребуется, но между намерением и деянием он отклонился на несколько градусов от курса и вскоре вновь оказался на заросшем травой берегу источника. Там он сел, подтянув колени к подбородку, и стал смотреть на гладь воды, а ум его волновали вопросы о том, что было, и о том, что могло быть.
Потом он решил прилечь и лег на спину в траве, глядя на потоки звезд между летящими облаками. Последней сознательной мыслью его была мысль о Рэйчел в темноте ее камеры, о Рэйчел, чья судьба зависела от его действий в оставшиеся несколько часов.
О Рэйчел.

Глава 2

Хор петухов разразился победными фанфарами. Мэтью открыл глаза навстречу розовому рассвету. Над ним бледнело небо, украшенное облаками с темно‑алой подпушкой.
Он сел, втянул в себя сладкий воздух майского утра – первого, кажется, по‑настоящему майского утра в этом году.
Где‑то зазвонил колокол, и тут же ему отозвался другой, повыше тоном. Мэтью встал. Он услышал чей‑то радостный крик на улице Гармонии, а потом увидел самое, быть может, красивое зрелище в своей жизни: солнце, золотой огненный шар, вставало над морем. Это было солнце творения, и само его прикосновение несло силу, пробуждающую землю. Мэтью поднял лицо к свету, и прозвонил третий колокол. На дубе возле источника защебетали две птицы. Щупальца стелющегося низко тумана еще цеплялись за землю, но это были жалкие и бедные родственники тех массивных грозовых туч, что так долго здесь господствовали. Мэтью стоял, вдыхая воздух, будто забыл, что такое весна, и действительно ведь забыл: не мокрая противная слякоть болота, но чистый легкий воздух, обещание новых начал.
Если было когда‑нибудь утро, пригодное для изгнания Сатаны, то это было оно. Мэтью вытянул руки к небу, разминая затекшие мышцы спины, хотя с уверенностью можно сказать, что спать под открытым небом в траве предпочтительнее, чем бороться с Морфеем в тюрьме. Он смотрел, как усиливается свет солнца на крышах, дворах и полях Фаунт‑Рояла, как бежит в панике туман. Конечно, ясная погода может продержаться всего день, а потом вернется дождь, но Мэтью осмелился думать, что маятник природы качнулся в благоприятную для Бидвелла сторону.
Сегодня утром у него было дело к хозяину Фаунт‑Рояла. Оставив за спиной источник, он зашагал к особняку, ставни которого распахнулись навстречу воздуху. Вход уже отперли, и так как Мэтью считал себя более чем просто гостем, он открыл дверь, не позвонив в колокольчик, и поднялся по лестнице заглянуть к магистрату.
Вудворд еще спал, хотя либо сама миссис Неттльз, либо кто‑то из служанок уже входил приотворить ставни его комнаты. Мэтью подошел к кровати и встал рядом, глядя на магистрата. Рот Вудворда был приоткрыт, и дыхание его звучало как слабый скрип заржавелых колес в механизме, который вот‑вот откажет. Кровавые пятна на наволочке указывали на вчерашнюю работу ланцета доктора Шилдса – это уже стало вечерним ритуалом. Пластырь с каким‑то обжигающим ноздри медикаментом был прижат к обнаженной груди больного, еще какая‑то мазь блестела на губах и вокруг ноздрей в зеленых корках. На прикроватном столике стояли догоревшие дотла свечи, указывая, что Вудворд еще пытался с вечера читать документы, и сами эти документы соскользнули с кровати и теперь лежали на полу.
Мэтью стал подбирать бумаги, аккуратно разбирая их по порядку, сложил в стопку и уложил в деревянный ящик. Та часть, которую Мэтью унес к себе и прочел вчера, к его сожалению, не дала никаких новых идей. Сейчас он смотрел на лицо Вудворда, на желтоватую кожу, почти прилегающую к черепу, на бледно‑красные веки, сквозь которые выпирали глазные яблоки. Паутинка мелких красных сосудов выступила по обеим сторонам носа. Кажется, он еще исхудал с того момента, как Мэтью его видел, хотя тут, возможно, дело было в перемене освещения. И еще он казался намного старше, морщины на лице стали глубже от страданий. Пятна на лысине потемнели на побледневшей коже. Он казался страшно хрупким, словно фарфоровая чашка. Видеть магистрата в таком состоянии было страшновато, но Мэтью не мог не смотреть.
Он видел и раньше маску Смерти. Он знал, что и сейчас смотрит на нее, прилипшую к лицу магистрата. Кожа сморщилась, черты заострились перед неизбежностью. Кинжал страха кольнул Мэтью в сердце, заворочался в кишках. Ему хотелось встряхнуть Вудворда, поставить его на ноги, заставить ходить, говорить, плясать… все что угодно, лишь бы не эта болезненность. Но нет… магистрату нужен отдых. Нужно выспаться долго и крепко под благотворным влиянием притираний и кровопускания. И сейчас появилась основательная причина надеяться на лучшее, появилась вместе с воздухом и солнцем! Да, лучше дать ему поспать, пока он проснется сам, сколько бы это ни тянулось, и пусть его лечит природа.
Мэтью осторожно коснулся правой руки Вудворда. И тут же отдернул руку, потому что, хотя тело магистрата было горячим, но на ощупь – влажно‑восковым, и это Мэтью весьма встревожило. Вудворд тихо застонал во сне, веки его затрепетали, но он не проснулся. Мэтью попятился к двери – кинжал страха все еще колол в животе – и осторожно вышел в коридор.
Спустившись, он направился на звук столового прибора, скребущего по тарелке, и обнаружил Бидвелла за пиршественным столом. Хозяин Фаунт‑Рояла расправлялся с завтраком, состоящим из кукурузных хлебцев, жареной картошки и костного мозга.
– А, вот и наш клерк в это прекрасное Божье утро! – провозгласил Бидвелл, набивая себе рот. Он был одет в павлиньей синевы костюм, рубашку с кружевными манжетами, а на голове красовался один из самых его прихотливо расчесанных и завитых париков. Бидвелл запил еду добрым глотком сидра и кивнул на стул, поставленный для Мэтью. – Садись и ешь!
Мэтью принял приглашение. Бидвелл подвинул в его сторону тарелку с кукурузными лепешками. Тарелка с костным мозгом последовала за ней.
– Миссис Неттльз мне сказала, что тебя не было в комнате, когда она стучала. – Бидвелл не переставал есть, когда говорил, и полупрожеванная еда вываливалась на подбородок. – Где ты был?
– Выходил, – ответил Мэтью.
– Выходил, – повторил Бидвелл с язвительной интонацией. – Это я знаю, что ты выходил. Выходил – куда? И что там делал?
– Я вышел, когда увидел, что горит школа. И в дом уже не вернулся.
– А, вот почему у тебя такой бледный вид! – Бидвелл потянулся ножом к куску жареной картошки и собрался уже наколоть его, как вдруг остановился. – Постой‑ка! – Он прищурился. – Какими безобразиями ты в этот раз занимался?
– Безобразиями? Мне кажется, вы предполагаете худшее.
– Тебе кажется, а я точно знаю. На этот раз ты в чей сарай залез?
Мэтью посмотрел прямо ему в глаза:
– Разумеется, я вернулся в сарай кузнеца.
Наступило мертвое молчание. Потом Бидвелл захохотал. Нож его опустился и воткнулся в картофелину. Он взял ее с тарелки и остальные обугленные клубни пододвинул к Мэтью.
– Ну, я понимаю, что ты сегодня полон злобы! Но ладно, пусть ты молодой дурак, но не круглый же идиот, чтобы вернуться к Хейзелтону! Ну уж нет! Этот мужик тебя колом бы проткнул!
– Это если бы я был кобылой, – тихо сказал Мэтью, откусывая кусок лепешки.
– Что?
– Я говорил… я говорил, что буду остерегаться Хейзелтона.
– Вот именно. И это самая умная вещь, которую я от тебя слышал! – Бидвелл еще секунду продолжал есть так жадно, будто завтра король объявит любую еду вне закона, потом заговорил снова: – Тебе когда‑нибудь в жизни приходилось работать полный день?
– Вы имеете в виду физический труд?
– А какой еще бывает труд для молодого парня? Конечно, физический! Тебе приходилось когда‑нибудь потеть, перетаскивая кучу здоровенных ящиков на двадцать футов, потому что гад хозяин тебе сказал, что ты перетащишь, а не то… Тебе приходилось тянуть канат, пока ладони не потекут кровью, мышцы не затрещат и ты не начнешь нюнить, как младенец, но все равно будешь знать, что тянуть надо? Ты когда‑нибудь на коленях скреб палубу щеткой, а потом опускался снова на колени и скреб ее заново, потому что гад хозяин на нее плюнул? Как? Приходилось?
– Нет, – ответил Мэтью.
– Ха! – Бидвелл кивнул, ухмыляясь. – А вот мне приходилось. И не раз! И я чертовски этим горд, надо сказать! А знаешь почему? Потому что это сделало меня человеком. А знаешь, кто был этот гад хозяин? Мой папаша. Да, мой родной отец, мир его праху.
Он наколол картофелину на нож с такой силой, будто хотел пробить тарелку и столешницу. Когда Бидвелл стал жевать, зубы его заскрипели жерновами.
– Ваш отец, очевидно, был весьма требовательным.
– Мой отец, – ответил Бидвелл, – поднялся из лондонской грязи, как и я. Первое, что я о нем помню, – это запах реки. И он эти доки и корабли знал как свои пять пальцев. Он начал грузчиком, но у него был дар работы с деревом, и он умел наложить заплату на корпус лучше всех, кто живет и жил на этой земле. Вот так он начал свое дело. Корабль здесь, корабль там. Больше, больше, и вот у него уже был свой сухой док. Да, он был суровым хозяином, но себе тоже спуску не давал, как и другим.
– И вы унаследовали дело от него?
– Унаследовал? – Бидвелл подарил Мэтью презрительным взглядом. – Я от него ничего не унаследовал, кроме нищеты! Отец осматривал корпус корабля перед ремонтными работами – вещь, которую он сотни раз делал, – когда вылетела секция гнилых досок, и он выпал в пробоину. Ему раздробило колени, началась гангрена, и хирург, чтобы спасти ему жизнь, отрезал обе ноги. Мне тогда было девятнадцать, и вдруг мне на шею свалились отец‑калека, мать и две младшие сестры, одна из которых была болезненна до истощения. Ну вот, сразу выяснилось, что хозяином отец мой был суровым, но бухгалтером никаким. Записи доходов и долгов были просто ужасны – те, что вообще существовали. А тут налетели кредиторы, решившие, что вся компания будет продана, раз мой отец прикован к постели.
– Но вы ведь ее не продали? – спросил Мэтью.
– Еще как продал. Тому, кто предложил наибольшую цену. У меня не было выбора при таком состоянии бухгалтерии. Отец бушевал, как тигр. Он меня обзывал дураком и слабаком, клялся, что будет меня ненавидеть до гроба и за гробом, что я загубил его дело. – Бидвелл остановился хлебнуть из кружки. – Но я расплатился с кредиторами и закрыл все счета. Я добыл еду нам на стол и лекарства для младшей сестры, и оказалось, что еще осталось. Тут объявилась корабельная плотницкая, которая звала инвесторов, потому что расширялась. Я решил вложить в нее все до последнего шиллинга, чтобы участвовать в принятии решений. Фамилию мою тогда уже знали. Труднее всего было добыть еще денег, чтобы вложить их в дело, и я добыл их, нанимаясь на другие работы, а также малость блефуя за игорными столами. Потом были люди с куриным умишком, от которых надо было избавиться, – людишки, которые слушались только осторожности. Они никогда не осмеливались выиграть из страха проиграть.
Бидвелл жевал костный мозг, глаза его заволокло пеленой.
– К сожалению, фамилия одного из этих людишек красовалась на нашей вывеске. Ему спать не давали дюймы, а я мыслил милями. Он видел плотницкий верстак, а я – стапеля, где строятся корабли. Поэтому – хотя он был на тридцать лет меня старше и создал мастерскую на пустом месте, и поляна принадлежала ему, – я знал, что будущее за мной. Я предложил такой бизнес, который он бы никогда не одобрил. Я составил прогнозы прибылей и затрат, до последнего бревна и последнего гвоздя, и представил их на собрание всех пайщиков. И задал им вопрос: хотят они под моим руководством рискнуть ради великого будущего или так и будут бултыхаться по болотистой тропке под руководством мистера Келлингсворта? Двое проголосовали за то, чтобы выбросить меня за дверь. Остальные четверо – включая мастера‑чертежника – решили взяться за новую работу.
– А мистер Келлингсворт? – приподнял брови Мэтью. – У него же наверняка было что сказать?
– Сперва он онемел от ярости. А потом… я думаю, ему стало легче, потому что он не хотел груза ответственности. Ему хотелось спокойной жизни подальше от призрака краха, витающего над сиянием успеха. – Бидвелл кивнул. – Да, я думаю, он давно искал повода, но ему нужен был толчок. Я ему его дал – вместе с весьма приличным выкупом за его долю и процентом будущих доходов… уменьшающимся со временем, естественно. Но на вывеске теперь было мое имя. Мое, и только мое. Таково было начало.
– Я так понимаю, что ваш отец вами был горд?
Бидвелл замолчал, глядя в никуда свирепыми глазами.
– Чуть ли не первым делом я купил ему пару деревянных ног. Самые лучшие, какие только можно было сделать в Англии. Я их ему принес. Он посмотрел на них. Я сказал, что они ему помогут научиться ходить. Сказал, что найму специалиста его обучать. – Бидвелл высунул язык и медленно облизнул верхнюю губу. – Он сказал… что не стал бы их носить, даже купи я ему пару настоящих ног и сумей приделать на место. Он сказал, чтобы я уносил их к Дьяволу, потому что предателю там самое место. – Бидвелл вдохнул и шумно выдохнул. – И это были последние слова, с которыми он в этой жизни ко мне обратился.
Не испытывая особо теплых чувств к Бидвеллу, Мэтью все же не мог ему не посочувствовать.
– Мне очень жаль…
– Жаль? – резко переспросил Бидвелл. – Это чего тебе жаль? – Он гордо выставил измазанный едой подбородок. – Что я добился успеха? Что я сам себя сделал? Что я богат, что я построил этот дом и еще не один построю? Что Фаунт‑Роял станет центром морской торговли? Или что погода наконец прояснилась и дух моих горожан тоже поднимется? – Он пронзил ножом еще один кусок картофелины и сунул в рот. – Я так думаю, – сказал он, жуя, – что единственное, о чем ты сожалеешь, это о неминуемой казни проклятой ведьмы, потому что ты не сможешь задрать ей юбку! – Тут нечестивая мысль пришла ему в голову, и глаза его заблестели. – А! Так вот где ты был всю ночь! С ней, в тюрьме? Да, кто бы сомневался! Проповедник Иерусалим мне говорил вчера, как ты его ударил! – Вудворд мрачно улыбнулся: – Ну и как? Ты ему в рот дал, а она у тебя в рот взяла?
Мэтью медленно положил ложку и нож. Внутри него бушевал огонь, но он ответил холодно:
– У проповедника Иерусалима свои планы на Рэйчел. Считайте как вам хочется, но знайте, что он водит вас за нос.
– О да! А она тебя за нос не водит? Да нет, куда там за нос! Я прямо вижу ее на коленях возле решетки и тебя с другой стороны. Прелестная картинка!
– Прелестную картинку я сам сегодня ночью видел, – произнес Мэтью. Огонь стал пробивать стену самообладания. – Когда я пошел в…
Он сумел остановиться до того, как проболтался Бидвеллу об эскападе Уинстона и ведрах греческого огня. Нет, его не разозлят настолько, чтобы он рассказал то, что знает, раньше, чем будет готов. Он уставился на собственную тарелку, гоняя желваки на скулах.
– Никогда не видел юнца, так набитого перцем пополам с дерьмом, – продолжал Бидвелл уже спокойнее, но явно не интересуясь, что мог бы сказать Мэтью. – Дай тебе волю, мой город превратился бы в приют для ведьмы. Ты даже своему бедному больному хозяину пошел наперекор, лишь бы спасти тело этой женщины от костра! Знаешь, тебе бы надо пойти в какой‑нибудь монастырь в Чарльз‑Тауне и стать монахом, чтобы спасти душу. Или в любой бардак и там трахать шлюх, пока глаза не лопнут.
– Мистер Роулингс, – сказал Мэтью сдавленным голосом.
– Как?
– Мистер Роулингс, – повторил Мэтью, осознав, что ступил одной ногой в трясину. – Вы знаете это имя?
– Нет. А откуда я должен его знать?
– Мистер Данфорт, – сказал Мэтью. – Это имя вы знаете?
Бидвелл поскреб подбородок.
– Это – знаю. Оливер Данфорт – владелец судов и доков в Чарльз‑Тауне. Были у меня с ним небольшие трения насчет прохождения поставок. А что такое?
– Один человек при мне его назвал, – пояснил Мэтью. – Я никого с такой фамилией не знал, так что заинтересовался, кто бы это мог быть.
– А кто его называл?
Мэтью увидел перед собой образующийся лабиринт и должен был быстро найти из него выход.
– Мистер Пейн, – сказал он. – Это еще до того, как я отправился в тюрьму.
– Николас? – Бидвелл нахмурился. – Странно.
– А почему? – У Мэтью подпрыгнуло сердце.
– Да потому, что Николас Оливера Данфорта на дух не переносит. У них вечно были стычки насчет доставки грузов, так что я стал посылать туда Эдуарда. Николас тоже ездит – защищать Эдуарда от опасностей дороги, но дипломат у нас Эдуард. Не понимаю, с чего бы Николасу говорить о Данфорте с тобой. 
– На самом деле не со мной. Я просто случайно услышал это имя.
– Так у тебя еще и уши длинные? – Бидвелл хмыкнул и допил кружку. – Я мог бы и сам догадаться!
– Мне кажется, мистер Уинстон – ценный и преданный работник, – попробовал зайти с другой стороны Мэтью. – Он давно у вас?
– Восемь лет. А к чему все эти вопросы?
– Только ради моего любопытства.
– Так ради Бога, оставь их при себе! С меня хватит!
Бидвелл оттолкнул кресло и встал, собираясь уходить.
– Пожалуйста, уделите мне еще одну минуту, – попросил Мэтью, тоже вставая. – Клянусь Богом, я не буду к вам больше приставать с вопросами, если вы сейчас ответите только еще на несколько.
– А зачем? Что ты хочешь знать про Эдуарда?
– Не про мистера Уинстона. Про источник.
Бидвелл смотрел на него так, будто не знал, смеяться или плакать.
– Про источник? Ты совсем спятил?
– Про источник, – твердо повторил Мэтью. – Мне бы хотелось знать, как его нашли и когда.
– Нет, ты всерьез? Боже мой, ты действительно всерьез! – Бидвелл собрался было напуститься на Мэтью, но из него будто вышел воздух, прежде чем он начал. – Ты меня достал, – признался он. – Просто утомил.
– Сделайте мне приятное в такое прекрасное утро, – не отставал Мэтью. – Я повторяю свое обещание не изводить вас больше вопросами, если вы мне расскажете, как вы нашли этот источник.
Бидвелл тихо засмеялся и покачал головой:
– Ну ладно. Надо тебе знать, что, помимо утвержденных короной исследователей, есть люди, которые ведут частные розыски по заказу отдельных лиц или компаний. Одного из них я нанял, чтобы найти место для поселка с источником пресной воды не ближе сорока миль от Чарльз‑Тауна. Я подчеркнул, что нужен доступ к морю, но не обязательно прямо на берегу. Болото я могу осушить, поэтому наличие такового терпимо. Кроме того, нужен был в изобилии строительный лес и место, которое можно защитить от набегов пиратов и индейцев. Когда найдено было такое место – вот это, – я представил результаты исследований и свои планы королевскому двору, а потом ждал два месяца разрешения на покупку этой земли.
– И его легко дали? – спросил Мэтью. – Или кто‑нибудь пытался помешать?
– До Чарльз‑Тауна дошли известия. Создали коалицию наемных стервятников‑юристов, которые налетели и пытались расстроить сделку, но я их уже опередил. Я подмазал столько ладоней, что меня можно было бы назвать масленкой, я даже бесплатно исполнил всю позолоту на яхте администратора колонии, чтобы он там повернул в нужную сторону нужные головы на Темзе.
– Но вы не приезжали смотреть землю до того, как ее купили?
– Нет, я доверял Аронзелу Херну. Тому человеку, которого я нанял. – Бидвелл достал табакерку из кармана сюртука, открыл и шумно втянул щепоть. – Конечно, я видел карту. Она отвечала моим потребностям, и это все, что мне надо было знать.
– А источник?
– Да что источник, парень? – Терпение Бидвелла подходило к концу, как веревка, перетираемая обломком дерева.
– Я знаю, что была составлена карта земель, – пояснил Мэтью, – но источник? Херн делал замеры? Насколько он глубок и откуда течет в него вода?
– Она течет из… не знаю. Откуда‑то. – Бидвелл взял вторую понюшку. – Я знаю, что есть в лесах еще ключи. Их видел Соломон Стайлз и пил из них в охотничьих походах. Полагаю, они все соединяются под землей. А насчет глубины… – Он задумался, держа щепоть возле ноздрей. – А вот это странно.
– Что именно?
– Вот такой разговор насчет источника. Помнится, мне еще кто‑то задавал подобные вопросы.
Ищейка в Мэтью встрепенулась.
– И кто это был?
– Это… один землемер из города. Где‑то через год после того, как мы начали строить. Он составлял карту дороги от Чарльз‑Тауна досюда и хотел составить заодно карту Фаунт‑Рояла. Помню, его тоже интересовала глубина источника.
– И он делал замеры?
– Да, делал. Его ограбили индейцы невдалеке от наших ворот. Дикари унесли все его инструменты, поэтому я велел Хейзелтону изготовить для него веревку с грузом. И еще для него построили плот, чтобы он в разных местах озера мог замерять глубину.
– Ага, – тихо сказал Мэтью пересохшими губами. – Землемер без инструментов. Вы не знаете, он нашел глубину источника?
– Насколько я помню, в самой глубокой точке что‑то около сорока футов.
– И этот землемер приехал один?
– Один. Верхом. Помню, он говорил мне, что оставил дикарей копаться в его мешке и был рад унести собственный скальп. У него еще была бородища, так что они могли и с лица тоже кожу содрать.
– Борода, – сказал Мэтью. – А был он молодой или старый? Высокий или низенький? Худой или толстый?
Бидвелл посмотрел на него тупо:
– У тебя ум мечется, как таракан. Какая, к черту, разница?
– Мне действительно хотелось бы знать, – настаивал Мэтью. – Какого он был роста?
– Ну… выше меня, кажется. Мне только борода запомнилась.
– А какого она была цвета?
– Кажется… темно‑каштановая. Может быть, с сединой. – Он нахмурился. – Ты же не думаешь, что я до черточки буду помнить случайного человека, который проезжал здесь четыре года назад? И в чем смысл всех этих дурацких вопросов?
– А где он остановился? – спросил Мэтью, равнодушный к явно разгорающемуся гневу Бидвелла. – Здесь, в доме?
– Я предложил ему комнату. Насколько я помню, он отказался и попросил одолжить ему палатку. Две или три ночи он спал снаружи. Это было в начале сентября, когда достаточно тепло.
– Дайте‑ка я угадаю, где стояла палатка, – сказал Мэтью. – Рядом с источником?
– Вполне возможно. И что из того? – Бидвелл склонил голову набок; крошки табака расположились вокруг его ноздрей.
– Я думаю над одной теорией, – сообщил Мэтью.
Бидвелл захихикал. Почти как женский смех – так он был част и высок, и тут же Бидвелл поднес руку ко рту и покраснел.
– Теорией, – сказал он, готовый снова засмеяться. Он так старался сдержать веселье, что у него задрожали челюсти и набитый кукурузными лепешками живот. – Клянусь Богом, у тебя на каждый день есть дежурная теория?
– Смейтесь, если хотите, но скажите мне вот что: на кого работал этот землемер?
– На кого? Минутку… у меня есть теория! – Бидвелл насмешливо выпучил глаза. – Я думаю, он работал на Совет Земель и Плантаций! Есть, как ты знаешь, такой административный орган.
– То есть он вам сказал, что работает на этот Совет?
– Хватит, пацан! – заорал Бидвелл. Шхуна его терпения пропорола брюхо на скалах. – Надоело!
Он обошел Мэтью и вышел из зала. Мэтью тут же побежал за ним.
– Сэр, прошу вас! – сказал он, когда Бидвелл подходил к лестнице. – Это важно! Землемер сказал, как его зовут?
– Тьфу ты! – ответил Бидвелл, начиная подниматься. – Да ты полный псих!
– Фамилия? Вы можете вспомнить, как его звали?
Бидвелл остановился, поняв, что не в силах стряхнуть эту блоху, от которой чертовский зуд. Он оглянулся на Мэтью, и глаза его горели.
– Нет, не могу! Уинстон водил его по городу, так что иди приставай к нему и оставь меня в покое! Честное слово, от тебя сам Сатана мог бы сбежать в монастырь! – Он ткнул пальцем в своего собеседника. – Но этот радостный день ты мне не испортишь, нет, сэр! Солнце, слава Богу, вышло на небо, а как только сгорит проклятая ведьма, мой город снова начнет расти! Так что иди в тюрьму и скажи ей, что Роберт Бидвелл неудач не знал, не знает и не будет знать!
Вдруг кто‑то показался наверху лестницы. Первым его, конечно, увидел Мэтью, и его пораженное лицо заставило Бидвелла обернуться.
Вудворд прислонился к стене. Кожа его была того же цвета, что заляпанная кашей полотняная рубашка. Испарина блестела на осунувшемся лице, глаза покраснели и помутнели от боли.
– Магистрат! – воскликнул Бидвелл, взбегая на лестницу, чтобы поддержать его. – Я думал, вы спите!
– Я спал, – ответил он сипло, хотя разговор громче шепота причинял горлу тяжелые страдания. – Но кто может спать… под артиллерийскую дуэль?
– Я прошу прощения, сэр. Ваш клерк снова вызвал у меня приступ дурных манер.
Магистрат посмотрел в глаза Мэтью, и тот сразу понял, что оказалось столь важным, чтобы поднять его с постели.
– Я закончил обдумывание, – сказал Вудворд. – Пойди приготовь бумагу и перо.
– То есть… то есть… – Бидвелл едва сдерживался, – то есть вы приняли решение?
– Иди приготовь, – повторил Вудворд и обратился к Бидвеллу: – Не будете ли вы так добры помочь мне добраться до постели?
Бидвелл готов был подхватить магистрата на руки и отнести, но чувство приличия победило. Мэтью поднялся по лестнице и вместе с хозяином Фаунт‑Рояла провел Вудворда по коридору к его комнате. Снова оказавшись в постели, на измазанной кровью подушке, Вудворд сказал:
– Спасибо, мистер Бидвелл. Вы можете удалиться.
– Если вы не возражаете, я хотел бы остаться и услышать приговор.
Бидвелл уже закрыл дверь и занял позицию рядом с кроватью.
– Возражаю, сэр. Пока приговор не прочитан обвиняемому… – Вудворд остановился перевести дыхание, – он является внутренним делом суда. Иначе поступать не подобает.
– Да, но…
– Удалитесь, – сказал Вудворд. – Ваше присутствие задерживает нашу работу. – Он раздраженно глянул на Мэтью, который стоял в ногах кровати. – Перо и бумагу! Живо!
Мэтью отошел к ящику с документами, где лежали также листы чистой бумаги, перо и чернильница.
Бидвелл направился к двери, но перед выходом не мог не попытаться еще раз.
– Скажите мне только одно: не приказать ли вытесать и установить столб?
Вудворд зажмурился от неудовольствия при виде такого отсутствия чувства собственного достоинства. Потом открыл глаза и произнес сухо:
– Сэр… вы можете сопровождать Мэтью при чтении обвиняемой моего приговора. А теперь, пожалуйста… оставьте нас.
– Хорошо, хорошо. Я ухожу.
– И, мистер Бидвелл… пожалуйста, воздержитесь от пребывания в коридоре.
– Мое слово джентльмена. Я буду ждать внизу.
Бидвелл вышел и закрыл дверь.
Вудворд глядел в окно на солнечное веселое утро. День обещается чудесный, подумал он. Такого хорошего утра он не видал в лучшие дни месяца.
– Датируй приговор, – велел он Мэтью, хотя это вряд ли было необходимо.
Мэтью сел на табурет возле кровати, приспособив на коленях ящик с документами как пюпитр для письма. Окунув перо в чернильницу, он написал наверху листа: «Мая семнадцатого числа, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова».
– Преамбулу, – подсказал Вудворд. Глаза его смотрели куда‑то за пределы этого мира.
Мэтью написал вводную часть. Это ему приходилось столько раз делать в разных обстоятельствах, что он знал правильную формулировку. Потребовалось лишь несколько минут и несколько маканий пера в чернильницу.
«Постановлением достопочтенного королевского магистрата Айзека Темпля Вудворда в сей день в поселении Фаунт‑Роял, колония Каролина, относительно обвинения в убийстве и колдовстве, подробности коего изложены ниже, против подсудимой, жительницы указанного поселения, известной под именем Рэйчел Ховарт…»
Мэтью пришлось прерваться из‑за судороги в пишущей руке.
– Продолжай, – сказал Вудворд. – Эту работу надо сделать.
У Мэтью во рту будто зола была насыпана. Он снова обмакнул перо и стал писать, на этот раз произнося слова вслух:
– По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…
Он снова остановился, держа занесенное перо, готовое записать решение магистрата. Кожу на лице нестерпимо стянуло, под черепом пылал огонь.
Вдруг Вудворд щелкнул пальцами. Мэтью посмотрел на него вопросительно, а когда магистрат приложил палец к губам и показал на дверь, Мэтью понял, что он хочет сообщить. Он тихо отложил письменные принадлежности и ящик с документами, встал, подошел к двери и внезапно открыл ее.
Бидвелл стоял на одном колене в коридоре, с ужасно занятым видом полируя рукавом правый башмак. Повернув голову, он посмотрел на Мэтью, приподняв брови, будто спрашивая, зачем это клерк так выходит, крадучись.
– Слово джентльмена! – про себя прошипел Вудворд.
– Я думал, вы пошли ждать внизу, – напомнил Мэтью Бидвеллу, который перестал яростно полировать верх ботинка и начал подниматься с пола с видом оскорбленного достоинства.
– А что, я разве говорил, что побегу со всех ног? Я тут заметил пятно на ботинке!
– Пятно на вашей честности, сэр! – сказал Вудворд с таким огнем, который никак не совмещался с его водянистым состоянием.
– Ладно, я пошел! – Бидвелл поднял руку и поправил парик, который слегка съехал в процессе вставания с пола. – Как вы не можете понять, что мне хочется знать? Я же столько ждал!
– Можете подождать еще немного. – Вудворд жестом приказал ему выйти. – Мэтью, закрой дверь.
Мэтью вернулся на место, положил на колени ящик и приготовился писать.
– Прочти снова, – велел Вудворд.
– Сейчас, сэр. – Мэтью набрал в грудь воздуху. – По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…
– Виновной, – донесся шепот. – С оговоркой. Данная оговорка состоит в том, что подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.
– Сэр! – произнес Мэтью со стучащим сердцем. – Прошу вас! Ведь нет же никаких улик, что…
– Молчать! – Вудворд приподнялся на локтях, лицо его исказилось смесью гнева, досады и боли. – Я не собираюсь больше выслушивать твои особые мнения, ты понял? – Он впился в Мэтью глазами. – Записывай следующее обвинение.
Мэтью мог бы бросить перо и перевернуть чернильницу, но он этого не сделал. Он знал свой долг, согласен он с решением магистрата или нет. Поэтому он проглотил скопившуюся в горле горькую желчь, обмакнул перо – сволочное оружие слепого разрушения – и снова заговорил, повторяя то, что писал:
– По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую…
– Виновной, с оговоркой. Той же, что и выше. – Вудворд посмотрел на Мэтью – у него снова рука отказалась записывать. – Я бы хотел сегодня все‑таки закончить.
У Мэтью не было другого выбора, как записать приговор. Жар стыда жег ему щеки. Теперь, конечно, он уже знал, каково будет следующее решение.
– По обвинению в колдовстве… я признаю вышеназванную подсудимую…
– Виновной, – быстро сказал Вудворд. Он закрыл глаза, откинул голову на измазанную подушку, с трудом дыша. Мэтью слышал тяжелые хрипы в его легких.
– Запиши преамбулу приговора.
Мэтью писал как в трансе: «Властью, данной мне как магистрату колонии, я настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рэйчел Ховарт к…»
Он поднял перо от бумаги и ждал.
Вудворд открыл глаза и уставился в потолок. Прошла минута. Слышно было пение птиц на весеннем солнце.
– К сожжению на костре, как предписывает Королевский Закон, – произнес Вудворд. – Приговор подлежит исполнению в понедельник, мая двадцать второго дня, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова. – Глаза его повернулись на миг к Мэтью, который не шевельнулся. – Записывай.
И снова он превратился в бесчувственную плоть, приложение к инструменту. На бумаге появились строки.
– Дай сюда. – Вудворд протянул руку и взял документ. Он прищурился, читая его в свете, льющемся из окна, потом удовлетворенно кивнул. – Перо, пожалуйста.
Мэтью хватило присутствия духа – или, точнее, уважения к своей работе – обмакнуть перо в чернильницу и стряхнуть лишнее перед тем, как его передать.
Вудворд подписался полным именем и внизу поставил должность: «Магистрат Колонии». Обычно за этим последовала бы восковая печать, но она пропала в руках негодяя Уилла Шоукомба. Потом магистрат вернул ожидавшему Мэтью перо и бумагу. Все еще двигаясь как в пелене тумана, Мэтью поставил свою подпись под подписью Вудворда и написал должность: «Клерк Магистрата».
И все.
– Можешь прочесть это подсудимой, – сказал Вудворд, стараясь не глядеть в лицо своего клерка, потому что знал, что там увидит. – Возьми с собой Бидвелла, поскольку ему тоже следует это услышать.
Мэтью понял, что нет смысла оттягивать неизбежное. Он медленно встал, с затуманенной все еще головой, и направился к двери.
– Мэтью? – позвал Вудворд. – Не знаю, стоит ли говорить… ты меня считаешь бессердечным и жестоким. – Он запнулся, сглотнул густой гной. – Но вынесен должный приговор. Ведьма должна быть сожжена… ради общего блага.
– Она невиновна, – сумел выговорить Мэтью, не поднимая глаз. – Я не могу сейчас ничего доказать, но я буду продолжать…
– Ты себя обманываешь… и пора уже самообманам исчезнуть.
Мэтью повернулся к магистрату. Глаза его горели холодной яростью.
– Вы неправы, сэр, – сказал он. – Рэйчел не ведьма, а пешка в чужих руках. О да, все условия для сожжения на костре соблюдены, и все в полном соответствии с законом, но будь я проклят, если я позволю, чтобы человек, в невиновности которого я уверен, расстался с жизнью на основании фантазий и показаний с чужих слов!
– Твое дело – прочитать приговор! – просипел Вудворд. – Не более и не менее!
– Я его прочитаю, – кивнул Мэтью. – Потом я глотну рома, чтобы прополоскать рот от этой гадости, но я не сдамся! Если она будет сожжена в понедельник, то у меня есть пять дней, чтобы доказать ее невиновность, и видит Бог, я это сделаю!
У Вудворда был уже готов остужающий ответ, но силы его оставили.
– Делай, что должен делать, – сказал он. – Я не могу ведь… защитить тебя от твоей ночной птицы?
– Единственное, чего я боюсь, – что Рэйчел сожгут раньше, чем я смогу изобличить настоящего убийцу ее мужа и преподобного Гроува. Если выйдет так, я не знаю, как буду дальше жить.
– Господи Иисусе! – Это был почти стон. Вудворд закрыл глаза, чувствуя себя на грани обморока. – Она так сильно тобой владеет… и ты даже не осознаешь этого.
– Она владеет моим доверием, если вы это имеете в виду.
– Она владеет твоей душой. – Глаза Вудворда открылись. В один миг они запали и налились кровью. – Я мечтаю о той минуте, когда мы покинем этот город. Вернемся в Чарльз‑Таун… к цивилизации и здравому рассудку. Когда меня вылечат и я снова буду здоров, все это останется позади. И тогда… когда ты снова станешь видеть ясно… ты поймешь, какой опасности избежал.
Мэтью должен был уйти – речь магистрата превратилась в лепет. Он не мог видеть этого человека – такого гордого, величественного и такого правильного – на грани превращения в оглупленного горячкой идиота.
– Я иду, – сказал он, но остановился перед выходом из спальни. Голос его стал мягче: в суровости не было бы смысла. – Вам ничего не нужно?
Вудворд с трудом сделал вдох и выдохнул.
– Я хочу… – начал он, но агонизирующее горло грозило закрыться, и ему пришлось начать снова. – Я хочу… чтобы было как раньше… между нами. До того, как мы приехали в этот ужасный город. Я хочу, чтобы мы вернулись в Чарльз‑Таун… и жили дальше, будто этого ничего никогда не было. – Он с надеждой посмотрел на Мэтью. – Хорошо?
Мэтью стоял у окна, глядя на залитый солнцем поселок. Небо голубело, хотя ощущалось, что еще может хлынуть ливень. Он знал, что хочет услышать от него магистрат. Он знал, что ему так будет легче, но это была бы ложь. И он сказал тихо:
– Я бы очень хотел, чтобы это было возможно, сэр. Но мы с вами оба знаем, что это не так. Я смогу быть вашим клерком… я смогу быть под вашей опекой и жить в вашем доме… но я взрослый человек, сэр. Если я откажусь от битвы за правду, когда я ее вижу, что же я буду за человек? Уж конечно, не тот, каким вы меня учили быть. Поэтому… ты меня просишь о том, чего я не в силах тебе дать, Айзек.
Долгое, мучительное молчание. Потом раздался пустой, высохший голос магистрата:
– Оставь меня.
Мэтью вышел, унося ненавистный приговор вниз по лестнице, где ожидал Бидвелл.

Глава 3

– Магистрат вынес свое решение, – сказал Мэтью.
Рэйчел, сидевшая на скамье, завернувшись в грубое одеяние и надвинув на голову капюшон, не шелохнулась, когда Мэтью с Бидвеллом вошли в тюрьму. Сейчас она только кивнула, показывая, что понимает, какой документ сейчас будет прочтен.
– Давай послушаем!
Бидвелл так спешил, что потребовал идти пешком, а не ждать, пока будут готовы лошади и карета, и сейчас грыз удила от нетерпения.
Мэтью встал под люком в крыше, который был открыт. Развернув документ, он стал читать преамбулу спокойным, лишенным эмоций голосом. Бидвелл у него за спиной бегал туда‑сюда. Но хозяин Фаунт‑Рояла резко остановился, когда Мэтью дошел до фразы, начинавшейся словами: «Я признаю вышеназванную подсудимую виновной».
Раздался увесистый стук – это Бидвелл ударил кулаком по ладони в победном восторге. Мэтью вздрогнул, но внимание его было все обращено на Рэйчел.
– С оговоркой, – продолжал Мэтью. – Подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.
– Ну да, но это ведь то же самое? – провозгласил ликующий Бидвелл. – С тем же успехом она могла сделать это собственными руками!
Мэтью чистейшим усилием воли сумел продолжать:
– По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую виновной, с оговоркой. – При слове «виновной» Рэйчел тихо вскрикнула и опустила голову. – Данная оговорка состоит в том, что подсудимая не совершала убийство непосредственно, но вызвала его совершение своими словами, действиями или содействием.
– Великолепно, великолепно!
Бидвелл радостно хлопнул в ладоши.
Мэтью яростно поглядел на его расплывшуюся физиономию.
– Вы не могли бы себя сдерживать? Здесь не пятицентовый балаган, где нужны возгласы с галереи для идиотов!
Бидвелл лишь расплылся шире.
– Да говори что хочешь! Только продолжай читать этот благословенный приговор!
Работа Мэтью – столько раз выполненная по повелению магистрата перед преступниками обычными и экстраординарными – превратилась в испытание выдержки. Он должен был читать дальше.
– По обвинению в колдовстве, – читал он Рэйчел, – я признаю вышеназванную подсудимую… – Тут ему почти наглухо сдавило горло, но страшное слово должно было быть произнесено, – виновной.
– О радостное слово! – чуть не крикнул Бидвелл.
Рэйчел не издала ни звука, только подняла дрожащую руку, будто то слово, которое неминуемо должно быть сказано, обрушится физическим ударом.
– Властью, данной мне как магистрату колонии, – читал Мэтью, – я настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рэйчел Ховарт к сожжению на костре, как предписывает Королевский Закон. Приговор подлежит исполнению в понедельник, мая двадцать второго дня, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова.
Закончив ненавистную работу, Мэтью уронил руку с документом.
– Часы твои сочтены! – сказал стоящий у него за спиной Бидвелл. – Пусть твой хозяин спалил сегодня школу, мы отстроим ее!
– Мне кажется, вам следует удалиться, – сказал Мэтью, слишком опустошенный, чтобы повысить голос.
– И ты пойдешь к своей награде на том свете, зная, что все твои попытки уничтожить мой город пропали зря! – бушевал Бидвелл. – Когда ты сдохнешь, Фаунт‑Роял поднимется снова в силе и славе!
На эти язвительные комментарии Рэйчел не ответила, если вообще услышала их сквозь пелену обрушившегося на нее несчастья.
Но Бидвелл еще не закончил.
– Воистину это день, данный Богом! – Он не смог сдержаться: протянул руку и хлопнул Мэтью по спине. – Вы отличную работу сделали с магистратом! И превосходный приговор! А теперь… я должен бежать распорядиться насчет приготовлений! Чтобы вырезали столб, и, клянусь кровью Христовой, это будет лучший столб из всех, у которых была сожжена любая чертова ведьма! – Он бросил сквозь решетку гневный взгляд на Рэйчел. – Пусть твой хозяин всех своих демонов с цепи спустит на нас, чтобы вредить нам отныне и до утра понедельника, но мы это вытерпим! В этом, ведьма, можешь не сомневаться! И скажи своему чернохренному псу, что Роберт Бидвелл не знал в своей жизни неудач, и Фаунт‑Роял не станет исключением! Слышишь? – Он уже обращался не к Рэйчел, а озирал тюрьму, и голос звучал надменно и громогласно, будто посылая предупреждение ушам самого Дьявола. – Мы будем жить здесь и процветать, какие бы мерзости ты ни напустил на нас!
Кончив хлопать крыльями, Бидвелл направился к выходу, но остановился, заметив, что Мэтью за ним не пошел.
– Пошли! Прочитаешь приговор на улицах!
– Я подчиняюсь приказам магистрата, сэр. Если он потребует, чтобы я прочел это публично, я так и сделаю, но не раньше, чем он прикажет.
– Нет у меня ни времени, ни настроения с тобой пререкаться! – Тут губы Бидвелла скривились в мерзкой усмешке. – А‑а! Да, понимаю, чего ты тут забыл! Собираешься ее утешать! Видел бы Вудворд эту душещипательную сцену, она бы его еще на два шага к могиле подтолкнула!
Первым побуждением Мэтью было подойти и дать по роже так, чтобы то, что у этого типа вместо мозгов, из ушей брызнуло. Но весьма вероятная последующая дуэль ничего не дала бы, кроме работы могильщику да еще перевранного на табличке имени. Поэтому он сдержался и только бросил на Бидвелла кинжальный взгляд.
Бидвелл заржал, и это было как дуновение мехов на сдерживаемый Мэтью жар.
– Нежная и трогательная минутка между ведьмой и ее последним завоеванием! Клянусь, лучше бы тебе было полежать на коленях миссис Неттльз! Но делай что хочешь! – Следующая колкость была адресована Рэйчел: – Демоны, старики или младенцы в джунглях – тебе безразличен вкус, кого ты сосешь! Ладно, порадуйся напоследок, потому что в ближайший понедельник ты дорого за все заплатишь!
Он повернулся и совершил свой выход, подобно надменной птице, синева которой была цветом его костюма.
Когда же Бидвелл ушел, Мэтью понял, что слова – слишком слабое средство, чтобы передать его скорбь. Он свернул документ, поскольку его надлежало официально зарегистрировать в Чарльз‑Тауне.
Рэйчел заговорила, не открывая лица.
– Вы сделали все, что могли. И за это я вам благодарна.
Голос ее, хотя слабый и безжизненный, был полон достоинства.
– Послушайте! – Мэтью шагнул вперед и взялся за прут решетки. – До понедельника еще…
– Уже близко, – перебила она.
– И все же время есть. Пусть магистрат вынес приговор, но я не прекращу свое расследование.
– Можете с тем же успехом и прекратить. – Она встала и откинула с лица капюшон. – Дело кончено, согласны вы с этим или нет.
– А я не согласен! – выкрикнул он. – И никогда не соглашусь! – Мэтью захлопнул рот, устыженный тем, что вышел из себя. Он уставился на грязный пол, подыскивая какое‑то подобие членораздельного ответа. – Согласиться с подобным… это значило бы принять его, что для меня невозможно. Я никогда, никогда, сколько живу, не приму такого… такой неправильной казни невинной жертвы.
– Мэтью? – тихо позвала она, и он поглядел на нее. Они секунду смотрели друг на друга. Рэйчел подошла ближе, но остановилась, прилично не дойдя до решетки. – Живи дальше, – сказала она.
Он не нашел ответа.
– Я уже мертва, – сказала она. – Мертва. Когда в понедельник меня поведут сжигать, тело еще будет здесь, чтобы питать пламя… но той женщины, которой я была до того, как убили Дэниела, давно уже нет. С тех пор, как меня привели в эту тюрьму, меня не стало. В какой‑то момент у меня была надежда, но сейчас я вряд ли вспомню, что это за чувство.
– Вы не должны оставлять надежду, – настойчиво сказал Мэтью. – Пока есть день, есть…
– Хватит, – сказала она твердо. – Пожалуйста, прекратите. Вы думаете, что поступаете правильно, ободряя мой дух… но это не так. Пришло время принимать реальность и отбросить эти… фантазии, будто меня можно спасти. Тот, кто совершил эти убийства, слишком умен, Мэтью. Слишком… демоничен. Против такой силы у меня нет надежды, и я не хочу притворяться, будто она есть. Притворство не поможет мне подготовиться к костру, а это сейчас – мой высший долг.
– Мне вот‑вот что‑то станет ясно, – ответил Мэтью. – Что‑то важное, хотя я еще не знаю, как это связано с вами. Но я думаю, что связано. Я думаю, что нашел первые пряди той веревочки, что должна привести меня…
– Я вас умоляю, – шепнула она, и только слезы, показавшиеся на глазах, выдавали ее чувства, – умоляю перестать играть с Судьбой. Меня вам не освободить. И спасти мою жизнь вы тоже не сможете. Неужели вы не понимаете, что дошли до конца?
– До конца я еще не дошел! Я вам говорю, я нашел…
– Вы нашли что‑то такое, что может что‑то значить, – перебила Рэйчел. – И после понедельника можете изучать это хоть год, но я не могу больше желать свободы, Мэтью. Меня ждет костер, и я должна – должна – провести это время в молитве и приготовлении. – Она глянула на солнечные лучи, льющиеся сквозь отдушину в крыше, на безоблачное синее небо над ней. – Когда за мной придут, я… я буду бояться, но я не могу показать им страх. Ни Грину, ни Пейну… и особенно Бидвеллу. Я не могу позволить себе заплакать, закричать или забиться в судорогах. Я не хочу, чтобы они потом у Ван‑Ганди хвастались, как меня сломали. Будут пить, хохотать и вспоминать, как я просила пощады под конец. Если есть Бог в Небесах, он запечатает мне уста в то утро. Пусть они посадили меня в клетку и оголили, измазали грязью и назвали ведьмой… но в визжащее животное им меня не превратить. Даже на костре. – Глаза ее снова встретили взгляд Мэтью. – У меня есть одно желание. Можете вы его исполнить?
– Если это возможно.
– Это возможно. Я хочу, чтобы вы ушли отсюда и не возвращались.
Мэтью не знал, чего ожидать, но эта просьба была такой же болезненной – и внезапной, – как пощечина.
Рэйчел смотрела на него пристально. Когда он не смог ответить, она сказала:
– Это не просто желание, это требование. Я хочу, чтобы этот город вы оставили позади. Как я уже сказала: живите дальше. – И все еще он не мог собрать мысли для ответа. Рэйчел приблизилась еще на два шага и коснулась его руки, сжимавшей прут решетки. – Спасибо, что вы верили в меня. – Ее лицо было совсем рядом. – Спасибо, что слушали. Но все кончено. Пожалуйста, поймите это – и примите.
Мэтью обрел голос, хотя и почти неслышный.
– Как я смогу жить дальше, зная, что была совершена такая несправедливость?
Она едва заметно и криво улыбнулась ему.
– Несправедливости совершаются каждый день. Такова жизнь. Если вы до сих пор не знаете этого, то вы куда хуже понимаете этот мир, чем я думала. – Она вздохнула, и ее рука упала с его руки. – Уходите, Мэтью. Вы сделали все, что могли.
– Нет, еще не сделал.
– Сделали. Если вам нужно, чтобы я освободила вас от ваших воображаемых обязательств по отношению ко мне… то вот. – Рэйчел махнула рукой перед его лицом. – Вы свободны.
– Я не могу просто так уйти, – сказал он.
– У вас нет выбора. – Она снова подняла на него глаза. – Идите, идите. Оставьте меня одну.
Она повернулась и пошла к своей скамье.
– Я не сдамся, – сказал Мэтью. – Пусть сдались вы… но я клянусь, что не сдамся.
Рэйчел села и наклонилась над ведром с водой. Сложив ладонь чашечкой, она поднесла воду ко рту.
– Не сдамся, – повторил он. – Слышите?
Она надвинула капюшон на голову, снова закрыв лицо, и ушла в собственное одиночество.
Мэтью понял, что может стоять здесь сколько хочет, но Рэйчел удалилась в убежище, где только для нее есть место. Он подозревал, что это место воспоминаний – быть может, воспоминаний о лучших временах, – которые не дали ей сойти с ума в долгие часы заключения. Он еще понял с уколом душевной боли, что его общество более не приветствуется. Она не хотела, чтобы ее отвлекали от внутреннего диалога со Смертью.
Действительно, надо было уходить. И все же он задержался, глядя на ее неподвижный силуэт. Может быть, он надеялся, что она еще что‑то скажет, но она молчала. Мэтью чуть постоял и повернул к двери. Ни движения, ни звука от Рэйчел. Он попытался снова заговорить, но не знал, что можно сказать. «Прощайте» – единственное вроде бы подходящее слово, но очень не хотелось его произносить. Мэтью вышел под жестокое солнце.
Вскоре до его ноздрей донесся запах обугленного дерева, и он остановился возле почерневших развалин. Вряд ли что‑то осталось в них такое, что наводило бы на мысль, будто здесь когда‑то была школа. Все четыре стены рухнули, крыша провалилась. Он подумал, не найдется ли среди углей проволочная рукоять от остатков ведра.
Мэтью чуть не рассказал Рэйчел о своих находках прошедшей ночи, но решил не сообщать по той же причине, по которой не стал говорить Бидвеллу: в данный момент секрет лучше всего держать под замком в собственном подвале. Ему нужен был ответ на вопрос, зачем Уинстон тайно привозит греческий огонь из Чарльз‑Тауна и с его помощью предает сожжению мечты Бидвелла. И еще ему нужны были от Уинстона подробности – если тот сможет их сообщить – о так называемом землемере, который приезжал в Фаунт‑Роял. Поэтому задание сегодняшнего утра было ясным: найти Эдуарда Уинстона.
У первого же встречного – фермера с трубкой, который нес корзину желтого зерна, – он спросил, где находится дом Уинстона, и получил ответ, что это обиталище находится на улице Гармонии – рукой подать до кладбища. Мэтью быстрым шагом припустил к этой цели.
Действительно, дом находился в нескольких шагах от первого ряда могильных табличек. Мэтью отметил, что ставни закрыты, из чего следовало, что Уинстона дома быть не должно. Жилье никак нельзя было назвать просторным, и вряд ли в нем было больше двух или трех комнат. Дом был когда‑то выбелен, но со временем известка облезла, оставив клочковатые стены. Мэтью пришло в голову, что этот дом в отличие от особняка Бидвелла и некоторых крепких еще фермерских домов своей запущенностью напоминает хижины невольничьего квартала. Он продолжал идти по дорожке, состоявшей из утоптанного песка и дробленых ракушек, и, дойдя до двери, громко постучал.
Ждать пришлось недолго.
– Кто там? – раздался голос Уинстона – резкий и слегка, похоже, неразборчивый – изнутри дома.
– Мэтью Корбетт. Могу я с вами поговорить?
– Это о чем? – На сей раз в голосе слышались явные усилия скрыть неуравновешенность состояния владельца. – О ведьме?
– Нет, сэр. О землемере, который приезжал в Фаунт‑Роял четыре года назад.
Молчание.
– Мистер Бидвелл мне говорил, что вы его сопровождали по городу, – надавил Мэтью. – Я бы хотел знать, что вы о нем можете вспомнить.
– Я… я не помню этого человека. А теперь, если вы меня извините… у меня дела с бухгалтерскими книгами.
Мэтью сомневался, что у Уинстона есть другие дела, кроме как пить и планировать очередной пожар.
– У меня есть информация, относящаяся к Рэйчел Ховарт. Вы не хотели бы взглянуть на решение магистрата? Я только что прочел его ей.
Почти сразу раздался звук отпираемой задвижки. Дверь приоткрылась на несколько дюймов – достаточно, чтобы лучи солнца проникли в дом и упали на осунувшееся небритое лицо Уинстона.
– Решение? – спросил он, прищуриваясь на свет. – Оно у вас с собой?
– Да. – Мэтью показал свернутый документ. – Можно войти?
Уинстон колебался, но Мэтью знал, что кости уже брошены. Дверь открылась так, чтобы Мэтью мог войти, и закрылась у него за спиной.
В маленькой прихожей на плетеном столике горели две свечи. Рядом с ними, перед той скамьей, где сидел недавно Уинстон, стояла приземистая синяя бутыль и деревянная кружка. До этого момента Мэтью думал, что Уинстон – судя по его обычной опрятной внешности и утонченным манерам – воплощение деловой аккуратности, но вдруг его мнение столкнулось с резко противоположной действительностью.
В этой комнате стошнило бы свинью. На полу лежали россыпью рубашки, чулки и брюки, которые Уинстон не дал себе труда подобрать. Запах мокрой и заношенной одежды – в сочетании с запахом тела от некоторых предметов белья – был далеко не привлекателен. Кроме того, пол усеивали скомканные бумажки, рассыпанный табак, осколки глиняной трубки, несколько книг с разорванными переплетами и еще куча всяких вещей, переживших свою полезность, но не направленных в соответствующую мусорную яму. И даже узкий очаг едва не захлебывался золой и мусором. Можно было без особого преувеличения сказать, что вся комната напоминала мусорную яму, и Мэтью содрогнулся при мысли, как может выглядеть спальня. Ведро воняющего серой химиката может оказаться там далеко не самым противным.
Неподалеку стоял стол, который Уинстон принес обратно из тюрьмы. Теперь Мэтью понимал, почему его так тщательно чистили перед тем, как принести туда, – его поверхность представляла собой мешанину смятых и заляпанных чернилами бумаг, догоревших дотла свеч и беспорядочной груды бухгалтерских книг. Даже странно было, что Уинстон способен найти в этом крысином гнезде чистый лист бумаги или непролитую чернильницу. В результате этого короткого, но информативного осмотра Мэтью понял, что все дела Уинстона с Бидвеллом происходили в особняке, поскольку Уинстон не желал открывать состояние своего жилища – а возможно, и своего ума – работодателю.
Сейчас Уинстон наливал себе синей жидкости в кружку. Он был одет в длинную серую ночную рубаху, на которой виднелось множество следов небрежной штопки, а также несколько прожженных дыр, из чего Мэтью понял, что власть этого человека над огнем не распространялась на искры из трубки.
– Так что, – спросил Уинстон, – значит, приговор вынесен? – Он заглотнул порцию своей радости, в которой Мэтью определил сидр или ром. – Давайте расстелите его здесь.
Мэтью расстелил, но держал на документе руку, потому что отвечал за него. Уинстон наклонился и стал читать каллиграфический почерк.
– Что ж, никаких сюрпризов. Значит, ее сожгут в понедельник?
– Да.
– Самое время. Ее надо было отправить на костер еще месяц назад, всем было бы лучше.
Мэтью свернул приговор и с отвращением оглядел обстановку.
– Вы всегда так живете?
Уинстон собирался сделать очередной глоток, но кружка остановилась на полпути.
– Нет, – ответил он язвительно. – Моих слуг отозвали. А обычно у меня здесь ливрейный лакей, горничная и поломойка, которая горшок заодно моет. – Кружка подвинулась ко рту, и Уинстон вытер губы тыльной стороной руки. – Можете идти, Сэр Ваше Преподобие.
Мэтью слегка улыбнулся, но натянуто. «Сэр Ваше Преподобие» – так на жаргоне трущоб назывались человеческие экскременты.
– У вас была долгая ночь, – сказал он.
– Долгая ночь? – поднял брови Уинстон. – В смысле?
– В смысле… долгая ночь. Я полагал, что вы встаете рано, а потому, наверное, работали в предрассветные часы.
– Работал… – Уинстон кивнул. – Да, я всегда работаю. – Он показал на заваленный стол. – Видите? Считаю его денежки. Его пенсы и гинеи да собачьи доллары. Его приход и расход. Вот что я делаю.
– Как‑то вы не очень гордитесь своими достижениями для мистера Бидвелла, – сказал Мэтью. – Он ведь весьма полагается на вашу службу?
Уинстон поглядел на Мэтью – покрасневшие глаза насторожились.
– Вы можете идти, – повторил он с более зловещей интонацией.
– Сейчас пойду. Но мистер Бидвелл предложил мне найти вас и спросить про того землемера. Поскольку вы его сопровождали, я надеялся…
– Землемера? Да я его едва помню! – Уинстон снова хватанул из кружки, и на этот раз струйка потекла по его подбородку. – Это когда было? Четыре года назад?
– Или около того.
– Проваливайте! – проворчал Уинстон. – Нет у меня времени на ваши глупости!
Мэтью набрал в грудь воздуху:
– Ошибаетесь. Есть.
– Что?  Вы хотите, чтобы я вас вышвырнул?
Мэтью спокойно ответил:
– Мне известно о вашей ночной деятельности.
Рука самого Господа опустилась остановить время и заглушить все звуки.
Мэтью продолжал, пользуясь преимуществом момента:
– Кроме того, у меня одно из тех шести ведер, которые закопали мистер Роулингс со своими спутниками. Поэтому нет смысла сегодня вечером идти их перепрятывать. А седьмое ведро, которое вы унесли с собой, очевидно, где‑то в тайнике?
Рука Господа – могучий инструмент. Она превратила Эдуарда Уинстона в истукана с отвисшей челюстью. Еще через несколько секунд кружка выпала из руки Уинстона и стукнулась об пол.
– Я думаю, что убрали в тайник, – сказал Мэтью. – Вы ведь кистью пользовались, чтобы мазать стены домов, которые потом поджигали? Я угадал? Средство должно быть мощное.
Уинстон не шевельнулся, не издал ни звука, вообще почти не дышал. Цвет его лица и темную ткань ночной рубахи нельзя было отличить друг от друга.
Мэтью секунду оглядывал заваленную барахлом комнату, потом заговорил снова.
– Мое предположение таково, – начал он. – В одну из ваших поездок в Чарльз‑Таун по поводу поставок, куда вас сопровождал Николас Пейн, к вам обратился некто, пользующийся влиянием. Возможно, мистер Данфорт, владелец судов и причалов, либо кто‑то другой, столь же заинтересованный в том, чтобы Фаунт‑Роял никогда не вырос таким, каким его рисует честолюбие мистера Бидвелла. Подозреваю, что вы отправили мистера Пейна с каким‑то поручением, когда вступали в этот контакт. Он ведь не знает?
Мэтью не ожидал ответа от Уинстона и потому не был разочарован.
– Вряд ли он знает, – продолжал Мэтью. – Я думаю, это интрига ваша, и только ваша. Вы хотели воспользоваться обвинениями против Рэйчел Ховарт и поджечь как можно больше пустых домов, ускоряя тем самым процесс опустения других. Пока что я прав?
Уинстон медленно опустился на скамью все еще с открытым ртом.
– Проблема была в том, что в такую сырую погоду нужно что‑то для поджога. – Мэтью пнул брошенную на полу одежду носком башмака. – Ведра химиката приходилось смешивать в Чарльз‑Тауне и тайно везти сюда морем. У экипажа было несколько тяжелых рейсов, я полагаю. Но мистер Роулингс должен был иметь выгоду от такого риска. Я склонен думать, что вы от этого риска тоже ее имеете. А может быть, вам обещали должность в Чарльз‑Тауне после падения Фаунт‑Рояла?
Уинстон приложил руку ко лбу. Глаза его остекленели от потрясения.
– Надо отдать вам должное, вы не унижаете себя отрицанием, – заметил Мэтью. – Но мне все же любопытно. Бидвелл мне сказал, что вы у него работаете восемь лет. Почему же вы переметнулись к его врагам?
Уинстон уже прижимал к лицу обе руки. Дыхание его стало прерывистым, плечи сгорбились.
– Я достаточно видел человеческой природы, чтобы предположить. – Мэтью подошел к заваленному столу и стал перелистывать одну из бухгалтерских книг, продолжая рассуждать вслух. – Вы лучше всякого другого знаете, сколько стоит Бидвелл. Вы видите его богатство без прикрытия, вы видите его планы на будущее и видите… собственное существование, которое, судя по тому, как вы живете, весьма бедно. Так что я склоняюсь к мысли, что все это вертится вокруг вашей очевидной нищеты. Что вам обещали – особняк в Чарльз‑Тауне? Статую в вашу честь? Что конкретно обещали вам, мистер Уинстон?
Уинстон потянулся дрожащей рукой к синей бутылке, поднес ее ко рту и как следует глотнул для храбрости. Опустив бутылку, он сморгнул слезы и сказал:
– Деньги.
– Существенно больше, чем платил вам Бидвелл?
– Больше, чем… я мог бы заработать за две жизни. – Он снова всерьез приложился к бутылке. – Где вам знать, что это такое – на него работать. Быть рядом с ним… вот таким, как он есть. Он на одни парики тратит каждый год столько, что я мог бы жить на это как принц. А одежда, а еда! Если бы вы знали цифры, вы бы поняли, и вас бы возмутила, как и меня, философия этого человека: ни одного лишнего шиллинга на нужды слуг, но не щадить золота на прихоти хозяина!
– Я не стану его защищать, скажу только, что это право хозяина.
– Ни у кого такого права нет! – с жаром возразил Уинстон. – Я образован, начитан, смею сказать, не бездарен! Но для него я не лучше раба! Даже хуже! В конце концов, Гуду Бидвелл хотя бы скрипку купил!
– Различие в том, что Гуд – раб, а вы – свободный человек. И можете сами выбирать себе работодателя. Хотя… – Мэтью кивнул. – Вы, кажется, так и сделали.
– Ах вы… чистоплюй! – Уинстон повернулся к Мэтью с выражением невероятного отвращения. – Посмотрите на мой дом и посмотрите на его дом! А потом загляните в бухгалтерские книги и увидите, кто управляет его деньгами! Я! Он строит из себя такого безупречного бизнесмена, а на самом деле только и умеет, что запугивать и хвастаться. Мне следовало бы быть партнером в его предприятиях за тот успех, к которому я их приводил! Но его действия показали мне ясно, что Бидвелл берет чужие успехи и выдает их за свои.
Он поднял палец, подчеркивая свои слова:
– А вот провальное предприятие – это дело другое. Неудача – это всегда вина кого‑то другого… и этот другой должен быть изгнан из его царства. Я уже видел, как это бывает. Когда провалится затея с Фаунт‑Роялом – а она провалится, сколько бы домов я ни сжег и сколько бы ни жарилась ведьма на своем костре, – начнется пушечная пальба обвинениями по всем возможным целям. В том числе и по этой. – Он ударил себя кулаком в грудь. – Так что, я должен смирно сидеть у него в передней и ждать мановения его пальчика, пока буду сползать в нищету? Ну нет! И к вашему сведению – можете распорядиться этим как хотите, – не я пошел на контакт. Они вышли на контакт со мной, пока мы с Пейном занимались в Чарльз‑Тауне каждый своим поручением. Сперва я отказался… но тогда предложение подсластили домом и местом в Совете Судоходства. А поджигать дома – это была моя идея.
– И весьма умная, – сказал Мэтью. – Вы спрятались за юбками Рэйчел Ховарт и за тенью Дьявола. Вас не волновало, что не меньше трех пожаров были приписаны ей?
– Нет, – ответил Уинстон без колебаний. – Если вы прочтете документ, который у вас в руках, то увидите, что обвинений в поджоге там нет. Она сама слепила кукол, совершала убийства и якшалась с Сатаной. Я просто воспользовался ситуацией к своей выгоде.
– Просто? – повторил Мэтью. – Мне кажется, что простоты в списке ваших качеств нет, мистер Уинстон. Я бы выбрал слово «хладнокровно».
– Если вам так больше нравится, – сказал Уинстон с едкой улыбкой. – От Бидвелла я научился, что с огнем надо бороться огнем, а со льдом – льдом. – Он сощурился. – Ладно. У вас есть ведро. Я полагаю, вы его спрятали? – Он подождал, пока Мэтью кивнул. – Кто еще знает?
– Если вы рассматриваете насилие как решение, я бы посоветовал вам передумать. Есть человек, который знает, но пока что ваш секрет вне опасности.
Уинстон нахмурился:
– То есть как? Вы не собираетесь бежать доносить Бидвеллу?
– Нет. Как вы сами указали, пожары не включены в обвинения против мадам Ховарт. Я охочусь за лисой поумнее – и похладнокровнее – вас.
– Извините за тупость, но о чем вы говорите?
– Ваши чувства к Бидвеллу меня не касаются. И что вы будете делать с этой минуты, также не моя забота. Пока не будет новых поджогов, спешу добавить.
Уинстон испустил вздох облегчения.
– Сэр, – сказал он, – я низко и благодарно кланяюсь вашему милосердию.
– У моего милосердия есть цена. Я хочу узнать про того землемера.
– Про землемера, – повторил Уинстон и потер виски обеими руками. – Я же вам говорю… почти не могу его припомнить. Да и вообще, зачем это вам нужно?
– Мой интерес – мое личное дело. Вы помните, как его звали?
– Нет… Постойте… дайте мне минутку… – Он закрыл глаза, явно стараясь сосредоточиться. – Кажется… Спенсер… Спайсер… что‑то в этом роде. – Уинстон открыл глаза.
– У него была борода?
– Да… большая борода. И он ходил в шляпе.
– В треуголке?
– Нет… Такая… с широкими полями, от солнца. Как у фермера или путешественника. И еще… одевался он тоже по‑сельски.
– Вы его водили по Фаунт‑Роялу. Как по‑вашему, сколько времени вы с ним провели?
Уинстон пожал плечами:
– Кажется, почти всю вторую половину дня.
– И не помните его внешности?
– Борода и шляпа, – сказал Уинстон. – Все, что я могу вспомнить.
– Вероятно, это все, что вам полагалось помнить.
Уинстон глянул вопросительно:
– К чему относятся эти слова?
– Они относятся к манипуляциям памятью, – ответил Мэтью. – К тому, в чем моя лиса очень здорово разбирается.
– Если в ваших словах есть смысл, я не в силах его уловить.
– Думаю, у меня достаточно информации. Спасибо, что уделили мне время.
Мэтью двинулся к двери, и Уинстон встал.
– Послушайте! – заговорил он с ноткой настоятельности. – Если бы вы были на моем месте… что бы вы сделали? Остались бы здесь и ждали конца или перебрались в Чарльз‑Таун, пытаясь спасти свое будущее, насколько возможно?
– Трудный вопрос, – сказал Мэтью после краткого размышления. – Я бы согласился, что настоящее ваше опасно, и, поскольку у вас к Бидвеллу ни любви, ни верности, вы можете попытать счастья в другом месте. Однако… какой бы собакой вы ни считали Бидвелла, ваши хозяева в Чарльз‑Тауне, вероятно, псы той же породы. Вы сами это могли понять по той жадности, с которой они сожрали вашу душу. Так что… бросьте монету – и удачи вам.
Мэтью повернулся спиной и оставил одинокого и заброшенного Эдуарда Уинстона посреди устроенного им самим хаоса.

Глава 4

Все еще мрачно размышляя о предательстве Уинстона, Мэтью поднимался по лестнице взглянуть на магистрата, когда чуть не столкнулся с миссис Неттльз, которая спускалась с подносом, где стояла миска каши.
– Как он? – спросил Мэтью.
– Не очень, – ответила она, понизив голос. – Ему даже эту кашицу глотать трудновато.
Мэтью мрачно кивнул.
– Что‑то я сомневаюсь, чтобы ему была польза от этих кровопусканий.
– А я видала, как они творят чудеса. Отравленную кровь надо выпускать.
– Надеюсь, вы правы. Но не уверен, что такая кровопотеря не подстегивает его болезнь.
Он стал обходить миссис Неттльз, что было опасным маневром из‑за ее внушительных размеров и отсутствия на лестнице перил.
– Одну минутку, сэр! – сказала вдруг она. – К вам посетитель.
– Посетитель? Кто? 
– Ребенок, – ответила она. – Вайолет Адамс. Она ждет вас в библиотеке.
– Вот как?
Мэтью тут же спустился обратно и пошел в библиотеку. Его внезапное появление испугало девочку, которая стояла возле открытого окна, изучая шахматного слона, взятого с доски. Она вздрогнула и попятилась, как загнанная в угол лань.
– Прости, – сказал Мэтью успокаивающим тоном. Он протянул открытую ладонь в знак отсутствия угрозы, другой рукой держа свернутый приговор. – Мне следовало объявить о своем приходе.
Она только таращилась на него, напрягшись, будто готовая броситься к двери или выпрыгнуть в окно. На этот раз она не была прилизана, как к выступлению в суде. Светло‑каштановые волосы свободно лежали на плечах и явно просили мытья, клетчатый красно‑коричневый наряд был в заплатах, а ботинки почти сносились.
– Ты меня ждала? – спросил Мэтью. Она кивнула. – Я полагаю, это не отец с матерью поручили тебе сюда прийти?
– Нет, сэр, – ответила она. – Они послали меня за водой.
Мэтью посмотрел вниз и увидел на полу два пустых ведра.
– Понимаю. Но ты решила сперва зайти сюда?
– Да, сэр.
– По какой причине?
Вайолет аккуратно поставила шахматную фигурку на место.
– Что это такое, сэр? Игрушки?
– Это называется «шахматы». Эти фигурки по‑разному ходят по доске.
– А‑а! – На девочку это произвело впечатление. – Как камешки, только в них на земле играют.
– Да, я думаю.
– Красивые, – сказала девочка. – Их мистер Бидвелл сам вырезал?
– Сомневаюсь.
Она продолжала смотреть на доску. Снова появилось подергивание верхней губы.
– Сегодня ночью, – сказала она, – ко мне в кровать залезла крыса.
Мэтью не очень понимал, что можно ответить на сообщение о таком факте, и потому промолчал.
– Она запуталась в постели, – продолжала девочка. – И не могла выбраться, и я чувствовала, как она дергается у меня в ногах. Я тоже не могла вылезти. Мы обе хотели выбраться. Тут пришел батюшка, а я боялась, что она меня укусит, и я кричала. Батюшка ее схватил через простыню и стукнул подсвечником, и тогда матушка стала кричать, потому что всюду была кровь и простыня погибла.
– Очень тебе сочувствую, – сказал Мэтью. – Очень травматичное событие.
«Особенно для девочки столь чувствительной», – мог бы он добавить.
– Трав… как дальше, сэр?
– Травматичное. Это значит, что было страшно.
– Да, сэр. – Она кивнула и на этот раз взяла с доски пешку и стала ее рассматривать в солнечном свете. – Только от этого… уже под утро я стала кое‑что вспоминать. Про голос того человека, который пел в доме Гамильтонов.
Сердце Мэтью вдруг подскочило к горлу.
– Вспоминать – что?
– Чей это был голос. – Она поставила пешку и подняла глаза на Мэтью: – Все как в тумане… и когда я про это думаю, у меня голова болит и страшно делается, но… я вспомнила, что он пел.
Она набрала воздуху в грудь и запела тихо, приятным и чистым голосом:
– Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки…
– Крысолов, – произнес Мэтью. У него в уме зазвучал голос Линча, напевающий ту же жуткую песенку во время крысиной бойни в тюрьме.
– Да, сэр. Это голос мистера Линча я слышала из задней комнаты.
Мэтью внимательно посмотрел в глаза девочки:
– Скажи мне вот что, Вайолет: как ты узнала, что это голос Линча? Ты эту песенку раньше слышала?
– Однажды он пришел перебить гнездо крыс, которое нашел батюшка. Они все такие большие были, черные, как ночь. Мистер Линч пришел и принес свои зелья и острогу, и это он так пел, ожидая, пока крысы опьянеют.
– Ты кому‑нибудь это рассказывала? Отцу или матери?
– Нет, сэр. Они не любят, чтобы я про это говорила.
– Тогда не говори им, что приходила сюда ко мне.
– Нет, сэр, я не посмею сказать. Меня бы за это ужасно выпороли.
– Значит, тебе надо набрать воды и идти домой. Только еще одно: когда ты вошла в дом Гамильтонов, ты там никакого запаха не почуяла? Такого очень неприятного запаха? – Он вспомнил разлагающийся труп. – И ты там собаку не видела или не слышала?
Вайолет покачала головой:
– Нет, сэр. А что?
– Да вот… – Мэтью нагнулся и поменял на шахматной доске местами королевских коня и слона. – Если бы тебе нужно было описать эту доску и фигуры кому‑нибудь, кто их не видел, как бы ты это сделала?
Она пожала плечами:
– Сказала бы… деревянная доска со светлыми и темными квадратами, и на ней фигурки расставлены.
– А ты бы могла сказать, что они готовы для игры?
– Не знаю, сэр. Я бы сказала… готовы, но я же не знаю подробностей этой игры.
– Да, ты права. – Он улыбнулся слегка. – А в подробностях‑то вся разница. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты пришла и рассказала мне, что помнишь. Я знаю, что тебе это было очень трудно.
– Да, сэр. Но матушка говорит, что, когда ведьму сожгут, у меня голова больше не будет болеть. – Она подняла свои ведра. – А могу я у вас спросить, сэр?
– Можешь.
– Почему, как вы думаете, мистер Линч был в той задней комнате и вот так пел?
– Не знаю, – ответил он.
– Я об этом все утро думала. – Она отвернулась к окну, золотое солнце окрасило ее лицо. – У меня от этого так болела голова, что я чуть не плакала, но было такое чувство, что я должна об этом думать. – Вайолет замолчала на миг, однако по положению ее подбородка Мэтью понял, что она пришла к важному выводу. – Я думаю… что мистер Линч в дружбе с Сатаной. Вот что я думаю.
– Вполне возможно, что ты права. Ты не знаешь, где я могу найти мистера Линча?
Она встревожилась.
– Вы хотите рассказать ему? 
– Нет. Это я обещаю. Просто я хотел бы знать, где он живет.
Ей не хотелось говорить, но она понимала, что он все равно это выяснит.
– В конце улицы Трудолюбия. Его дом – самый последний.
– Спасибо.
– Я только не знаю, правильно ли будет туда идти, – сказала она, хмурясь. – Я хочу сказать… если мистер Линч – друг Дьявола, разве его не надо за это призвать к ответу?
– Его призовут к ответу, – сказал Мэтью. – В этом можешь не сомневаться. – Он тронул ее за плечо. – Ты правильно сделала, что пришла. Теперь иди, Вайолет, иди за водой.
– Да, сэр.
Вайолет вышла из библиотеки, волоча за собой ведра, и через минуту Мэтью увидел в окно, как она идет к источнику. Затем он поспешил наверх к магистрату, хотя в мозгу его пылали полученные сведения.
Вудворд снова заснул, что, наверное, было к лучшему. Лицо магистрата искрилось потом, а подойдя к кровати, Мэтью ощутил идущий от него жар, еще не коснувшись пальцами горячего лба.
Магистрат зашевелился. Рот его открылся, но глаза остались зажмуренными.
– Больно, – сказал он тем же измученным шепотом. – Энн… ему больно…
Мэтью убрал руку. Кончики пальцев будто обожгло горном. Мэтью положил свернутый приговор на комод и взял коробку, содержавшую остальные судебные документы, чтобы продолжить их чтение. Но сейчас, подумал он, есть еще и другая работа. Он пошел к себе, положил ящик с документами рядом с кроватью, плеснул в лицо воды из тазика для бритья, чтобы освежить увядшую энергию, и снова вышел.
День стал воистину великолепен. С ярко‑синего безоблачного неба сияло по‑настоящему теплое солнце. Легкий бриз задувал с запада, и в нем ощущалось благоухание дикой жимолости, сосновой смолы и сочный аромат плодородной почвы. Можно было бы посидеть на берегу источника, наслаждаясь теплом, как уже делали некоторые жители, но у Мэтью была работа, не оставлявшая времени на простые удовольствия.
Шагая вдоль улицы Трудолюбия – которую он уже начал отлично узнавать, – Мэтью прошел мимо стана Исхода Иерусалима. На самом деле раскаты громовой проповеди Иерусалима он услышал еще до того, как поравнялся с его стоянкой, и поразился, что ласковый бриз не превратился в жаркую зловонную бурю в этой части Фаунт‑Рояла. Сестра Иерусалима – Мэтью не знал, понимает проповедник под этим словом кровное родство или нечестивое покровительство, – стирала одежду в лохани рядом с фургоном, а юный племянник – тут уж лучше воздержаться даже от мысленных комментариев – лежал на лоскутном одеяле в тени неподалеку, отрывая лепестки желтого цветка и лениво их разбрасывая. Однако сам облаченный в черное мастер церемоний трудился в поте лица. Стоя на перевернутом корыте, он ораторствовал и жестикулировал перед мрачной публикой, состоявшей из двух мужчин и женщины.
Мэтью смотрел прямо перед собой, надеясь стать невидимым, когда проскакивал мимо взгляда Иерусалима, но знал, что это не получится.
– А! – раздался расколовший небо крик. – Се шествует грешник! Вон он! Зрите все! Зрите, как крадется он, яко тать в нощи при свете дня Божьего!
То, что Иерусалим назвал «крадется», Мэтью назвал бы «прибавил шагу». Он не посмел остановиться и ответить на выпад Иерусалима, потому что тогда он превратил бы этого лжесвятого идиота в котлету. А потому продолжал идти прямо, хотя Иерусалим кричал такое, от чего у Мэтью кровь закипела:
– Да, зрите его, и будете вы зреть того, кто есть гордость ложа блудницы‑ворожеи! Разве не все вы ведаете его гнусную истину? Да, она ясна, как писание Божие на душе мужа праведного! Сей грешник посмел ударить меня – ударить, говорю я, – защищая погибельную чародейку, кою столь жаждал защитить! И не только защитить! Стадо Господне, коль ведало бы ты грезы нечестивые грешного ума сего о темной жене, ты бы на колени пало в безумии! Ибо жаждет он плоть ея сжимать руками своими, открыть уста ея для своих потребностей мерзких, каждое отверстие плоти ея дабы восприняло богохульные члены похоти его козлиной! И се, шествует он, ослепленный грехом зверь, крадется подале от мира Божьего, дабы не сожгло светом очи его и не заставило увидеть путь погибельный, по коему столь поспешает он шествовать!
Единственный путь, по коему Мэтью поспешал шествовать, был путь прочь от Исхода Иерусалима. С радостью оставив вопли проповедника за спиной, он подумал, что стадо Господне наверняка расстанется с очередной парой монеток, чтобы услышать еще что‑нибудь на тему отверстий плоти, богохульных членов и похоти козлиной – для чего скорее всего оно и собралось здесь. Мэтью должен был признать, что Иерусалим умеет рисовать возбуждающие картинки. Но пока что – до тех пор, пока ему, к собственному ужасу, не придется возвращаться той же дорогой, – внимание Мэтью будет сосредоточено на поиске обиталища крысолова.
Он миновал пустой дом Гамильтонов и обитаемый дом Вайолет и пошел по широкому задушенному сорняками полю, изгородь которого уже не подлежала ремонту. Далее мимо места, где пытались вырастить яблоневый сад – карликовые скрученные деревья будто взывали к милосердию топора. На той стороне улицы Трудолюбия опадали в предсмертной муке хилые деревца, и только отдельные листья еще держались, усыпанные коричневыми и охряными язвами. Хоть в этой части Фаунт‑Рояла тоже сияло солнце, о радостном пробуждении природы говорить не приходилось.
Мэтью заметил, что сады Бидвелла сильно пострадали во время долгого периода бурь. Скудную песчаную почву смыло дождями так, что у некоторых деревьев корней было видно больше, чем ветвей, а те ветви, что остались, пожухли и деформировались в жалкой попытке дотянуться до солнечного света. Там и тут торчали какие‑то узловатые штуки, но скорее это была зеленая плесень, нежели съедобные плоды. Эта выставка погибшего сельского хозяйства тянулась и тянулась, как предвидение жатвы Ада, и Мэтью легко понял, что Бидвелл и горожане могли приписать это опустошение не силам природы, но демоническому намерению.
Продолжая идти мимо этих жалких плантаций, Мэтью подумал над возможностью, что, помимо потопа, этот климат и эта почва неблагоприятны для растений, которые хотел вырастить Бидвелл. Конечно, Бидвелл хотел производить что‑то, что принесло бы ему деньги и привлекло внимание метрополии, но может быть так, что, скажем, яблони в этом болотном воздухе обречены. И так же обречены те растения, что стали здесь вот этой зеленой плесенью. Может быть, подходящие для Фаунт‑Рояла культуры еще только предстоит посадить, и Бидвеллу помог бы совет профессионального ботаника. Но ботаник потребует приличного гонорара, а если Уинстон прав насчет Бидвелла, насчет сочетания его наглости и распухшей самооценки (сомневаться же в словах Уинстона причин не было), то хозяин Фаунт‑Рояла вполне способен себя считать таким же специалистом по выращиванию растений, как и по строительству кораблей.
Вскоре Мэтью дошел до последнего обитаемого дома на улице Трудолюбия, за которым поднималась крепостная стена.
Если крысолов желал жить подальше от людей, то более подходящее для этой цели жилье можно было создать, лишь выкопав нору в земле и закрыв ее земляной крышей. Рядом с этим домом – если его можно было удостоить таким словом – хижина Уинстона казалась ровней особняку Бидвелла. Вокруг разрослись кусты, с которыми никто и не думал бороться, и они почти закрывали дом спереди. Доски обвили ползучие растения, плющу вольготно было на крыше. Четыре окна закрывали некрашеные и сильно выветренные ставни, и Мэтью подумал, что лишь чудом дожди не вбили это строение в землю целиком.
Он прошел к двери по голому двору с непросохшей еще коварной грязью. Возле двери Линч повесил три больших крысиных скелета на кожаных шнурах, будто объявляя о своей профессии миру – то есть той части мира, которая не поленилась бы сюда прийти. Но, может быть, эти три крысы сопротивлялись так отчаянно, что он их захотел повесить как трофей. Подавив отвращение, Мэтью поднял руку и постучал в дверь.
Подождал, но ответа не было. Мэтью постучал еще раз, позвал:
– Мистер Линч? Можно мне с вами поговорить?
Снова никакого ответа. Крысолов ушел куда‑то, быть может, ловить своих длиннохвостых деток.
Мэтью отошел немного, высматривая Линча, и мысль возвращаться сюда еще раз ему не понравилась. Можно и подождать, решил он, хотя совершенно непонятно, когда крысолов вернется. Он постучал третий раз, просто для очистки совести, потом положил руку на грубый засов. Остановился, взвешивая, насколько его нравственное чувство позволит войти в чужой дом без приглашения.
Убрав руку, он отступил от двери и стал смотреть на щеколду, упершись руками в бока. Как правильно поступить? Он оглянулся на улицу Трудолюбия, откуда пришел. Ни единой живой души. Конечно, правильным поступком будет уйти и вернуться позже. А необходимым поступком… но это совсем другое дело.
Да только он не знал, хочет ли он входить в дом Линча. Если есть на свете жилье, воняющее дохлыми крысами, то можно не сомневаться – это здесь. И скелеты снаружи тоже не предвещали приятного зрелища внутри. Мэтью снова оглянулся на улицу Трудолюбия. Опять никого. Но если он хочет осмотреть жилище крысолова, то определенно лучшего момента не будет.
Мэтью сделал глубокий вдох. Вломиться в чужой дом – это куда как хуже, чем проникнуть в сарай… или нет? Но Мэтью не собирался сейчас размышлять над тем, велика ли разница.
Он быстро поднял щеколду, чтобы не передумать, и толкнул дверь. Она отошла плавно, на смазанных петлях. И при солнце, осветившем через проем внутренность дома, Мэтью увидел очень странную вещь.
Он остановился на пороге, таращась и ни черта не понимая. Может быть, ему отказали органы чувств, но ни один из них не свидетельствовал о беспорядке. Это открытие завело его внутрь. Он осмотрелся – любопытство проснулось и завладело им полностью.
В доме имелись письменный стол и лежанка, очаг и полка с кухонными принадлежностями. Кресло и рядом с ним стол, на котором стоял фонарь. Около фонаря – полдюжины свечей, завернутых в промасленную бумагу. В ногах лежанки стоял ночной горшок. Две пары грязных башмаков лежали рядышком возле очага, тщательно очищенного от золы. Стоял готовый к работе веник, прислонившись к стене.
И вот это зрелище поразило Мэтью как громом: жилище Линча было образцом аккуратности.
Лежанка застелена туго и без перекосов. На ночном горшке ни пятнышка. Как и на кастрюлях и прочей утвари. На стекле фонаря – ни следов копоти. Пол и стены недавно вымыты, и в доме еще пахнет дегтярным мылом. Мэтью подумал, что с такого пола можно есть, и ни песчинки в рот не попадет. Все было в таком порядке, что Мэтью испугался еще больше, чем хаоса в доме Уинстона, по простой причине: как и Уинстон, крысолов притворяется не тем, кто он есть.
– М‑да, – сказал Мэтью, и голос его дрогнул. Он еще раз глянул в сторону города, но, слава Богу, улица Трудолюбия была по‑прежнему пуста. Тогда он продолжил осмотр дома, казавшегося помойной ямой снаружи, а внутри – олицетворением… может, лучше всего подойдет слово «контроля над обстановкой»?
Этот контроль доходил до невозможности. Единственным диссонансом были две пары грязных башмаков, и Мэтью подумал, что они входят в рабочую одежду Линча. Решив добавить фунт к пенсу незаконного проникновения, он открыл сундук и нашел в нем одежду – рубашки, бриджи и чулки, все чистые и идеально сложенные.
Возле фонаря и свеч стоял ящичек из слоновой кости. Мэтью открыл его и обнаружил спички и кремень – все спички выровнены в линию, как послушные солдаты. В коробке побольше, занимавшей угол, Мэтью нашел запасы солонины, початки кукурузы, горшок с мукой, бутылку рома и бутылку вина, а также много другой еды. На письменном столе лежала глиняная трубка, аккуратно набитая табаком. Еще имелись чернильница, перо и несколько листов бумаги, готовых для письма. Мэтью выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел вторую чернильницу, пачку бумаги, кожаный бумажник и – чудо из чудес – книгу.
Она была тонкой, но сильно зачитанной и достаточно много поездившей, судя по износу и разрывам переплета. Мэтью бережно открыл ее на титульном листе – который грозился расползтись под пальцами – и получил новую загадку.
Хоть и выцветшее, заглавие книги читалось отчетливо: «Жизнь фараона, или О чудесных событиях в Древнем Египте».
Мэтью знал, что египетская культура, известная по приключениям Моисея, описанным в святой Библии, являлась источником колоссального интереса в некотором слое населения Англии и Европы – в основном у тех сливок общества, у которых было время и желание пускаться в теории и дискурсы о том, что собой могла представлять эта таинственная цивилизация. Книга подобного рода могла бы украшать библиотеку Бидвелла – она стояла бы на виду для хвастовства и ни разу не была бы открыта. И совершенно невероятно, чтобы у этого крысолова был интерес к жизни фараона, как угодно заманчиво описанной. Мэтью пролистал бы книгу, чтобы ознакомиться с содержанием, но листы были настолько хрупки, что от дальнейших исследований он предпочел воздержаться. Пока достаточно было знать, что Гвинетт Линч – не тот, за кого он себя выдает.
Но если так… то кто он?
Мэтью закрыл книгу и убедился, что оставил ее в том же точно положении, как она лежала: у него было чувство, что Линч заметит, сдвинься она даже на волосок. Он вынул из ящика бумажник, развернул его и нашел внутри небольшой предмет, обернутый в хлопчатобумажную коричневую ткань и увязанный бечевкой. Интерес Мэтью стал еще острее. Но проблема была не в том, чтобы развязать узел, а в том, чтобы завязать его снова. Стоит ли это времени и сил?
Он решил, что стоит.
Запомнив строение узла, Мэтью развязал его и развернул материю.
Это было ювелирное изделие: круглая золотая брошь, только без булавки. Взяв брошку, Мэтью поднес ее к свету… и уставился в изумлении на пылающий синим сапфир размером с ноготь большого пальца.
Волосы у него на затылке встали дыбом. Он завертел головой, вытаращил глаза, но в дверях никого не было.
Линча – или человека, который называл себя Линчем, – здесь не было. Мэтью оттуда, где стоял, не видел, чтобы кто‑нибудь шел в эту сторону. Но он не сомневался, что, если Линч его найдет с этой баснословной драгоценностью в руке, Мэтью проживет не дольше, чем выпотрошенная крыса на окровавленной остроге.
Пора идти. Уносить ноги, пока можно.
Только первым делом снова завернуть брошь, положить ее обратно в бумажник и вернуть бумажник туда – в точности туда! – где он лежал. Руки Мэтью дрожали, потому что точность – дама требовательная. Уложив бумажник должным образом, Мэтью задвинул ящик и отступил, вытирая влажные ладони о штанины.
Хотелось бы посмотреть и другие ящики, а еще – заглянуть под лежанку Линча и осмотреть дом в целом, но это значило бы дразнить Судьбу. Мэтью отступил к двери и готов был закрыть ее за собой, как вдруг с ужасом заметил, что размазал по чистейшему полу слякоть со двора.
Он нагнулся, попытался собрать кусочки грязи рукой. Отчасти получилось, но след все равно остался. Не приходилось сомневаться: Линч узнает, что в его жилище побывал посторонний.
Вдалеке зазвонил колокол. Мэтью, все еще пытаясь с помощью слюны и усердия убрать следы своего присутствия, понял, что это дозорный на башне сигнализирует о чьем‑то прибытии. Все, что мог, он уже сделал. А немного грязи на полу – сущая ерунда по сравнению с кровью и внутренностями, которые измажут пол, если Линч его застукает. Мэтью встал, вышел, затворил дверь и опустил щеколду.
Пока он шел обратно по улице Трудолюбия, сигнальный колокол стих. Очевидно, прибывшему было дозволено войти в Фаунт‑Роял. Не может ли это быть врач, который предпочитает лекарства кровопусканиям?
Солнце грело лицо, ветерок мягко обдувал спину. Но Мэтью этого не чувствовал, будто шагал по дороге более темной и холодной. Сапфир в броши должен был стоить небольшое состояние, так зачем же Линч зарабатывает крысобойством? И зачем такие усилия, чтобы скрыть свою истинную природу, предпочитающую порядок и контроль, за маской грязи? У Мэтью создалось впечатление, что Линч нарочно придал дому вид полнейшей развалины снаружи и даже затратил на это силы и время.
Яма обмана оказалась глубже, чем он ожидал. Но какое все это имеет отношение к Рэйчел? Линч явно был ученым и умным человеком, который умеет писать пером и читать книги по теоретическим вопросам. Кроме того, у него отличное финансовое положение, если судить по сапфировой броши. За каким чертом ему нужно играть роль такого грязного оборванца?
И еще надо было подумать насчет пения. Входила Вайолет в дом Гамильтонов или нет? Если да, почему она не заметила неприятного запаха мертвой собаки? А если нет, то что за непонятная сила заставила ее думать, будто она там была? Нет‑нет, это даже дисциплинированный ум Мэтью сбивало с толку. Самое тревожное насчет предполагаемого вхождения Вайолет в дом было то, что она увидела там белокурого дьяволенка и запомнила шесть золотых пуговиц на плаще Сатаны. Эти детали совпадали с изобличающими показаниями Гаррика и Бакнера. Но при чем здесь пение крысолова в темной комнате, где Мэтью обнаружил суку со щенятами? Можно решить, что Вайолет оно почудилось, но тогда нельзя ли заключить, что она вообразила и все происшествие? Да, но она не могла бы вообразить себе детали, уже сообщенные Гарриком и Бакнером!
Итак. Если Вайолет действительно входила в дом, зачем там в темноте пел крысолов? А если она не входила в дом, почему тогда – и как это выходит – она столь твердо верит, что входила, и откуда эти подробности насчет белокурого дьяволенка и шести золотых пуговиц?
Он так усердно задумался над этими вопросами, что забыл собраться, проходя вновь мимо Исхода Иерусалима, однако оказалось, что язык проповедника перестал уже слюняво облизывать всяческие отверстия. И действительно, Иерусалим, его аудитория из трех человек, так называемая сестра и так называемый племянник куда‑то удалились, и их нигде не было видно. Вскоре Мэтью понял, что на улице Гармонии происходит какая‑то суматоха. По ней ехали четыре крытых фургона, сопровождаемые толпой из пятнадцати жителей. Тощий седобородый мужчина в зеленой треуголке сидел на козлах первого из них и был занят разговором с Бидвеллом. Мэтью также увидел Уинстона, стоящего за спиной хозяина. Этот тип даже дал себе труд побриться и переодеться в чистое, чтобы выглядеть приличнее, и сейчас разговаривал с молодым светловолосым парнем, спутником возницы фургона.
Мэтью подошел к ближайшему фермеру.
– Не скажете, что это такое?
– Балаганщики приехали, – ответил фермер, у которого было во рту зуба три, не больше.
– Балаганщики? В смысле – артисты?
– Ага. Каждый год приезжают и представление дают. Только их раньше середины лета не ждали.
Мэтью восхитило упорство бродячих актеров – преодолеть костоломную дорогу от Чарльз‑Тауна досюда. Он вспомнил книгу английских пьес в библиотеке Бидвелла и понял, что это Бидвелл организовал ежегодные гастроли – летний фестиваль, так сказать, – для жителей своего города.
– Теперь весело будет! – сказал фермер, улыбаясь щербатым ртом. – Утром ведьмин костер, вечером – представление!
Мэтью не ответил. Он смотрел на седобородого, который, похоже, был главным в труппе, а сейчас спрашивал у Бидвелла то ли направление, то ли указаний. Хозяин Фаунт‑Рояла минуту посовещался с Уинстоном, который, судя по манерам, был не более чем верным слугой. Закончив конференцию, Бидвелл снова обратился к бородатому и показал рукой на запад по улице Трудолюбия. Мэтью понял, что Бидвелл, очевидно, показывает ему, где актеры могут встать лагерем. Он был бы согласен прилично уплатить за право подслушать мысли Исхода Иерусалима, когда тот узнает, что его соседями станут комедианты. Впрочем, Иерусалим мог бы заработать еще пару монет, давая им уроки актерского мастерства.
Мэтью пошел дальше, избегая контакта с Бидвеллом и сопровождающим его мерзавцем. Он ненадолго остановился у источника, глядя на бегающие по поверхности солнечные блики. Ему пришло в голову пойти в тюрьму повидать Рэйчел. На самом деле это была настоятельная потребность – ее увидеть, но серьезным усилием воли Мэтью сумел отказаться от этого намерения. Она ясно дала понять, что его присутствие нежелательно, и, как бы это ни было ему больно, против ее желания он не пойдет.
Мэтью вернулся в дом, нашел миссис Неттльз и спросил, нельзя ли ему позавтракать. Быстро подзаправившись кукурузной похлебкой и хлебом с маслом, он поднялся к себе и уселся в кресло у открытого окна – подумать над своими находками и закончить чтение документов.
Читая ответы на свои вопросы, он не мог избавиться от ощущения, что разгадка где‑то рядом. Он лишь смутно слышал пение птиц и ощущал тепло солнышка, поскольку все его внимание было сосредоточено на этих самых ответах. Что‑то здесь должно быть – что‑то мелкое, что он просмотрел, и это может оказаться ключом к доказательству невиновности Рэйчел. Однако его отвлекали от чтения две вещи: первая – колокольный звон и вопли глашатая, читающего приговор магистрата даже в невольничьих кварталах, и вторая – стук топора, обтесывающего бревно в лесу за особняком и приливным болотом.
Мэтью дошел до конца документов. И не нашел ничего. Он понял, что гоняется за тенью, которой может и не быть, и, чтобы ее найти – если это вообще возможно, – он должен сосредоточиться на чтении между строк. Усталой рукой он потер лоб и начал читать сначала.

Глава 5

По всему Фаунт‑Роялу горели фонари, с неба светили звезды.
Айзек Вудворд обитал в царстве, лежащем где‑то между сумерками и Тартаром. Боль распухшего горла захватила теперь каждый нерв, каждую жилку, и каждый вдох казался вызовом воле самого Бога. Тело магистрата взмокло от пота и горело лихорадкой. Сон падал на него тяжелым саваном, унося в блаженное бесчувствие, но даже когда он бодрствовал, зрение туманилось, как свеча за закопченным стеклом. Однако вопреки всей этой муке самое худшее было то, что он отчетливо сознавал свое состояние. Разрушение тела еще не затронуло ум, и потому магистрат понимал, насколько опасно близко он от края могилы.
– Помогите мне его перевернуть, – попросил доктор Шилдс Мэтью и миссис Неттльз.
Мэтью, с лицом, бледнеющим в свете двойного канделябра с закрепленным зеркальцем, подозрительно спросил:
– А что вы собираетесь делать?
Доктор Шилдс поправил сползающие с переносицы очки.
– Больная кровь скопилась в теле, – ответил он. – Ее надо помешать. Вытащить из стоячих прудов, если хотите.
– Помешать? Чем? Еще кровопусканием?
– Нет. Я думаю, что на данный момент ланцет свои функции выполнил.
– Тогда как? – настойчиво спросил Мэтью.
– Миссис Неттльз, – холодно спросил доктор, – вы мне не поможете?
– Да, сэр.
Она взяла Вудворда за руку и за ногу с одной стороны, а Шилдс – с другой.
– Вот так, хорошо. Теперь поворачивайте его ко мне, – объяснил Шилдс. – Магистрат, вы можете нам помочь?
– Я постараюсь, – прошептал Вудворд.
Совместными действиями доктор и миссис Неттльз перевернули Вудворда на живот. Мэтью терзался сомнениями, помогать или нет, потому что боялся того, что там решил сделать доктор Шилдс. В процессе переворачивания магистрат один раз застонал, но в остальном перенес боль и недостойность своего состояния как полагается джентльмену.
– Отлично. – Доктор Шилдс посмотрел на миссис Неттльз, стоявшую по ту сторону кровати. – Мне придется задрать ему рубашку, потому что спина должна быть обнажена.
– Что это за процедура? – спросил Мэтью. – Я требую ответа!
– К вашему сведению, молодой человек, это проверенная временем методика перемещения крови в теле. Она основана на действии тепла и вакуума. Миссис Неттльз, не могли бы вы удалиться? Ради приличия?
– Мне подождать снаружи?
– Нет, в этом нет необходимости. Если понадобитесь, я позову. – Он подождал, пока миссис Неттльз вышла из комнаты, а когда дверь за ней закрылась, обратился к Вудворду: – Я собираюсь поднять вам рубашку до плеч, Айзек. Любая помощь, которую вы сможете при этом оказать, будет принята с благодарностью.
– Да, – прозвучал приглушенный подушкой ответ. – Делайте что необходимо.
Доктор занялся обнажением ягодиц и спины Вудворда. Мэтью заметил, что на крестце у магистрата образовался пролежень два дюйма в диаметре, ярко‑красный в середине и очерченный желтой линией заражения. Второй, меньший, но не менее злокачественный пролежень открылся на задней стороне правого бедра.
Доктор Шилдс открыл свой саквояж, достал оттуда пару мягких замшевых перчаток и стал их натягивать.
– Если у вас слабый желудок, – тихо сказал он Мэтью, – можете последовать за миссис Неттльз. Мне не нужны дальнейшие осложнения.
– Желудок у меня в порядке, – соврал Мэтью. – А… что это за процедура?
Доктор снова полез в саквояж и вытащил небольшую стеклянную сферу. Ее безупречная поверхность нарушалась лишь круглым отверстием с выраженным закругленным краем. С болезненным вниманием Мэтью заметил, что этот край обожжен до темно‑коричневого приложением огня.
– Как я уже говорил… тепло и вакуум. – Из кармана светло‑коричневого сюртука он вытащил ароматный кусочек корня сассафраса и ловко вставил его в зубы Вудворду. – Айзек, будет несколько больно, и хочется, чтобы вы не прикусили язык.
Вудворд закусил корень, погрузив зубы в привычные бороздки.
– Молодой человек, вы не будете так добры подержать свечи?
Мэтью взял со стола двойной канделябр. Доктор Шилдс подался вперед и стал водить краем сферы от одной свечи к другой круговыми движениями, все это время глядя Мэтью в глаза, чтобы оценить его присутствие духа. Продолжая нагревать край, Шилдс обратился к Вудворду:
– Магистрат, я сейчас приложу вам к спине кровососную банку. Первую из шести. Сожалею о ваших неприятных ощущениях, но больная кровь при этом поднимется от ваших внутренних органов к поверхности, а это и есть наша цель. Вы готовы, сэр?
Вудворд кивнул, крепко зажмурив глаза. Шилдс уже держал отверстие банки прямо над огнями свеч секунд пять. Потом резко и без колебаний прижал горячий край стекла к белой коже Вудворда на несколько дюймов выше злобного пролежня.
Раздался тихий шум – будто змеиное шипение – и банка крепко присосалась к коже, когда горячий воздух внутри сжался. Через миг после этого мерзкого контакта Вудворд приглушенно вскрикнул с корнем во рту, и тело его дернулось спазмом животной боли.
– Спокойно, – сказал Шилдс, обращаясь и к магистрату, и к его клерку. – Предоставим действовать природе.
Мэтью видел, что схваченная банкой кожа выпучивается и краснеет. Доктор Шилдс достал из саквояжа вторую банку и снова дал языкам пламени полизать ее безжалостный край. По окончании процедуры нагрева банка была прижата к спине Вудворда с предсказуемым результатом, от которого у Мэтью мурашки бежали по спине.
Когда прилепили третью банку, кожа внутри первой прошла стадии от красной до алой и теперь, налитая кровью, коричневела, как зловещий ядовитый гриб.
Рукой в перчатке Шилдс держал четвертую банку, поднося ее к пламени свечей.
– Вскоре мы увидим представление, насколько я знаю, – сказал он. Голос его существовал совершенно отдельно от его действий. – Наши жители наслаждаются игрой комедиантов каждый год.
Мэтью не ответил. Он смотрел, как первый коричневый гриб кожи становится темнее, а остальные два проходят стадию опухания и изменения цвета.
– Обычно, – продолжал доктор, – они не приезжают раньше середины июля. Я узнал от мистера Брайтмена – это руководитель труппы, – что два города, где они обычно играют, выкошены болезнью, а третий вообще перестал существовать. Вот причина их раннего приезда в этом году. Но оно и к лучшему, потому что нам нужно для разнообразия что‑нибудь приятно отвлекающее. – Он прижал четвертую банку к спине Вудворда, и магистрат задрожал, но удержался от стона. – Мы с женой любили театр в Бостоне, – говорил Шилдс, готовя пятый прибор. – Спектакль вечером… графин вина… концерт в ратуше. – Он мимолетно улыбнулся. – Чудесные были времена.
Мэтью достаточно овладел собой, чтобы задать вопрос, который в этот момент возник естественно:
– А зачем же вы уехали из Бостона?
Доктор подождал, пока будет готова пятая банка, налепил ее и лишь тогда ответил:
– Скажем… мне захотелось трудностей. Или, наверное… было нечто такое, что я хотел совершить.
– И совершили?
Шилдс глядел на край шестой банки, которой водил над огнем, и пламя отражалось у него в очках.
– Нет, – ответил он. – Еще нет.
– Это связано с Фаунт‑Роялом, я полагаю? И с вашим лазаретом?
– Это связано… с тем, с чем связано. – Шилдс быстро глянул в глаза Мэтью и тут же отвел взгляд. – А у вас, я вижу, страсть задавать вопросы?
Если это замечание должно было запечатать уста Мэтью и утишить его любопытство, то эффект оказался противоположным.
– Только те, что остаются без ответов.
– Туше, – произнес доктор и прижал шестую банку к спине Вудворда. Магистрат снова вздрогнул от боли, но упрямо промолчал. – Ладно, скажу. Я уехал из Бостона, потому что терял практику. В Бостоне переизбыток докторов, как, впрочем, адвокатов и священников. Дюжина, не меньше, обычных врачей, не считая травников и религиозных целителей. Так что я решил на какое‑то время оставить Бостон – и жену, швейное предприятие которой процветает, – и предложить свои услуги где‑нибудь в другом месте.
– Фаунт‑Роял очень далеко от Бостона, – заметил Мэтью.
– Ну, я не сразу сюда поехал. Месяц я пробыл в Новом Йорке, провел лето в Филадельфии, жил и в других городах поменьше. Кажется, все время стремился на юг. – Он стал стаскивать замшевые перчатки. – Можете поставить свечи.
Мэтью опустил подсвечник на стол. Он успел увидеть – хотя старался не задерживаться взглядом на этом зрелище, а воображением – на мысли о том, каково должно быть ощущение, – как кожа в первых двух банках превратилась в отвратительные, наполненные кровью черные волдыри. Остальные банки шли тем же мрачным путем.
– Какое‑то время кровь будет подниматься. – Доктор Шилдс сунул перчатки в саквояж. – Как видите, эта процедура снимает застой крови в теле.
Мэтью ничего не видел, кроме разбухающих волдырей. Он не смел даже представить себе, как эти банки давят на измученные кости магистрата. Чтобы не пускать мысли в этом болезненном направлении, он спросил:
– И вы еще долго собираетесь прожить в Фаунт‑Рояле?
– Нет, не думаю. Бидвелл мне платит жалованье, и он построил для меня очень хороший лазарет, но… я скучаю по жене. И по Бостону. Так что как только город снова начнет развиваться, население будет здоровым и станет расти, я постараюсь найти себе замену.
– А как же то свершение, которого вы жаждете, сэр?
Доктор Шилдс склонил голову набок, и намек на улыбку шевельнул его губы, но совиные глаза остались каменными.
– Вы ломитесь, как козел через колючие кусты.
– Я ценю в себе настойчивость, если вы об этом.
– Нет, я не об этом, но я отвечу на ваш достаточно назойливый вопрос, вопреки своему нежеланию подбрасывать веток в огонь вашего любопытства. Мое свершение – то есть то свершение, на которое я надеюсь, – будет двояким. Во‑первых, помочь в создании поселка, из которого вырастет большой город и, во‑вторых – увековечить свое имя в названии больницы Фаунт‑Рояла. И я собираюсь остаться здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как произойдут оба эти события. – Он опустил руку и осторожно покачал двумя пальцами первую банку, проверяя ее наполнение. – Влияние Рэйчел Ховарт, – сказал он, – сыграло несчастливую роль в развитии Фаунт‑Рояла. Но как только пепел ее будет закопан – или развеян по ветру, или что там Бидвелл с ним сделает, – будет положен конец нашей смуте. Поскольку погода изменилась к лучшему, болотные испарения исчезнут. Вскоре мы увидим прирост населения – как за счет новых приезжих, так и благодаря рождению здоровых младенцев. Через год, смею думать, Фаунт‑Роял станет таким же, каким был до этого неприятного события. Я сделаю все, что в моих силах, для его развития, оставлю свое имя потомкам и вернусь в Бостон к жене. А также, естественно, к удобствам и культуре большого города.
– Цели, достойные восхищения, – сказал Мэтью. – Надеюсь, ваше имя над больницей поможет вам и в Бостоне.
– Поможет. Письмо от Бидвелла с подтверждением этого факта, а также его благодарность за мои услуги могут обеспечить мне место в медицинском товариществе, которое иначе мне бы не предоставили.
Мэтью собирался спросить, знает ли Бидвелл о намерениях доктора, но тут в дверь постучали.
– Кто там, прошу прощения? – спросил доктор Шилдс.
– Я, Николас, – прозвучал ответ. – Я хотел заглянуть к магистрату.
Мэтью тут же ощутил перемену настроения доктора Шилдса. Ничего такого радикального, конечно, но все равно примечательно. Лицо доктора будто вдруг стянулось, все тело напряглось, словно невидимая рука схватила его за загривок. И даже голос Шилдса стал резче, когда он ответил:
– В данный момент магистрат не доступен общению.
– А… тогда ладно. Я позже зайду.
– Постойте! – Вудворд вынул корень сассафраса изо рта и прошептал в сторону Мэтью: – Пригласи мистера Пейна войти, будь добр.
Мэтью направился к двери и успел остановить Пейна, который еще не дошел до лестницы. Когда Пейн вошел, Мэтью наблюдал за лицом доктора и заметил, что Шилдс старался даже не смотреть на своего согражданина.
– Как он? – спросил Пейн, останавливаясь у двери.
– Как я и сказал, недоступен общению, – повторил Шилдс с заметным холодком. – Можете сами убедиться.
Пейн слегка вздрогнул при виде шести банок и черных волдырей под ними, но обошел кровать и встал рядом с Мэтью, чтобы видеть лицо магистрата.
– Добрый вечер, – сказал он, постаравшись выдавить из себя улыбку. – Я вижу… доктор Шилдс вами занимается. Как вы себя чувствуете?
– Бывало… намного лучше, – ответил Вудворд.
– Не сомневаюсь. – Улыбка Пейна исчезла. – Я хотел сказать вам… что от всего сердца одобряю ваш приговор, сэр. И что вашу работу – и работу вашего клерка, разумеется, – иначе как превосходной назвать нельзя.
– Благодарю вас, – ответил Вудворд. Веки у него отяжелели, ему было трудно смотреть.
– Могу я вам чем‑нибудь помочь?
– Вы можете оставить его в покое, – ответил Шилдс. – Вы его утомляете.
– Ох, простите. Я не хотел ничего дурного.
– Ничего дурного не случилось. – Вудворд с усилием втянул в себя воздух, шевельнулись зеленые корки возле ноздрей. – Я благодарен… зато, что вы… нашли время… и дали себе труд… меня навестить.
– И еще я хотел вам сказать, сэр, что столб уже вырезали. Мне известно, что мистер Бидвелл пока не решил, где будет казнь, но, вероятнее всего, на одном из пустых полей на улице Трудолюбия.
– Хорошо. – Вудворд с трудом сглотнул. – Это подойдет.
Шилдс схватился за первую банку и снял ее с хлопком. Вудворд вздрогнул и прикусил губу.
– Мне кажется, вам следует уйти, – сказал доктор Пейну. – Если только вы не хотите мне помочь в этой процедуре.
– Гм… да, я лучше пойду. – Мэтью показалось, что Пейн, при всем его суровом опыте, несколько позеленел. – Магистрат, я навещу вас позже.
Он глянул на Мэтью с болезненным выражением сострадания и шагнул к двери.
– Мистер Пейн! – шепнул Вудворд. – Извините… можно мне вас спросить?
– Да, конечно.
Пейн вернулся к кровати и наклонился к магистрату, чтобы лучше слышать.
Шилдс снял вторую банку. Снова Вудворд вздрогнул, и на глаза его навернулись слезы. Он сказал:
– У нас… есть общее.
– Да, сэр?
– Ваша жена. Она умерла от судорог, насколько мне известно. Я хотел бы, чтобы вы знали… мой сын… погиб от судорог… вызванных чумой. Ваша жена… тоже болела чумой?
Рука доктора Шилдса взялась за третью банку, но еще не сняла ее.
Николас Пейн смотрел в лицо Вудворда. Мэтью видел, как бьется у него жилка на виске.
– Боюсь, что вы ошибаетесь, сэр, – прозвучал какой‑то странно пустой голос Пейна. – Я никогда не был женат.
– Мне говорил доктор Шилдс, – продолжал Вудворд с усилием. – Я знаю… о таком трудно говорить. Знаю, поверьте мне.
– Вам говорил доктор Шилдс, – повторил Пейн.
– Да. Что она страдала судорогами до самой смерти. И что это… возможно… была чума.
Шилдс снял третью банку и почти беззвучно опустил ее в саквояж.
Пейн облизнул губу.
– Мне очень жаль, – сказал он, – но боюсь, что доктор Шилдс так же введен в заблуждение, как…
В эту секунду он глянул в лицо доктора, и Мэтью был свидетелем того, что произошло потом.
Что‑то проскочило между Пейном и Шилдсом. Что‑то нематериальное, но абсолютно ужасное. На кратчайший миг Мэтью увидел, как загорелись глаза доктора такой ненавистью, что отрицала любой смысл и логику, а Пейн отпрянул, будто от физической угрозы. И еще Мэтью понял, что редко когда видел прямое общение между доктором Шилдсом и Пейном. Его осенило, что именно доктор старался держаться на расстоянии от Пейна, но так хорошо маскировал это чувство, что Пейн даже не подозревал о разделявшей их бездне.
Но не только вопиющая эта вражда обнажилась в тот момент. Пейн, наверное, впервые узнал о ней и приоткрыл рот, будто собирался издать возглас протеста. Однако в следующий миг лицо Пейна так же стянуло, как лицо доктора, и то, что он мог бы сказать, умерло, не родившись.
Шилдс еще секунду или две подержал между ними эту темную связь, а потом спокойно вернулся к своему пациенту. Он снял четвертую банку, и она отправилась в саквояж.
Мэтью вопросительно посмотрел на Пейна, но тот отвернулся, уходя от его взгляда. Мэтью понял, что доктор Шилдс что‑то сообщил Пейну этим мимолетным взглядом ненависти, и, что бы это ни было, у Пейна почти подкосились колени.
– Моя жена… – произнес Пейн. Горло его стиснули эмоции. – Моя жена…
– Мой сын… умер, – продолжал Вудворд, не заметив этой сцены. – От судорог. Вызванных чумой. Простите мой вопрос… но я хотел, чтобы вы знали… вы в своем горе не одиноки.
– В горе, – повторил Пейн. Тени залегли у него вокруг глаз, лицо будто осунулось и состарилось на пять лет за пробежавшие секунды. – Да, – тихо сказал он. – В горе.
Доктор Шилдс не слишком бережно снял пятую банку, и Вудворд вздрогнул.
– Я должен… вам рассказать, как было с моей женой, – сообщил Пейн, отвернувшись лицом к окну. – Она действительно умерла от судорог. Но вызванных не чумой. Нет. – Он встряхнул головой. – Голод ее убил. Голод… и безнадежность. Видите ли, мы были очень молоды. И очень бедны. И у нас была девочка, тоже больная. А я был болен умом… и отчаялся.
Все молчали. Даже магистрат в своем затуманенном царстве на краю бреда понял, что Пейн сбросил маску сурового самообладания и открыл кровоточащее сердце и переломанные кости.
– Мне кажется, я это понимаю, – сказал Пейн, хотя это его замечание было для Мэтью еще одной загадкой. – Я валился от голода… только я хочу вам сказать… всем вам… что никогда не хотел, чтобы так вышло. Как я говорил, я был молод… опрометчив, и я боялся. Жене и ребенку нужны были еда и лекарства. А у меня ничего не было… кроме умения, которому я научился на охоте за людьми жестокими и беспощадными.
Он замолчал. Доктор Шилдс пристально смотрел на шестую банку, но не делал попыток ее снять.
– Не я выстрелил первый, – снова заговорил Пейн усталым тяжелым голосом. – Сперва я сам был ранен. В ногу. Но это вы уже знаете. Чему меня научили старшие… когда я служил на море… что если на тебя навели оружие – пистолет или рапиру, – надо стрелять или бить насмерть. Такое было у нас кредо, и оно помогало нам – почти всем – оставаться в живых. Это естественная реакция, которую усваиваешь, глядя на тех, кто умирает, залитый собственной кровью. Вот почему я не мог не мог – пощадить Квентина Саммерса на нашей дуэли. Человек, которого учили путям волка, не может жить среди овец. Особенно… когда голод и нужда его толкают… а призрак смерти стучится в дверь.
Любопытство Мэтью горело лесным пожаром, и он готов был спросить у Пейна, о чем тот говорит, но сам момент откровения казался почти священным, когда гордый человек отбросил свою гордость ради неодолимого желания исповеди и – быть может – прощения за прошлые проступки. А потому Мэтью неловко было заговорить и разрушить этот транс излияния души.
Пейн подошел к окну и посмотрел на город в пятнах фонарей. Два далеких костра на улице Трудолюбия отмечали стоянки Исхода Иерусалима и вновь прибывших балаганщиков. Сквозь воздух теплой ночи долетали едва слышные звуки смеха и трели блок‑флейты из таверны Ван‑Ганди.
– Мои поздравления, – сказал Пейн, так и не повернувшись. – Я полагаю, вы меня по ране в ноге выследили?
Доктор Шилдс наконец освободил почерневшую кожу от шестой банки. Саму банку он вернул в саквояж, положив следом за ней и корень сассафраса. Потом медленно и методично стал застегивать саквояж на все пуговицы и петли.
– Вы не станете мне отвечать? – спросил Пейн. – Или это пытка молчанием?
– Я думаю, – произнес доктор с некоторым скрежетом в голосе, – что пришло вам время уходить.
– Уходить? В какую игру вы играете?
– Ни в какую. Уверяю вас… ни в какую. – Шилдс приложил палец к одной из страшных черных опухолей, торчащих из спины Вудворда. – Да, есть. Уже совсем твердое. Мы оттянули застоявшуюся кровь от органов, видите? – Он глянул на Мэтью и отвел глаза. – Эта процедура имеет очистительное действие, и утром я ожидаю увидеть улучшение состояния магистрата.
– А если нет? – не мог не спросить Мэтью.
– Если нет… тогда следующий этап.
– Что за этап?
– Поставить банки, – сказал Шилдс, – и вскрыть волдыри.
Мэтью тут же пожалел о своем вопросе. Мысль о том, как эти опухоли брызнут под ланцетом, была слишком неприятна, чтобы ее вынести.
Шилдс опустил рубашку магистрата.
– Вам придется сегодня как‑то спать на животе, Айзек. Я понимаю, что это положение более чем неудобно, но, боюсь, оно необходимо.
– Я выдержу, – прохрипел Вудворд, уже сейчас снова проваливаясь в сон.
– Это хорошо. Я велю миссис Неттльз прислать служанку с холодным компрессом от жара. А утром мы…
– Шилдс, чего вы от меня хотите? – прервал его Пейн, на этот раз решившись повернуться к нему лицом. Испарина блестела у него на лбу и на щеках.
Доктор поднял брови.
– Я уже сказал вам, сэр. Я хочу, чтобы вы у‑да‑ли‑лись.
– Вы так и будете держать это у меня над головой всю оставшуюся жизнь?
Шилдс не ответил – только посмотрел на оппонента, не отрываясь, через стекла очков. И так тяжко было это безмолвное обвинение, что Пейн в конце концов опустил глаза. Потом он резко обернулся к двери и выскользнул в нее, как волк, которым он себя провозгласил, но которому только что вдруг отрубили хвост.
Когда Пейн вышел, доктор Шилдс выпустил из груди воздух, который там задержал.
– Да, – сказал он, и глаза его, увеличенные стеклами очков, были будто ошеломлены неожиданным поворотом событий. – Так что я говорил? Ах да… утром мы сделаем промывание кишечника и сменим припарки. Далее по необходимости. – Он вынул из кармана платок и вытер лоб. – Вам здесь не жарко?
– Нет, сэр, – ответил Мэтью. – Температура кажется мне нормальной. – Он увидел представившуюся возможность. – Можно спросить, к чему относился разговор между вами и мистером Пейном?
– Я попрошу миссис Неттльз время от времени заглядывать к магистрату, – сказал доктор. – И вы тоже можете посматривать. Я буду готов прийти в случае, если возникнет какая‑либо необходимость. – Он успокаивающе положил руку на плечо Вудворду. – Я сейчас пойду, Айзек. А вы отдыхайте и не падайте духом. Завтра мы, быть может, вас поднимем и немножко пройдемся для упражнения.
Ответа от магистрата не последовало, потому что он уже спал.
– Спокойной ночи, – сказал Шилдс, взял саквояжи вышел из спальни.
Мэтью опрометью метнулся за ним.
– Минутку, сэр! – крикнул он в коридор, потому что доктор при своих небольших габаритах развил скорость скаковой лошади. Он не успел дойти до лестницы, как Мэтью сказал: – Если вы отказываетесь мне ответить, я сам выясню.
Реакция на это заявление последовала незамедлительно. Доктор Шилдс застыл на месте, развернулся и бросился на Мэтью, будто собираясь нанести удар. В красноватом, как Марс, свете фонарей коридора лицо Шилдса сделалось инфернальным – покрытые испариной и сведенные судорогой щеки, оскаленные зубы, сузившиеся в щелки глаза – совершенно другой человек, чем тот, которого Мэтью видел секунду назад. Завершая это превращение, Шилдс вцепился Мэтью в ворот и больно припечатал молодого человека спиной к стене.
– Слушай, ты! – прошипел Шилдс. Рука его сжалась, выкручивая ткань. – Чтобы ты никогда больше, понимаешь – никогда – не лез в мои дела! То, что произошло между мной и Пейном, так и останется – между ним и мной. Это наше дело и больше ничье. Уж точно не твое. Ты понял, сопляк? – Шилдс как следует встряхнул Мэтью, подчеркивая свое бешенство. – Отвечай!
Хотя Мэтью был на голову выше доктора, его поразил страх.
– Да, сэр, – ответил он. – Я вас понял.
– Это хорошо. Иначе ты бы очень пожалел, видит Бог!
Шилдс еще несколько секунд подержал Мэтью прижатым к стене – эти секунды показались юноше вечностью, – потом выпустил его рубашку. Не говоря больше ни слова, доктор повернулся и зашагал вниз по лестнице.
Мэтью был сильно сбит с толку и не менее сильно напуган. По своим манерам доктор мог бы быть братом Уилла Шоукомба. Расправляя смятую рубашку и пытаясь успокоить нервы, Мэтью понял, что между Шилдсом и Пейном действительно произошло что‑то очень серьезное. Вспышка доктора многое говорила о его умственном состоянии. Так что же там было насчет ран, оружия и покойной жены Пейна? «Я полагаю, вы меня по ране в ноге выследили?» – спросил Пейн.
В чем бы ни состояла проблема, она была связана с прошлым Пейна – которое теперь казалось более темным, чем раньше. Но столько было головоломок, связанных с делом Рэйчел, которые Мэтью надо распутать, и так мало на это времени, что эта новая ситуация казалась скорее интермедией, чем центральным действием. Он не думал, что вражда между этими двумя как‑то связана с Рэйчел, в то время как, например, пение Линча в темноте дома Гамильтонов, когда Сатана предъявил свой ультиматум через Вайолет Адамс, определенно такую связь имело.
Поэтому, как бы горячо ни желал он узнать больше о том, свидетелем чему сегодня был, Мэтью счел необходимым сосредоточиться на поисках доказательства невиновности Рэйчел, а прошедшее горе оставить в покое. Хотя бы на время.
Он еще раз заглянул к магистрату, подождал, пока придет служанка сменить холодный компресс. Мэтью поблагодарил и отпустил ее и сам приложил компресс – мокрую хлопчатобумажную тряпку, точнее говоря, – к лицу спящего и к затылку, где лихорадка казалась жарче всего. Потом он спустился вниз и увидел миссис Неттльз, закрывающую на ночь ставни. Он спросил, нельзя ли ему выпить чаю с печеньем, и вскоре ему был принесен поднос с тем и другим. Мэтью воспользовался моментом, чтобы узнать у миссис Неттльз, что ей известно о крысолове, но она ничего не могла сообщить, кроме того, что Линч держится сам по себе, и хотя необходимость в нем велика, он что‑то вроде парии из‑за своего ремесла. Мэтью также спросил – как можно более небрежно, – не замечала ли миссис Неттльз трений между доктором Шилдсом и Николасом Пейном или не знает ли чего‑нибудь о возможной причине таковых.
Миссис Неттльз ответила, что никаких таких трений не замечала, но видела, что от милого доктора в присутствии мистера Пейна действительно исходит некоторый холодок. С мистером Уинстоном и мистером Бидвеллом у доктора отношения самые теплые, но доктор Шилдс явно предпочитает не находиться в одной комнате с мистером Пейном. Ничего такого драматического, чтобы можно было заметить, но, по ее мнению, доктор Шилдс этого человека явно недолюбливает.
– Спасибо, – сказал Мэтью. – … еще одно. Кто первым приехал в Фаунт‑Роял? Мистер Пейн или доктор?
– Мистер Пейн, – ответила она. – Это было… да, где‑то за месяц или два до приезда доктора Шилдса. – Она понимала, что у этих вопросов должна быть причина. – Это касается Рэйчел Ховарт?
– Нет, не думаю. Просто наблюдение, которое мне надо было проверить.
– Ну, наверняка что‑то посильнее! – Она хитро улыбнулась Мэтью: – Вы не в силах бросить нить нераспутанной?
– Я вполне мог бы плести ковры, если вы об этом.
– Ха! – гулко рассмеялась она. – Да, это уж точно! – Но улыбка ее исчезла, и лицо помрачнело до обычного сурового состояния. – Так что, для мадам Ховарт все кончено? Крышка?
– Крышка еще не закрыта, – сказал Мэтью.
– То есть?
– То есть костер пока не зажжен… а мне надо еще кое‑что перечитать. Так что извините и спокойной ночи.
Мэтью унес поднос к себе наверх, налил себе чаю и сел у открытого окна, поставив лампу на подоконник. В третий раз взял он документы из ящика и начал перечитывать с самого начала.
Он уже мог бы повторить все показания наизусть. И все же он чувствовал – или скорее отчаянно надеялся, – что выпрыгнет что‑то из чащи слов, мелькнет стрелой, указывая направление исследований. Он отпил чаю и стал жевать печенье. Бидвелл пошел ужинать в таверну Ван‑Ганди, как узнал Мэтью от доктора Шилдса, который сегодня там его видел за кружкой в веселой компании Уинстона и еще нескольких человек.
Он перечитал – в третий раз – показания Джеремии Бакнера и остановился протереть глаза. Ему самому не помешала бы кружка, но крепкий напиток ослабит решимость и замутит зрение. Если бы одну ночь спокойного сна, не отравленного мыслями о Рэйчел, горящей на костре!
Или вообще мыслями о Рэйчел. Точка.
Он вспомнил слова магистрата: «Найти истину. Послужить. Как бы ты это ни формулировал… Рэйчел Ховарт – твоя ночная птица, Мэтью».
Может быть, магистрат и прав, но не в том зловещем смысле, который подразумевал.
Мэтью закрыл глаза, чтобы дать им минутный отдых. Потом открыл снова, отпил чаю, чтобы взбодриться, и стал читать дальше. Сейчас он углубился в показания Элиаса Гаррика, и воспоминания этого человека о той ночи, когда он проснулся… «Постой‑ка, – подумал Мэтью. – Вот это странно».
Он снова прочел кусок, который только что проработал.
«Мы с Пэшиенс пошли спать, как обычно. Она потушила лампу. Потом… не знаю, сколько времени прошло, я услышал, меня зовут по имени. Я тогда открыл глаза. Было все темно и тихо. Я ждал, слушал. Тихо‑тихо, будто во всем мире никаких звуков, кроме моего дыхания. А потом… меня снова позвали по имени, и я посмотрел туда, в ногах кровати, и там ее увидел».
Нетерпеливой рукой Мэтью перелистнул к началу показаний Вайолет Адамс, к моменту, когда она описывала, как вошла в дом Гамильтонов. Палец его лег на говорящую строчку, и сердце забилось в груди сильнее.
«И не было ни звука. Тихо было, как… только мое дыхание, и другого звука не было».
Три свидетеля.
Три показания.
Но одно и то же слово: «тихо».
И еще то, что слышно было только собственное дыхание… может ли это быть совпадением? И повторяющиеся слова «весь мир» и у Бакнера, и у Гаррика… думать, что они оба будут говорить одними и теми же словами, было бы вопреки здравому смыслу.
Если только… сами того не зная… все три свидетеля услышали от кого‑то, что им следует говорить.
Холодок прополз по спине. Волосы на шее у Мэтью зашевелились. Он понял, что заметил тень, которую искал.
Это было страшное осознание. Потому что тень оказалась больше, и темнее, и сильнее какой‑то зловещей непонятной силой, чем он смел верить. Эта тень стояла за спиной Джеремии Бакнера, Элиаса Гаррика и Вайолет Адамс там, в тюрьме, когда они давали показания.
– Бог мой! – выдохнул Мэтью, вытаращив глаза. Он понял, что эта тень была в умах свидетелей, направляла их слова, чувства и поддельные воспоминания. Все три свидетеля были всего лишь куклами из плоти и крови, сотворенными рукой такого зла, что Мэтью не хватало воображения его себе представить.
Одной и той же рукой. Одной и той же. Той рукой, что пришила шесть золотых пуговиц на плащ Сатаны. Что сотворила белокурого бесенка, кожистого человека‑ящера и странное создание с мужским пенисом и женской грудью. Та же рука нарисовала сцены тошнотворного разврата, нарисовала прямо в воздухе и показала Бакнеру, Гаррику, Вайолет, может быть, и другим горожанам, которые сбежали, спасая свой рассудок. Именно это и было: картины, нарисованные в воздухе. Точнее, картины, ожившие в сознании тех, кто был зачарован, чтобы воспринять их как реальность.
Вот почему Бакнер не мог вспомнить, куда девал трость, без которой не мог ходить, или надевал ли он куртку в холодную февральскую ночь, или снял ли башмаки, залезая обратно в постель.
Вот почему Гаррик не мог вспомнить, что он надел на себя, когда вышел блевать, не мог вспомнить, башмаки на нем были или сапоги или как расположены были шесть золотых пуговиц, хотя число их он ясно помнил.
Вот почему Вайолет Адамс не почуяла вони разложившегося собачьего трупа и не заметила, что дом Гамильтонов захвачен собачьей стаей.
Никто из трех очевидцев на самом деле ничего этого не видел – это были картины, нарисованные в их сознании, построенные рукой тени, подчеркнувшей некоторые детали ради шока и отвращения – детали, необходимые, чтобы произвести убийственное впечатление на суд, – но опустившей подробности более обыденного характера.
Кроме расположения пуговиц на плаще, подумал Мэтью. Здесь рука тени сработала… другого слова Мэтью не находил, кроме «идеально».
Она, эта рука, допустила промах, не уточнив расположение пуговиц для Бакнера или Гаррика, но попыталась восполнить упущение, указав эту деталь Вайолет, которая собирала пуговицы и потому могла обратить внимание на их расстановку.
И еще Мэтью понял, что та же рука тени могла поместить кукол под пол дома Рэйчел, а потом нарисовать сон, в котором Кара Грюнвальд увидела, где спрятаны важные улики. Хорошо бы побеседовать с мадам Грюнвальд, узнать, было ли в ту ночь, когда она ложилась спать, невероятно тихо, будто весь мир боялся дышать.
Он вспомнил еще одно и перелистал страницы к показаниям Гаррика, когда он попросил свидетеля описать расположение пуговиц на плаще и начал настаивать на этом вопросе, несмотря на спутанное возбуждение старика.
Гаррик тогда в ответ прошептал: «Тихо было. Весь мир затих, будто боясь дышать».
Мэтью понял, что Гаррик просто повторил фразу, вложенную в него обладателем той самой теневой руки. Он не мог ответить на вопрос и бессознательно застрял на сомнамбулической фразе в момент напряжения, потому что это было то, что он яснее всего помнил. 
А теперь к вопросу о голосе Линча, поющем в темноте дома Гамильтонов. Если Вайолет на самом деле туда не входила, как она могла услышать нелепую песенку крысолова из задней комнаты?
Мэтью отложил документы и допил чай, глядя в окно, где расположился невольничий квартал, а за ним – темнота. Можно было бы решить, что Вайолет приснилось участие Линча, как и все остальное, но после осмотра обиталища Линча Мэтью знал, что крысолов прячет тайну своей личности за тщательно наложенной маской.
Линч – человек грамотный и явно хитрый. Может ли быть, что он и есть та самая рука тени, которая управляла тремя свидетелями?
Но – зачем? И – как? Какими чарами мог бы Линч – или кто угодно – заставить трех человек видеть одни и те же видения и не сомневаться в том, что они реальны? Какая‑то черная магия своего рода. Не того, который народное мнение приписывает Сатане, но того, который возникает из испорченного и извращенного ума человека. Но при этом ума дисциплинированного и точного, каков, очевидно, и ум Линча.
Мэтью не постигал, как Линч или кто‑нибудь другой мог бы это сделать.
Такая вещь – в сознание трех разных людей ввести одну и ту же фикцию – казалась абсолютно невозможной. И все же Мэтью был уверен, что именно это и произошло.
Но что тогда можно сказать о мотиве? Зачем идти на такие труды – и такой неимоверный риск, – чтобы выставить Рэйчел слугой Дьявола? Тут должно быть что‑то куда более серьезное, чем заметание следов убийства преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Мэтью даже казалось, что сами эти убийства были совершены ради придания веса обвинению против женщины.
Значит, целью было создать ведьму, подумал Мэтью. Рэйчел многие не любили и до убийства Гроува. Ее смуглая красота не завоевывала ей симпатии других женщин, а португальская кровь напоминала мужчинам, насколько близко от их ферм лежит испанская территория. Рэйчел обладала острым языком, сильной волей и мужеством, отчего топорщились перья у защищавших церковь наседок. Поэтому она с самого начала была идеальным кандидатом.
Мэтью откусил от второго печенья. Посмотрел на звезды, мерцающие над океаном, на свечку, горевшую за стеклом лампы. Ему бы хотелось света понимания, но эту иллюминацию трудно зажечь.
Зачем создавать ведьму? Какая тут может быть причина? Навредить Бидвеллу? Может быть, все это устроили завистливые вороны Чарльз‑Тауна, чтобы уничтожить Фаунт‑Роял, пока он не вырос в соперника?
Если так, то не должен ли Уинстон знать, что Рэйчел невиновна? Или старейшины Чарльз‑Тауна подсадили сюда еще одного‑двух предателей и, ради вящей надежности, Уинстону об этом не сообщили?
И еще оставался вопрос о таинственном землемере и о том, что может лежать в иле на дне источника. До него дошло, что завтра ночью – очень поздно, когда последние фонари погаснут и последние бражники разбредутся из таверны Ван‑Ганди, – можно будет испытать себя в подводном плавании.
Чай был крепким и свежим, но все равно Мэтью ощутил, как его обволакивает усталость. И отдых был так же, если не больше, необходим уму, как и телу. Надо было лечь в постель, проспать до рассвета и проснуться готовым к обдумыванию на свежую голову своих подозрений, известных фактов и тех, что еще предстоит узнать.
Мэтью облегчился в ночной горшок, потом разделся и лег на кровать. Фонарь он оставил гореть, поскольку осознание непонятной и неодолимой силы теневой руки как‑то не способствовало спокойному пребыванию в темноте.
Потом он метался и ворочался от гула горячих шестеренок, вертевшихся в голове и собиравшихся вертеться явно всю ночь. В конце концов ему удалось на какое‑то время заснуть, и городом овладела тишина, только гавкали иногда кое‑где дворняги.

Глава 6

Проснувшись под петушиный хор с первыми лучами солнца, Мэтью поспешно натянул бриджи и пошел через коридор взглянуть на магистрата.
Вудворд все еще спал на животе, дыша хрипло, но ровно. Волдыри выгладились в уродливые черные синяки, окруженные пятнистой кожей. Под кожей протянулись красные нити, свидетельствуя о давлении, которое вытерпело тело магистрата. Мэтью подумал, что эта процедура с жаркими банками более подходит камере пыток, чем больничной палате. Он опустил Вудворду рубашку, обмакнул кусок тряпки в миску с водой, стоявшей на комоде, и стал стирать зеленые корки, собравшиеся вокруг ноздрей магистрата. На распухшем лице Вудворда выступила испарина, от него разило жаром, как от раздутого мехами горна.
– Какой… – начал шепотом Вудворд, и веки его затрепетали. – Какой сегодня день?
– Четверг, сэр.
– Я должен… должен встать и… пойти. Поможешь мне?
– Мне кажется, вам сейчас не стоит вставать, сэр. Может быть, позже.
– Чушь. Я… я пропущу заседание суда… если не встану. – У Мэтью будто острый кинжал шевельнулся в груди. – Они… они и так… думают, что я… манкирую обязанностями. Они… они думают… что мне кружка… дороже судейского молотка. Ага, я видел вчера Менденхолла. Павлина этого. Он смеялся надо мной… рукой прикрываясь. Какой сегодня день, ты сказал?
– Четверг, – тихо ответил Мэтью.
– У меня… сегодня… дело о краже. Где мои сапоги?
– Сэр… – начат Мэтью. – Я боюсь… что сегодня суд отложен.
Вудворд помолчал. Потом переспросил:
– Отложен?
– Да, сэр. Из‑за очень плохой погоды.
За окном в деревьях вокруг источника пели птицы.
– А‑а, из‑за погоды, – прошептал Вудворд. Глаза он так до конца и не открыл: веки распухли от лихорадки. – Тогда я не буду сегодня выходить, – сообщил он. – Разведу огонь… выпью горячего рому…
– Да, сэр, это будет лучше всего.
Вудворд сказал что‑то совершенно неразборчивое, словно уже не управлял собственной речью, но потом произнес достаточно отчетливо, чтобы Мэтью его понял:
– Спина. Больно.
– Это скоро пройдет. Вам нужно лечь и отдохнуть.
– Бутылка, – сказал Вудворд, снова уплывая в забытье. – Ты мне… не принесешь бутылку?
– Да, сэр, сейчас.
Это была небольшая, но полезная ложь. Веки магистрата перестали бороться с силой тяжести, и он лежал тихо. Звук его дыхания стал привычным сипением, как будто дверь медленно поворачивается на ржавых петлях.
Мэтью закончил осторожную прочистку ноздрей Вудворда. В коридоре, выйдя из комнаты, он чуть не покачнулся под тяжестью, вдруг упавшей ему на плечи. И в то же время кинжал, который ворочался внутри, будто стал пробиваться к сердцу. Мэтью так и остановился, чуть не дойдя до своей двери, прижимая руку ко рту и сдерживая слезы, переполнявшие глаза.
Его трясло. Он хотел перестать дрожать – и не мог. На него навалилось ощущение полного бессилия, ощущение листа, сорванного с ветки яростным ветром и летящего среди молний и дождя.
Он понял, что каждый день – каждый час – приближает магистрата к смерти. Уже не осталось вопроса, умрет ли магистрат, остался лишь один вопрос – когда. Мэтью не сомневался, что лечения банками и ланцетом недостаточно, а сомневался он, что доктор Шилдс вообще способен излечить человека, больного хотя бы вполовину так серьезно, как магистрат. Если бы Вудворда можно было доставить в Чарльз‑Таун, к городским врачам и полностью оборудованным больницам с хорошим запасом лекарств, еще мог оставаться шанс, пусть и ничтожный, что его вылечат от этого страшного недуга.
Но Мэтью знал, что никто не согласится везти Вудворда всю долгую дорогу до Чарльз‑Тауна, тем более что это означало бы выразить недоверие к способностям собственного местного доктора. Если бы он сам смог доставить Вудворда, то потерял бы не меньше двух драгоценных дней для расследования, и тогда, когда он вернулся бы, от Рэйчел бы осталось только пятно на обугленном столбе. Да, Вудворд не отец ему, но этот человек заменил ему отца, насколько такое вообще возможно, спас из приюта и поставил на путь. Так разве не должен он магистрату хоть что‑то?
Он мог бы убедить Уинстона отвезти Вудворда в Чарльз‑Таун под угрозой достать на свет божий изобличающее ведро, но можно ли такому коварному псу доверить жизнь человека? С тем же успехом Уинстон может бросить больного на съедение зверям и не вернуться.
Нет, не Уинстон. Но… не возьмется ли за эту работу Николас Пейн?
Это была всего лишь искра, но из нее можно было раздуть огонь. Мэтью собрался с силами, вытер глаза и пошел к себе. Он побрился, почистил зубы и окончательно оделся. Внизу он увидел завтракающего Бидвелла в светло‑зеленом костюме, хвост парика был заплетен изумрудной лентой.
– Садись, садись! – предложил Бидвелл, пребывая в радостном настроении, поскольку день обещался такой же теплый и солнечный, как вчера. – Садись завтракать, только умоляю, дай нам отдохнуть от твоих теорий.
– У меня нет времени завтракать, – сказал Мэтью. – Я иду к…
– Да есть время, есть! Садись и съешь хотя бы кровяную колбаску! – Бидвелл указал на блюдо с колбасами, но их цвет так напоминал черноту волдырей на спине магистрата, что Мэтью не проглотил бы такую, даже если бы ему ее всадили в рот из пистолета. – Или вот маринованную дыньку!
– Нет, спасибо. Я иду к мистеру Пейну. Вы мне не скажете, где он живет?
– К Николасу? Зачем?
Бидвелл насадил ломоть маринованной дыни на нож и отправил в рот.
– Хочу с ним обсудить одно дело.
– Какое дело? – Тон Бидвелла стал подозрительным. – Любое дело с ним означает дело со мной.
– Ну ладно! – Раздражение Мэтью достигло пика. – Я хочу попросить его отвезти магистрата в Чарльз‑Таун! И там поместить в настоящую больницу!
Бидвелл разрезал кровяную колбаску пополам и принялся задумчиво жевать одну половину.
– Ты не доверяешь методам лечения доктора Шилдса? Так тебя следует понимать?
– Именно так.
– Так я тебе скажу, – Бидвелл наставил нож на Мэтью, – что Бен – доктор не хуже, чем все эти шарлатаны в Чарльз‑Тауне. – Он нахмурился, понимая, что сказал не совсем то, что хотел. – То есть он умелый практикующий врач. Без его лечения, смею тебя заверить, магистрата уже несколько дней как не было бы на свете!
– Вот несколько дней меня и волнуют. У магистрата никакого улучшения. Только сейчас он бредил!
Бидвелл воткнул нож в оставшуюся половину колбаски и сунул этот сальный черный предмет себе в рот.
– Тогда тебе, разумеется, следует поторопиться, – сказал он, прожевывая кусок. – Только не к Николасу, а к ведьме.
– Это еще зачем?
– Разве не очевидно? Только день прошел после вынесения приговора, и магистрат уже на пороге смерти! Твоя юбка наложила на него заклятие, мальчик!
– Чушь! – возразил Мэтью. – Состояние магистрата ухудшилось от всех этих чрезмерных кровопусканий! А еще потому, что от него требовали сидеть в холодной тюрьме часами, когда ему полагалось лежать в постели!
– Ха! Так теперь в его болезни виноват я? Ты готов обвинять всех, кроме той, кого надо на самом деле! К тому же… если бы ты не совал нос в дела Сета Хейзелтона, ведьму можно было бы судить в доме собраний – где есть очень теплый камин, могу добавить. Так что если хочешь искать виноватого, посмотри в зеркало!
– Единственное, чего я хочу, – найти дом Николаса Пейна, – сказал Мэтью с горящим лицом и стиснув зубы. – У меня нет желания с вами спорить – это все равно что перекрикивать осла. Вы мне скажете, где его дом, или нет?
Бидвелл тщательно перемешивал омлет у себя на тарелке.
– Я – работодатель Николаса, и я указываю ему, куда идти и что делать. Николас не поедет в Чарльз‑Таун. Он нужен здесь, чтобы помочь с приготовлениями.
– Бог мой! – заорал Мэтью с такой силой, что Бидвелл вздрогнул в кресле. – Вы отказываете магистрату в шансе на спасение жизни?!
– Умерь свой пыл, – предупредил Бидвелл. Из кухни высунулась на крик служанка и тут же спряталась. – Ты не будешь на меня кричать в моем собственном доме. Если же ты хочешь как следует поорать стенам тюрьмы, я тебе это могу устроить.
– Айзеку нужно лучшее лечение, чем то, что он получает, – настаивал Мэтью. – Его надо как можно скорее отвезти в Чарльз‑Таун. Прямо сейчас, если возможно.
– А я тебе говорю, что ты ошибаешься. Еще я тебе скажу, что дорога до Чарльз‑Тауна может доконать эту бедную развалину. Но… если ты так уперся, то погрузи его сам в фургон и вези. Я даже тебе одолжу фургон и пару лошадей, если дашь расписку.
Мэтью слушал, не поднимая глаз. Сейчас он сделал глубокий вдох сквозь стиснутые зубы, лицо его покрылось красными пятнами, и он решительно зашагал к концу стола. Что‑то в этой походке или поведении предупредило Бидвелла об опасности, потому что он попытался оттолкнуть кресло и подняться, – но Мэтью уже был рядом и одним взмахом руки отправил на пол все блюда со страшным грохотом.
Бидвелл пытался встать, тряся брюхом, лицо его потемнело от ярости, но Мэтью схватил его за плечо, всей своей тяжестью вдавил в кресло и приблизил лицо почти вплотную.
– Человек, которого вы зовете развалиной, – заговорил Мэтью едва ли громче зловещего шепота, – сослужил вам службу от всей души и сердца. – Глаза Мэтью горели таким огнем, который грозил спалить Бидвелла дотла, и хозяин Фаунт‑Рояла застыл будто завороженный. – Человек, которого вы зовете развалиной, сейчас лежит на смертном одре, потому что послужил вам так усердно. А вы, сэр, со всем вашим богатством, изящной одеждой и роскошью, недостойны сапоги магистрата лизать вашим говенным языком!
Бидвелл вдруг расхохотался, и Мэтью отпрянул.
– И это самое страшное оскорбление, которое ты смог придумать? – Бидвелл поднял брови. – Пацан, ты всего лишь любитель! А кстати о сапогах: я тебе напомню, что это сапоги не магистрата. Каждый предмет вашей одежды дан мною. Вы сюда пришли почти голые, оба. Так что не забудь: это я тебя одел, накормил и дал тебе кров, а ты бросаешь мне в лицо оскорбления? – Тут он краем глаза заметил присутствие миссис Неттльз и повернулся к ней: – Все в порядке, миссис Неттльз. Просто наш юный гость решил поднять хвост…
Его прервал грохот распахнувшейся входной двери.
– Это еще что за черт? – спросил Бидвелл, отбросил руку Мэтью и поднялся на ноги.
В столовую влетел Эдуард Уинстон. Но это был не тот Уинстон, которого Мэтью знал. Он дышал тяжело, как после бега, и лицо его осунулось и побелело, словно после жуткого потрясения.
– В чем дело? – спросил Бидвелл. – У вас вид, как будто…
– Николас! – ответил Уинстон и поднес руку колбу, будто стараясь удержаться от обморока.
– Что там с ним? Да говорите толком! 
– Николас… мертвый, – ответил Уинстон и зашевелил губами, будто вылепливая слова. – Его убили.
Бидвелл покачнулся, как от удара. Но тут же выпрямился и взял дело в свои руки.
– Никому ни слова! – предупредил он миссис Неттльз. – Ни одному слуге, никому вообще! Вы меня слышите?
– Да, сэр, слышу. – Она была ошеломлена не меньше своего хозяина.
– Где он? – спросил Бидвелл Уинстона. – В смысле, где его тело?
– У него в доме. Я только что оттуда.
– Вы абсолютно уверены?
Уинстон усмехнулся криво и болезненно:
– Пойдите сами посмотрите. Обещаю вам, что вы не скоро это забудете.
– Пойдемте. Клерк, ты тоже с нами. Запомните, миссис Неттльз: ни слова ни единой живой душе!
Шагая под утренним солнцем, Бидвелл сумел умерить прыть до шага, даже коротковатого для мужчины его роста. Кто‑то с ним здоровался, и Бидвеллу хватило самообладания отвечать как можно более беспечным голосом. Только когда какой‑то фермер попытался остановить его и поговорить о грядущей казни, Бидвелл клацнул зубами, как собака на надоедливую блоху. Потом Бидвелл, Уинстон и Мэтью дошли до выбеленного дома Николаса Пейна, расположившегося в четырех домах к северу по улице Гармонии от развалившегося свинарника Уинстона.
Ставни в доме были закрыты. Уинстон, приближаясь к двери, шагал все медленнее и наконец остановился совсем.
– Давайте вперед! – бросил ему Бидвелл. – Что это с вами?
– Я… я лучше здесь постою.
– Идите, я сказал!
– Нет! – с вызовом ответил Уинстон. – Клянусь Богом, я больше туда не войду!
Бидвелл застыл, разинув рот, как громом пораженный таким проявлением непочтительности. Мэтью обошел их обоих, поднял щеколду и толкнул дверь. Уинстон отвернулся и отступил на несколько шагов.
Первым впечатлением Мэтью была омерзительная вонь крови. Второе – жужжание деловитых мух. А третье – тело в косых лучах желтеющего солнца, бивших через щели в ставнях.
Четвертое – поднявшийся в горле ком. Если бы он сегодня что‑нибудь съел на завтрак, то тут же изверг бы.
– Боже мой! – тихо сказал Бидвелл у него за спиной. Потом картинка на него подействовала. Хозяин Фаунт‑Рояла бросился за дом, чтобы выблевать кровяную колбасу и маринованную дыню там, где его не увидят прохожие.
Мэтью переступил порог и затворил дверь, чтобы скрыть это зрелище от улицы. Потом прислонился к двери спиной, глядя на отражение утреннего солнца в огромной луже крови, окружившей стул Пейна. Казалось, что в самом деле каждая капля крови вытекла из его жил на пол, и труп имел бледно‑восковой цвет. Видно было, что Пейн закреплен на стуле веревками: руки скручены за спинкой, ноги привязаны к ножкам стула. Башмаков и чулок на нем не было, лодыжки и ступни исполосованы так, чтобы перерезать артерии. Точно так же были исполосованы руки с внутренней стороны от локтей и выше. Чуть подвинувшись, Мэтью увидел глубокие разрезы, идущие от локтей к запястьям. Он подошел ближе, осторожно, чтобы не вступить в алое море свернувшейся крови.
Голова Пейна запрокинулась назад. Во рту торчала желтая тряпка – возможно, пара чулок. Глаза, к счастью, были закрыты. Вокруг шеи – петля. На лбу справа яркий черный кровоподтек, кровь из обеих ноздрей залила белую рубашку. С дюжину мух копошилось в разрезах тела и пировали у ног. Дверь открылась – Бидвелл решился войти. Он прижимал платок ко рту, лицо его блестело бисеринами пота. Быстро закрыв за собой дверь, он тупо уставился на изуродованный труп.
– Смотрите, чтобы вас опять не стошнило, – предупредил Мэтью. – А то меня стошнит тоже, а это не добавит здесь аккуратности.
– Я уже ничего, – прохрипел Бидвелл. – Я… Боже мой, Господи Иисусе… кто бы мог совершить подобное убийство?
– Что для одного убийство, для другого – казнь. Вот это мы здесь и имеем. Видите петлю висельника?
– Да. – Бидвелл быстро отвел глаза. – Он… он истек кровью?
– Да, похоже, что ему вскрыли артерии. – Мэтью обошел тело настолько близко, насколько позволяла лужа вязкой крови. Возле макушки Пейна он увидел красный ком крови и тканей. – Тот, кто его убил, сперва оглушил его тупым предметом, – сказал Мэтью. – Ударили его сзади и сверху. Я думаю, иначе быть не могло, потому что Пейн был серьезным противником.
– Это дело рук самого Дьявола! – сказал Бидвелл, таращась остекленелыми глазами. – Только сам Сатана мог такое сделать!
– Если так, то у Сатаны большая клиническая практика в смысле анатомии кровеносных сосудов. Обратите внимание, что горло у Пейна не перерезано, как было, насколько я понимаю, у преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Тот, кто убил Пейна, хотел, чтобы он истек кровью медленно и мучительно. Я полагаю, что во время этой процедуры к Пейну могло вернуться сознание, и тогда он получил удар уже по лбу. Если бы он и после этого смог прийти в себя, то у него уже не было бы сил отбиваться.
– Ой… желудок, – простонал Бидвелл. – Боже милостивый… меня сейчас опять стошнит.
– Тогда выйдите, – посоветовал Мэтью, но Бидвелл опустил голову и постарался совладать с приливом.
Мэтью оглядел комнату, в которой не обнаружилось иных следов беспорядка, и остановил внимание на письменном столе. Возле него не было стула, и, наверное, именно на этом стуле умер Пейн. На промокательной бумаге стола лежал лист с несколькими написанными строчками. Чернильница стояла открытой, перо лежало на полу. Оплывший огарок в подсвечнике указывал источник света. Мэтью заметил пятна и мазки крови между столом и теперешним положением стула. Подойдя к столу, он прочел написанное.
– «Я, Николас Пейн, – произнес он вслух, – находясь в здравом уме и твердой памяти, по своей собственной свободной воле сего дня мая восемнадцатого числа, года тысяча шестьсот девяносто девятого от Рождества Христова, признаюсь в убийстве…»
На этом запись обрывалась чернильной кляксой.
– Написано сразу после полуночи, – сказал Мэтью. – Или чуть позже, потому что Пейн поставил сегодняшнюю дату.
Тут еще некоторые предметы в комнате привлекли его внимание: на тюфяке лежанки стоял открытый чемодан, наполовину набитый вещами.
– Думаю, он собирался покинуть Фаунт‑Роял.
Бидвелл смотрел на труп, завороженный ужасом.
– Что… что это за убийство, в котором он сознается?
– Полагаю, достаточно давнее. У Пейна были грехи в прошлом. Кажется, один из них нашел его.
Мэтью подошел к кровати – осмотреть содержимое чемодана. Вещи туда бросали в беспорядке – признак намерения уехать немедленно.
– И вы не думаете, что здесь может быть замешан Дьявол? Или ведьма?
– Не думаю. Преподобного и Дэниела Ховарта, насколько я понимаю по описанию, убивали быстро. А здесь старались, чтобы смерть была медленной. Кроме того, отметьте, что нет следов когтей, как при тех убийствах. Эти раны нанесены очень острым лезвием и рукой одновременно и мстительной, и… скажем так… опытной в искусстве нанесения разрезов.
– Боже мой… что же нам делать? – Бидвелл поднес ко лбу дрожащую руку, парик съехал по лысине набекрень. – Если горожане узнают… узнают, что среди нас еще один убийца… к вечеру в Фаунт‑Рояле не останется ни единой живой души!
– Это, – подтвердил Мэтью, – чистая правда. Если объявить об этом преступлении – ничего хорошего не будет. Поэтому скройте его.
– То есть как? Спрятать труп?
– Не сомневаюсь, что детали лучше предоставить вам. Но – да, я действительно предлагаю завернуть труп в простыню и избавиться от него как‑нибудь позже. Чем позже, однако, тем… неприятнее будет эта работа.
– Но мы же не можем просто сделать вид, будто Пейн уехал из Фаунт‑Рояла! У него здесь друзья! И в любом случае он заслуживает христианского погребения!
Мэтью устремил на Бидвелла пронизывающий взгляд.
– Это ваш выбор, сэр. И ответственность тоже ваша. В конце концов, вы его работодатель, и вы решаете, когда и куда он ездит. – Он снова обошел тело и направился к двери, которую подпирал Бидвелл. – Разрешите пройти?
– Куда вы? – Панический страх вспыхнул в глазах Бидвелла. – Вы не можете уйти сейчас!
– Отчего же, могу. И не беспокойтесь, что я кому‑нибудь расскажу, потому что я клянусь никому не говорить ни слова.
Кроме одного человека, мог бы добавить он. Того, с кем он сейчас собирался встретиться.
– Пожалуйста… мне нужна ваша помощь.
– Если вы имеете в виду пару рук, чтобы снять постель, завернуть Пейна в простыню и отмыть пол золой и дегтярным мылом… то я вынужден отказать в вашей уважаемой просьбе. Уинстон мог бы вам помочь, но сомневаюсь, чтобы любыми посулами или угрозами его можно заставить еще раз переступить этот порог. – Мэтью напряженно улыбнулся. – Поэтому… обращаясь к человеку, который так не переносит неудач… я искренне надеюсь, что вы справитесь с представшими перед вами трудностями.
Мэтью уже боялся, что придется физически отпихивать Бидвелла от двери, что было бы задачей для Геркулеса, но хозяин Фаунт‑Рояла все‑таки отступил в сторону.
Уже когда Мэтью открывал дверь, Бидвелл сказал жалобно:
– Так вы говорите… золой и дегтярным мылом?
– И еще немного песка неплохо будет, – посоветовал Мэтью. – Ведь так отмывают от крови палубу кораблей?
Бидвелл ничего не сказал – он продолжал смотреть на труп, прижимая платок ко рту.
Мэтью вышел – никогда в жизни воздух не казался ему столь свежим. Он закрыл за собой дверь. Желудок все еще сводило судорогой, по ложбинке спины, кажется, сбегал холодный пот. Мэтью подошел к Уинстону, стоявшему в тени дуба неподалеку.
– Как вы его нашли? – спросил он.
Уинстон все еще был не в себе, но краска стала возвращаться на лицо.
– Я… собирался… попросить Николаса сопроводить меня в Чарльз‑Таун. Под предлогом переговоров о поставке припасов.
– После чего вы собирались сюда уже не вернуться.
– Да. Я хотел покинуть Николаса, отправляясь к Данфорту. А потом… я бы просто пропал в Чарльз‑Тауне.
– Что ж, наполовину ваш план увенчался успехом. Вы действительно пропали. Всего хорошего.
Он повернулся и пошел прочь по улице Гармонии в ту сторону, откуда пришел, потому что по дороге заметил лазарет.
Вскоре Мэтью стоял перед дверью и дергал шнурок звонка. На первый звонок ответа не последовало, как и на пятый. Мэтью попробовал толкнуть дверь, убедился, что она не заперта изнутри, и вошел в царство доктора.
В прихожей висела золоченая клетка с парой канареек, и обе они радостно пели лучам солнца, пробивающимся через белые ставни. Мэтью увидел еще одну дверь и постучал, но ответа снова не последовало. Открыв ее, он оказался в коридоре. Впереди находились три комнаты, и дверь в первую из них была отворена. В ней были парикмахерское кресло и кожаный ремень для правки бритв, во второй стояли три кровати, аккуратно застеленные и не занятые. Мэтью пошел дальше, к третьей двери, и снова постучал.
Не получив ответа, он толкнул дверь и оказался в химическом кабинете доктора, судя по всем этим таинственным бутылкам и колбам. В комнате имелось единственное окно, закрытое ставнями, через которые пробивались лучи яркого солнца, хотя и прорезанные клубами синеватого дыма.
Бенджамин Шилдс сидел в кресле у стены, держа в правой руке что‑то вроде зажима, от которого поднималась тонкая струйка дыма. Мэтью определил запах этого дыма как сочетание горелого арахиса и тлеющей веревки.
Лицо доктора оставалось в тени, хотя полосы загрязненного света ложились на правое плечо и рукав светло‑коричневого костюма. Очки его лежали на стопке из двух книг в кожаном переплете на столе справа. Доктор сидел, закинув ногу на ногу, в самой непринужденной позе.
Мэтью молчал. Он смотрел, как доктор поднял дымящийся предмет – что‑то вроде крученой табачной палочки – к губам и сделал долгую, глубокую затяжку.
– Пейна нашли, – сказал Мэтью.
Так же медленно, как втягивал, доктор выпустил изо рта дым, поплывший колеблющимся облаком через косые лучи солнца.
– Я думал, ваше кредо – спасать жизнь, а не отнимать, – продолжал Мэтью.
И снова Шилдс затянулся от своей палочки, подержал дым во рту и медленно выпустил.
Мэтью оглядел сосуды докторского ремесла, стеклянные бутыли, колбы, флаконы.
– Сэр, – сказал он, – вы прозрачны, как эти предметы. Как вы могли совершить подобное зверство?
И опять никакого ответа.
Мэтью будто вошел в логово тигра, и этот тигр сейчас играл с ним, как кошка с мышью, перед тем как оскалить клыки, выпустить когти и прыгнуть. Он постарался твердо запомнить, где у него за спиной дверь. Свирепость, с которой убили Пейна, была неопровержимой, следовательно, таковой же была способность к жестоким поступкам человека, сидящего не далее десяти футов от Мэтью.
– Хотите расскажу возможный вариант? – предложил Мэтью и заговорил дальше, поскольку доктор снова промолчал. – Пейн нанес какую‑то страшную обиду вам – или вашим родным – сколько‑то лет назад. Он убил члена вашей семьи? Сына или дочь?
Пауза не вызвала реакции, если не считать очередного клуба дыма.
– Очевидно, так, – продолжал Мэтью. – Кажется, огнестрельным оружием. Но Пейн был ранен первым, отчего я склонен полагать, что жертва была мужского пола. Пейну пришлось, очевидно, искать врача для лечения своей раны. Так вы его и выследили? Вы искали врача, который его лечил, и оттуда пошли по следу Пейна? И сколько времени это заняло? Месяцы? Годы? – Мэтью кивнул сам себе. – Да, подозреваю, что годы. Многие годы гноящейся в душе ненависти. Иначе не хватило бы времени, чтобы человек, посвятивший себя исцелению, так полно поддался бы жажде уничтожения.
Шилдс изучал горящий кончик своей табачной палочки.
– Вы знали обстоятельства смерти жены Пейна, – сказал Мэтью. – Но Пейн, желая оставить прошлое позади, никому в Фаунт‑Рояле не говорил, что вообще был женат. Очевидно, он был поражен, узнав, что вам известна его история… а будучи человеком сообразительным, Пейн понял, и почему вы ее знаете. Поэтому вы пришли к нему около полуночи, я не ошибаюсь? Веревки и лезвия были у вас с собой в саквояже, но его вы оставили, наверное, снаружи. Вы, я думаю, предложили, чтобы в уплату за ваше молчание Пейн написал признание и немедленно уехал из Фаунт‑Рояла?
Дым медленно всплывал к потолку сквозь солнечные лучи.
– Пейну даже в голову не пришло, что вы явились его убить. Он считал, что ваше желание – разоблачить его перед Бидвеллом и всем городом, и к нему вы явились именно за его признанием. Так что вы дали Пейну сесть и начать писать, чтобы воспользоваться возможностью оглушить его по голове тупым орудием. Орудие вы принесли с собой или нашли на месте?
Ответа не было.
– И вот наступил момент, о котором вы грезили, – сказал Мэтью. – Не могли не грезить, раз проделали все с таким искусством. Вы издевались над ним, пока резали? У него был заткнут рот, голова почти расколота, и кровь лилась потоками. Наверное, он был слишком слаб, чтобы опрокинуть стул, да и что бы это ему дало? И наверное, он слышал все ваши издевки, пока умирал. И вы, зная это, от души радуетесь, сэр? – Мэтью поднял брови. – Самое счастливое утро в вашей жизни, когда человек, которого вы преследовали так долго и упорно, превратился в обескровленную оболочку?
Шилдс еще раз затянулся, выпустил дым и наклонился вперед. Свет упал на влажное лицо в испарине, показал темно‑фиолетовые впадины почти безумия под глазами.
– Молодой человек, – произнес доктор голосом, стиснутым подавленными эмоциями, – я хотел бы сказать вам… что эти необоснованные обвинения крайне неблагоразумны. Мое внимание должно быть полностью сосредоточено на здоровье магистрата… а не на каких бы то ни было отвлекающих моментах. Поэтому… если вы желаете, чтобы магистрат пережил сегодняшний вечер… то ваш прямой долг состоит в том… – доктор сделал паузу ради еще одной затяжки из тлеющей палочки, – …в том, чтобы я был абсолютно свободен и мог его лечить. – Он снова откинулся назад, и тени затмили его лицо. – Но вы ведь уже приняли именно такое решение? Иначе вы бы не пришли сюда один.
Мэтью смотрел, как дрейфует дым по комнате.
– Да, – сказал он, ощущая, что в душе его сейчас не больше устоев, чем у этих сизых облачков. – Да, я принял решение.
– Великолепное… блестящее решение. И как сейчас его здоровье?
– Плохо. – Мэтью уставился в пол. – У него бред.
– Гм… бред может появляться и исчезать. Лихорадка – вещь такая. Но я верю, что банки дадут положительный эффект. Сегодня я собираюсь сделать промывание кишечника, и это должно помочь его выздоровлению.
– Выздоровлению? – с тенью насмешки повторил Мэтью. – Вы честно верите, что он выздоровеет?
– Я честно верю, что у него есть шанс, – был ответ. – Небольшой, это правда… но я видал пациентов, которые возвращались из такого серьезного состояния. Так что… лучшее, что мы можем делать, – это продолжать лечение и молиться, чтобы Айзек на него отреагировал.
Это безумие, подумал Мэтью. Неужто он здесь стоит и обсуждает искусство лечения с этим полубезумным мясником? И еще разговоры насчет молиться, уже совсем сумасшедшие! Но какой есть выбор? Мэтью вспомнил слова Бидвелла, и они отдались эхом в ушах: «Дорога до Чарльз‑Тауна может доконать эту бедную развалину».
Пусть уже и весна, но открытый воздух и болотная влажность, которую он несет, опасны для иссякающих сил Вудворда. Путешествие в фургоне по такой дороге станет для него пыткой, как бы крепко его ни спеленать. Как бы ни хотелось ему обратного, Мэтью искренне сомневался, что магистрат доедет до Чарльз‑Тауна живым.
Значит, он вынужден довериться этому человеку. Этому врачу. Этому убийце. Заметив на полке ступу с пестиком, он спросил:
– Можете вы для него смешать какое‑нибудь лекарство? Такое, что сняло бы лихорадку?
– Лихорадка куда хуже реагирует на лекарства, чем на движения крови, – ответил Шилдс. – Кстати, поставки лекарств из Чарльз‑Тауна стали такими скупыми, что почти отсутствуют. Но у меня есть сколько‑то уксуса, печеночника и лимониума. Могу все это смешать в чашке рома с опиумом и заставить его это пить… скажем… три раза в день. Это может достаточно разогреть кровь, чтобы разрушить заражение.
– Сейчас можно пробовать что угодно… если это его не отравит.
– Я свои лекарства знаю, молодой человек. Можете быть спокойным и не сомневаться.
– Не сомневаться я не могу. И спокойным не буду.
– Как хотите.
Шилдс продолжал курить оставшийся окурок. Голубые облачка клубились вокруг лица, еще сильнее закрывая его от проницательных глаз Мэтью.
Юноша испустил долгий тяжелый вздох.
– Я не сомневаюсь, что у вас была веская причина убить Пейна, но определенно, что вы наслаждались самим процессом. Вам не кажется, что петля висельника – это уж чересчур?
– Мы закончили обсуждение лечения Айзека. Вы можете идти, – ответил Шилдс.
– Да, я пойду. Но все, что вы мне говорили, что вы уехали из Бостона потому, что практика стала уменьшаться, или насчет помочь строить поселок и оставить свое имя на вывеске больницы… это все была ложь? – Мэтью ждал, хотя знал, что ответа не последует. – Единственное ваше свершение – это смерть Николаса Пейна.
Вопросительной интонации в последней фразе не было, потому что Мэтью не нужен был ответ, который он и так знал.
– Вы меня извините, – сказал Шилдс спокойно, – если я не пойду вас провожать.
Больше говорить было нечего, и искать здесь тоже нечего.
Мэтью вышел из кабинета, закрыл дверь и вернулся в коридор, оглушенный. Запах тлеющей веревки от этого табака цеплялся к ноздрям. Выйдя наружу, Мэтью первым делом подставил лицо солнцу и как следует прочистил легкие. А потом зашагал к дому Бидвелла, и в этот ясный день в голове у него бродил туман.

Глава 7

В дверь Мэтью постучали.
– Молодой сэр? – позвала миссис Неттльз. – Тут к вам мистер Воган.
– Мистер Воган? – Мэтью встал со стула, где задремал в сумерках раннего вечера, и открыл дверь. – Чего он хочет?
Миссис Неттльз поджала губы, будто молча укоряя его за такое беспамятство.
– Он говорит, что пришел отвести вас к себе домой на ужин и что ужин будет на столе в шесть вечера.
– Ох, забыл! И сколько сейчас?
– Почти половина шестого по каминным часам.
– Если был когда‑нибудь вечер, когда мне ни к кому не хотелось идти ужинать, так это сегодня, – сказал Мэтью, протирая воспаленные глаза.
– Может быть, и так, – коротко ответила миссис Неттльз, – но какого бы мнения я ни была о Лукреции Воган, уверена, что были сделаны приготовления к вашему приходу. Вы не должны теперь их разочаровывать.
Мэтью кивнул, хотя продолжал хмуриться.
– Да, вы правы. Что ж, скажите, будьте добры, мистеру Вогану, что я через несколько минут спущусь.
– Скажу. Да… вы не видели с утра мистера Бидвелла?
– Нет, не видел.
– Он всегда говорит мне, ждать ли его к ужину. Я тут болтаюсь без якоря, не зная, что он будет делать.
– Мистер Бидвелл… скорее всего весь в скорбных хлопотах, связанных с мистером Пейном, – сказал Мэтью. – Уж вы‑то лучше других знаете, как он закапывается в работу.
– О да, сэр, это верно! Только, знаете, у нас тут завтра вечером должен быть вроде фестиваль. И мистер Бидвелл дает обед для некоторых из балаганщиков. И даже хотя у нас такая трагедия, мне все равно необходимо знать, что он желает подать на стол.
– Я уверен, что он сегодня рано или поздно появится.
– Может быть. Я никому про убийство не сказала, сэр. Как он захотел. Но у вас есть предположения, кто мог бы это сделать?
– Не Рэйчел, не Дьявол, не какой‑нибудь воображаемый демон, если вы об этом спрашиваете. Это дело рук человека. – Мэтью не решился дальше вдаваться в тему. – Простите, мне нужно собраться.
– Да, сэр. Я скажу мистеру Вогану.
Наспех отскребывая бритвой дневную щетину и споласкивая лицо, Мэтью собирал волю в кулак для пребывания в обществе тех, от кого хотел бы только одного: чтобы его оставили в покое. Он весь день провел возле магистрата, наблюдая, как доктор Шилдс проделывает мучительное промывание кишечника. Потом Вудворду прибинтовали на грудь свежую скипидарную припарку, свежую мазь наложили вокруг ноздрей. В первый свой визит с утра доктор принес мутную, янтарного цвета жидкость, которую магистрат с великим трудом проглотил, и назначил следующую дозу около четырех часов дня. Мэтью не мог, глядя на руки доктора Шилдса, не представлять себе, что эти руки делали прошлой ночью.
Если Мэтью ожидал быстрых результатов, он был разочарован: почти весь день Вудворд не приходил в сознание, и горячка терзала его немилосердно. Но потом магистрат спросил у Мэтью, как идут приготовления к казни мадам Ховарт, то есть, кажется, вернулся из царства бреда.
Мэтью надел чистую рубашку, застегнул ее до шеи, вышел и направился вниз. Его ожидал тощий низкорослый человечек в сером костюме, белых чулках и начищенных черных башмаках с квадратными носами. На голове у человека была коричневая треуголка, в руке он держал фонарь с парой свеч. Лишь секунда потребовалась Мэтью, чтобы обнаружить лоскуты заплат на коленях и заметить, что пиджак на пару размеров больше, чем нужно, что говорило о займе или обмене.
– А, мистер Корбетт! – Пришедший изобразил улыбку, достаточно энергичную, но что‑то в этих глубоко посаженных светло‑синих глазах, в лице, довольно‑таки изможденном и костистом, предполагало водянистую конституцию. – Я Стюарт Воган, сэр. Польщен нашим знакомством.
Мэтью пожал ему руку – довольно вялую.
– Добрый вечер, сэр. И благодарю вас за приглашение на ужин.
– А мы благодарим, что почтили нас своим присутствием. Дамы в ожидании. Пойдемте?
Мэтью последовал за Воганом, который шагал, заметно косолапя. Небо над крышами Фаунт‑Рояла алело на западе и стало фиолетовым на востоке, первые звезды замерцали на темно‑оранжевом своде над головой. Дул теплый мягкий ветерок, и цикады стрекотали в траве вокруг источника.
– Прекрасный вечер, не правда ли? – спросил Воган, когда они свернули с улицы Мира на улицу Гармонии. – Я боялся, что мы все здесь утонем, не увидев больше Божьего солнышка.
– Да, трудное было время. Слава Богу, что тучи на время разошлись.
– Слава Богу, что ведьмы скоро не будет! Клянусь, она к этому потопу тоже руку приложила!
Мэтью в ответ хмыкнул. Он понял, что вечер будет очень долгим, и все еще обдумывал сказанную Воганом фразу: «Дамы в ожидании».
Они миновали таверну Ван‑Ганди, где – судя по шумным голосам клиентов и кошачьему концерту двух вдохновенных музыкантов, наяривавших на лире и барабане, – царил дух мощного подъема. Мэтью показалось, что Воган, проходя мимо, покосился задумчиво на это заведение. Вскоре они миновали дом новопреставленного Николаса Пейна, и Мэтью не без интереса заметил, что сквозь щели ставней пробивается свет лампы. Ему представилось, как Бидвелл на коленях оттирает пол дегтярным мылом, золой и песком и проклинает Судьбу, а труп Пейна, завернутый в простыню и засунутый за лежанку, ожидает своей дальнейшей участи. Он не сомневался, что Уинстон придумал, как объяснить Бидвеллу, почему он пришел к Пейну так рано. Уж что‑что, а убедительно врать он умеет.
– Вот наш дом, – сказал Воган, показывая на хорошо освещенный дом на той стороне улицы, через два дома от Пейна.
Мэтью вспомнил признание Пейна о плотских отношениях с Лукрецией Воган, представил себе, как она идет к его дому с корзиной горячих плюшек, а он отвечает на любезность, стуча у ее входа с пистолетом в кармане.
Над дверью висела небольшая вывеска: «Всегда свежие хлеб и пироги». Воган отворил дверь, объявив:
– Я привел нашего гостя!
Мэтью вошел в жилище гостеприимных хозяев.
Пахло просто восхитительно. Ароматный хлеб или пирог только что испекли, но еще держались и приятные запахи прошлых деликатесов. Видно было, что леди Воган обладает потрясающим умением держать дом в чистоте и готовить так, что пальчики оближешь. Пол был безупречно выметен, на выбеленных стенах – ни следа копоти или дыма, деревянные поверхности мебели гладко вычищены. Возле большого каменного очага выстроились по ранжиру сковородки и кастрюли, небольшой огонек горел под подвешенным на крюке котлом. И даже кухонные принадлежности надраены до блеска. Гостеприимную радостную атмосферу дополняли полевые цветы в жестяных ящиках, расставленные по комнате, плюс дюжина весьма расточительно зажженных свечей, испускающих золотистый свет. Обеденный стол, накрытый снежно‑белой полотняной скатертью, расположился в углу напротив плиты, и на нем уже стояли четыре прибора.
Хозяйка совершила свой выход из противоположной двери, ведущей в глубь дома, где, вероятно, находилась спальня.
– Мистер Корбетт! – воскликнула она, демонстрируя белозубую улыбку, которая могла бы затмить солнечный свет. – Как это чудесно – видеть вас в нашем доме!
– Благодарю вас. Я уже говорил вашему супругу, что мне оказана честь вашим приглашением.
– О нет, это вы оказываете честь нам!
В богатом свете дюжины канделябров было видно, что Лукреция Воган действительно красива. Она была облачена в платье розового оттенка с кружевной отделкой лифа, светло‑каштановые локоны играли бронзовыми и золотистыми отсветами. Не приходилось удивляться, что Пейн поддался ее чарам: взгляд этих пронзительных синих глаз жег огнем. И Мэтью действительно почувствовал, как тает сам от ее львиной красоты.
Вероятно, ощутив его реакцию, она прибавила очарования. Лукреция Воган подошла ближе к Мэтью, глядя ему прямо в глаза. Пахнуло какими‑то духами с оттенком персика.
– Я точно знаю, что у вас было много других приглашений на ужин, – сказала она. – Не часто в нашей глуши встречаются такие утонченные джентльмены. Стюарт, не снимай пиджак! Мы невероятно польщены, что вы решили почтить наш скромный стол своим присутствием.
Выданная мужу инструкция была похожа на резкий удар бритвы, причем даже взгляда на объект воспитания не потребовалось. Мэтью видел, как стоящий справа от жены Стюарт снова быстро надел пиджак, который уже было почти снял.
– Шляпу сними, – добавила Лукреция.
Стюарт тут же повиновался, обнажив тонкие пряди светлых волос.
– Утонченность – вот чего нам не хватает в нашей сельской глуши. – Мэтью показалось, что женщина стоит еще ближе, хотя он не заметил ее движения. – Я вижу, у вас рубашка застегнута до горла. Так сейчас носят в Чарльз‑Тауне?
– Гм… нет, это просто я сейчас так ее застегнул.
– А! – радостно произнесла она. – Но я уверена, что очень скоро это будет в моде. – Она повернулась к задней двери: – Шериз, дорогая! Наш гость желает тебя видеть!
Ответа не последовало. Улыбка Лукреции вроде бы чуть‑чуть пригасла. Голос поднялся до резкого, высокого тона:
– Шериз? Тебя ждут!
– Очевидно, – робко предположил Стюарт, – она еще не готова.
Жена бросила на мужа уничтожающий взгляд.
– Я ей помогу приготовиться. Вы меня простите, мистер Корбетт? Стюарт, предложи гостю вина.
Она вышла в дверь раньше, чем он успел исполнить последний приказ.
– Вина, – сказал Стюарт. – Ах да, вина! Хотите отведать, мистер Корбетт?
Он подошел к круглому столику, где расположились явно напоказ зеленый стеклянный графин и три чашеобразных бокала того же изумрудного цвета. Мэтью не успел ответить «да», как графин был откупорен и начался процесс наливания. Стюарт передал бокал Мэтью и взял себе другой с жадностью и предвкушением изголодавшегося моряка.
Мэтью не успел отпить первый глоток довольно‑таки горького букета, когда из задней двери донеслись два женских голоса, решительно настроенных друг друга переорать. Они смешивались и взлетали, как визги гарпий, и вдруг замолчали оба, будто эти два крылатых ужаса врезались в острые скалы.
Стюарт прокашлялся.
– Меня вот лично никогда не пороли, – сказал он. – Я так понимаю, что это не слишком приятно?
– Менее чем приятно, – согласился Мэтью, глядя на дверь как на врата ада, за которыми бушует нечестивая битва. – Но более чем поучительно.
– О да! Я бы тоже так сказал. Насколько я понимаю, вы нанесли рану кузнецу? Но я уверен, что у вас была для того причина. Вы видели, как он не слишком нежно обошелся с лошадью?
– Э‑гм… – Мэтью сделал более существенный глоток вина. – Нет, я думаю, что мистер Хейзелтон к лошадям относится с достаточной нежностью. Дело было в том… скажем так… лучше эту тему оставить в стойле.
– Да, разумеется! Я не хотел быть излишне любопытным. – Стюарт снова выпил, а потом секунды три или четыре неудержимо смеялся. – Вот это да! В стойле!  Я понял ваш юмор!
Снова выплыла Лукреция, нисколько не менее лучась после только что происшедшей перебранки.
– Приношу мои извинения, – сказала она, не переставая улыбаться. – У Шериз были трудности… с прической. Она хочет хорошо выглядеть, сами понимаете. Девушка у нас перфекционистка и преувеличивает даже малейшие недостатки.
– Дочь своей матери, – буркнул про себя Стюарт, снова опуская губы к бокалу.
– Но каков был бы наш мир, если бы в нем не было перфекционистов? – обратилась Лукреция к Мэтью, решив игнорировать комментарий мужа. – Я вам так скажу: это был бы прах, тлен и неразбериха. Вы согласны, мистер Корбетт?
– Уверен, что это было бы катастрофой, – ответил Мэтью, и этого было достаточно, чтобы в глазах женщины засветился религиозный экстаз.
Широким жестом она показала в сторону стола.
– Поскольку Шериз с минуты на минуту выйдет, приступим к ужину, – объявила Лукреция Воган. – Мистер Корбетт, не сядете ли там, где оловянная тарелка?
Действительно, на столе имелась оловянная тарелка, одна из немногих, которые Мэтью видел в своей жизни. Остальные тарелки были обычные, деревянные, и это дало Мэтью понять, какое значение придают Воганы его визиту. И действительно, у него было чувство, будто с ним обращаются как с царственной особой. Он сел в указанное кресло, слева от него расположился Стюарт. Лукреция быстро надела передник и стала перекладывать кушанья в белые глиняные миски. Вскоре миски были расставлены по столу, а в них находились зеленая фасоль с салом, куриное жаркое с вареной картошкой и беконом, кукурузные лепешки, запеченные в сливках, и тушеные томаты. Если еще учесть свежий каравай хлеба с зернышками фенхеля, пир был воистину королевский. Бокал Мэтью был наполнен вином, а потом Лукреция сняла передник и села во главе стола лицом к гостю – на том месте, где по всем правилам домоводства и брака должен был бы сидеть ее муж.
– Я произнесу слово благодарности, – сказала Лукреция, что было еще одним афронтом по отношению к мужу.
Мэтью закрыл глаза и склонил голову. Женщина произнесла благодарственную молитву, в которой упоминалось имя Мэтью и выражалась надежда, что погибшая душа Рэйчел Ховарт встретится с гневным Богом, стоящим наготове, чтобы снести ее призрачную голову с плеч, когда завершится ее сожжение на костре. Произнесено было жаркое «Аминь!», и Мэтью, открыв глаза, увидел стоящую возле него Шериз Воган.
– А вот и наша красавица дочь! – воскликнула Лукреция Воган. – Шериз, займи свое место.
Девушка, одетая в белое полотняное платье с кружевными лифом и рукавами, так и осталась стоять, где стояла, и глядеть на Мэтью сверху вниз. Действительно привлекательная была девушка, лет шестнадцати‑семнадцати, и волны белокурых волос держались в прическе с помощью ряда деревянных гребней. Мэтью подумал, что девушка должна быть очень похожа на свою мать в этом возрасте, хотя подбородок у нее был длиннее и квадратнее, а глаза почти такие же светло‑синие, как у отца. Но в этих глазах водянистой конституции никак не просматривалось. В них читался высокомерный холод, от которого Мэтью тут же опустил взгляд, чтобы не задрожать, как от дуновения декабрьского ветра в этот майский вечер.
– Шериз? – повторила Лукреция ласково, но твердо. – Займи. Свое. Место. Будь. Добра.
Девушка села – медленно, по своей воле – справа от Мэтью. И, не теряя времени, положила себе на тарелку куриного жаркого.
– Ты даже не поздороваешься с мистером Корбеттом?
– Здравствуйте, – сказала девушка, отправляя первый кусок в прелестный ротик.
– Шериз помогала мне готовить жаркое, – сказала Лукреция. – Ей так хотелось, чтобы вам понравилось.
– Уверен, что оно превосходно, – ответил Мэтью. Положив себе на тарелку жаркого, он убедился, что оно на вкус так же хорошо, как на вид. Потом оторвал себе ломоть хлеба и обмакнул в густую вкусную подливку.
– Мистер Корбетт – потрясающе интересный молодой человек. – Это было обращено к Шериз, хотя смотрела Лукреция на него. – Он не только утонченный джентльмен и ученик судьи из Чарльз‑Тауна, он еще и отбил банду воров и убийц, напавшую на магистрата. Вооруженный только рапирой, если я правильно помню?
Мэтью с благодарностью принял порцию тушеных томатов, ощущая взгляд направленных на него трех пар глаз. Самый подходящий был момент объяснить, что «банда» состояла из хулигана, старой карги и сумасшедшего пьяницы… но произнеслись совсем другие слова:
– Нет… у меня… даже рапиры не было. Не передадите мне лепешек, если не трудно?
– Бог мой, вот это да! – На Стюарта слова Мэтью произвели глубокое впечатление. – У вас вообще не было оружия?
– Я… гм… я сумел пустить в дело сапог. Нет, жаркое просто восхитительно! Этот рецепт надо сообщить кухарке мистера Бидвелла!
– Ну, наша Шериз сама прекрасно готовит, – заверила его Лукреция. – Я ее сейчас учу секретам выпечки хороших пирогов. Что весьма непросто, должна сказать.
– Не сомневаюсь. – Мэтью улыбнулся девушке, но она даже глазом не моргнула. Продолжала себе есть и смотреть прямо перед собой вообще без всякого выражения – кроме, быть может, безбрежной скуки.
– А теперь… расскажите про тот сундук с кладом золотых монет, который вы нашли. – Лукреция благовоспитанным жестом положила на тарелку ложку и нож. – Вы его отослали в Чарльз‑Таун?
Здесь он уже должен был провести черту.
– Боюсь, что никакого сундука не было. Была одна монета.
– Да‑да… конечно. Только одна монета. Я вижу, вы искусный хранитель секретов. Тогда что вы могли бы нам рассказать о ведьме? Она как, воет и рыдает, чуя костер?
Кусок жаркого, который Мэтью собирался проглотить, вдруг превратился в горле в колючий ком.
– Миссис Воган, – произнес он как можно вежливее, – если вы не против… я бы предпочел не говорить о Рэйчел Ховарт.
И тут вдруг Шериз посмотрела на него и усмехнулась, сверкая светлыми глазами.
– А вот эта тема мне интересна! – Голос ее был приятно‑мелодичен, но в нем слышалась острая нотка злости. – Вы уж нам расскажите о ведьме, сэр! Это правда, что она срет жабами?
– Шериз! – прошипела Лукреция, скрипя зубами и закатывая глаза. Тут же ее внешность изменилась быстрее, чем меняет цвет хамелеон. Улыбка вернулась, хотя несколько увечная, и Лукреция посмотрела на Мэтью через стол. – У нашей дочери… простецкое чувство юмора, мистер Корбетт. Знаете, говорят, что у самых утонченных и изящных дам бывает такой простецкий юмор. В наши странные времена не приходится быть слишком уж чопорным, то есть твердым и жестким, не правда ли?
– Твердым и жестким, – повторила девушка, отправляя в рот помидор, и булькнула двусмысленным смешком.
Лукреция продолжала есть, но по щекам ее расползались красные пятна. Стюарт допил бокал и потянулся за графином.
Какое‑то время все молчали. В этот момент Мэтью услышал какой‑то жужжащий звук, но не мог определить, откуда он.
– Могу сказать, просто для сведения, – начал он, чтобы разбить ледяное молчание, – что я еще не ученик юриста. Я пока что просто клерк магистрата, не больше.
– Но ведь вы скоро будете учеником юриста? – спросила Лукреция, снова начиная сиять. – Вы молоды, у вас острый ум и желание служить. Почему бы вам не выбрать профессию юриста?
– Я… быть может, когда‑нибудь я так и сделаю. Но мне еще нужно набраться образования и опыта.
– О, скромная душа! – провозгласила Лукреция так, будто нашла сам Святой Грааль. – Ты слышишь, Шериз? Этот молодой человек стоит на краю такой власти и богатства, и он скромен!
– Когда стоишь на краю, – сказал он, – есть опасность упасть с очень большой высоты.
– И к тому же остроумен! – Лукреция готова была умереть от экстаза. – Ты же знаешь, Шериз, как чарует тебя остроумие!
Шериз снова взглянула в глаза Мэтью.
– Я желаю больше узнать о ведьме. Я слыхала рассказы, что она брала в рот хрен козла и сосала его.
– Кхм!
Струйка вина потекла изо рта Стюарта, измазав серый пиджак. Он побледнел, а его жена побагровела.
Лукреция была готова снова зашипеть или завизжать, но прежде того Мэтью посмотрел на девушку так же в упор и ответил спокойно:
– Вы слышали ложь, и тот, кто вам это сказал, не просто лжец, а клеветник, которому надо рот вымыть мылом.
– Это мне сказал Билли Рид. Мне найти его завтра и сказать, что вы собираетесь мыть ему рот мылом?
– Имя этого бандита не будет произноситься в моем доме! – У Лукреции жилы выступили на шее. – Я запрещаю!
– Так я найду завтра Билли Рида, – продолжала Шериз с вызовом. – Как ему сказать, где вы его будете ждать с вашим мылом?
– Простите, мистер Корбетт! Тысячу раз прошу у вас прощения! – В возбуждении хозяйка пролила ложку со сливками на платье и теперь оттирала его скатертью. – Этот бандит – заблудший сын Джеймса Рида! Он почти идиот, невероятный лентяй… и у него непристойные планы на мою дочь!
Шериз улыбнулась – точнее, оскалилась, – прямо в лицо Мэтью.
– Билли меня учит доить. По вечерам у них в сарае он мне показывает, как держать хрен. Как водить рукой вверх‑вниз… вверх‑вниз… вверх‑вниз… – Она показала это движение, вызвав у него сильнейшее смущение, а у матери – возмущенное «ах». – Пока сливки не брызнут. Чудесные, горячие сливки.
Мэтью не ответил. Он понял – абсолютно, непреложно, – что прятался не в том сарае.
– Я думаю, – произнес Стюарт, нетвердо поднимаясь на ноги, – что пора откупорить бутылку рома.
– Бога ради, держись от рома подальше! – заорала Лукреция, уже не обращая внимания на почетного гостя. – Вот причина всех наших бед! Это, и еще твои предлоги бегать в плотницкую!
Посмотрев на Шериз, Мэтью увидел, что девушка поглощает ужин с самодовольной радостью, а ее лицо стало никак уж не прекрасным. Он положил ложку и нож – аппетит пропал начисто. Стюарт возился в буфете, Лукреция набросилась на еду с мстительным видом, глаза ее горели, а лицо не уступало цветом тушеным томатам. В наступившей тишине снова послышалось жужжание. Мэтью поднял глаза.
И вздрогнул, как от удара.
На потолке, прямо над столом, висело осиное гнездо размером с кулак мистера Грина. И оно было черно от ос, кишевших на нем, ползающих со сложенными вдоль жала крыльями. Пока Мэтью смотрел, какое‑то беспокойство пробежало по гнезду, и несколько ос гневно зажужжали.
– Гм… миссис Воган, – сказал Мэтью неловко. – У вас там… – Он показал наверх.
– Ага, осы. Так что?
Манеры ее – вместе с внешним видом, семьей и всем вечером – сильно испортились.
Мэтью понял, зачем здесь может находиться это гнездо. Он слыхал о таком, хотя сам никогда не видел. Насколько он понимал, можно купить или сварить средство, которое, если его нанести на потолок, заставляет ос строить гнезда на этом месте.
– Для уничтожения других насекомых?
– Конечно, – ответила Лукреция таким тоном, будто это каждый дурак знает. – Осы – ревнивые твари. У нас тут комаров в доме нет.
– Таких, что кусали бы ее, – добавил Стюарт и снова присосался к бутылке.
Весь этот вечер, подумал Мэтью, можно бы назвать фарсом, если бы не столь очевидные страдания его участников. Мать продолжала есть будто в трансе, а дочь предпочитала поглощать еду с помощью пальцев вместо столовых приборов и уже сумела вымазать рот и подбородок блестящим салом. Мэтью допил вино и доел действительно превосходное жаркое, а потом решил, что надо бы уйти, пока девушка не решила, что он будет лучше смотреться в короне из глиняной миски.
– Я… я так полагаю, что мне пора, – сказал он.
Лукреция не произнесла ни слова, будто горевший в ней внутренний огонь был залит начисто грубым поведением дочери. Мэтью отодвинул стул и встал.
– Я хотел бы поблагодарить вас за ужин и вино. И… не беспокойтесь провожать меня обратно в особняк, мистер Воган.
– А я и не собирался, – ответил тот, прижимая бутылку рома к груди.
– Миссис Воган? Можно ли мне… гм… взять с собой немного этого восхитительного хлеба?
– Сколько хотите, – буркнула она, глядя в пространство. – Хоть весь.
Мэтью так и сделал, что составило примерно половину каравая.
– От души признателен.
Лукреция посмотрела на него. Зрение ее прояснилось, когда она поняла, что он действительно уходит. Слабая улыбка тронула ее губы.
– Ох… мистер Корбетт… да что это я? Я же думала… надеялась… что мы после ужина все поиграем в «мушку»…
– Боюсь, я совершенно не способен к карточным играм.
– Но… но столько есть предметов, о которых я хотела с вами поговорить! О здоровье магистрата. О жизни в Чарльз‑Тауне, как там дела. О садах… и о балах.
– Извините, – сказал Мэтью. – Насчет садов, как и балов, у меня слишком мало опыта. А дела в Чарльз‑Тауне… я бы сказал, что они менее интересны, чем здесь, в Фаунт‑Рояле. Магистрат все еще очень болен, но доктор Шилдс дал ему новое лекарство.
– Но вы же знаете, – сказала она мрачно, – что это ведьма прокляла вашего магистрата. За обвинительный приговор. И сомневаюсь, что он выживет после такого заклятия.
Мэтью почувствовал, как у него сжимаются зубы.
– У меня другое мнение, мадам.
– Ох… я… как я бестактна! Я только повторила то, что случайно слышала, как говорил проповедник Иерусалим сегодня. Простите меня, ради Бога, просто…
– Просто у нее нож вместо языка, – перебила Шериз, продолжая неизящно есть пальцами. – А извиняется она, только когда он ее саму порежет.
Лукреция наклонилась к дочери, очень похожая на змею перед броском.
– Ты можешь выйти из‑за стола и оставить нас, – сказала она холодно. – Поскольку ты опозорила себя и нас всех, я надеюсь, что ты довольна.
– Я довольна. И еще голодна. – Шериз не встала с места. – А вы знаете, что она вас сюда притащила спасать меня? – Она стрельнула в Мэтью быстрым взглядом и облизала жирные пальцы. – Спасать меня от Фаунт‑Рояла, от тупой деревенщины, которую моя мать презирает? Раз вы такой умный, вы это и так должны были понять!
– Прекрати это, Стюарт! – завизжала Лукреция. – Заставь ее замолчать!
Но хозяин дома только наклонил бутылку ко рту, а потом начал снимать пиджак.
– Это правда, – продолжала Шериз. – Моя мать продает им хлеб и пироги и желает им подавиться крошками. Слышали бы вы, как она их честит за глаза!
Мэтью уставился на лицо девушки. «Дочь своей матери», – сказал о ней Стюарт. Мэтью мог бы и сам увидеть ту же злобность. Самая беда, подумал он, в том, что Шериз Воган, похоже, очень умна. Например, она сразу поняла, что разговор о Рэйчел Ховарт сильно его смутит.
– Я сам найду дорогу, – сказал он миссис Воган. – И еще раз спасибо за ужин.
Он двинулся к выходу, унося с собой полкаравая хлеба.
– Мистер Корбетт, подождите, пожалуйста! – Лукреция встала. Спереди на платье расплылось большое пятно от сливок. Она опять казалась не в себе, будто бы эти перепалки с дочерью высосали из нее самую жизнь. – Пожалуйста… у меня к вам вопрос.
– Да?
– Волосы ведьмы, – сказала она. – Что с ними будет?
– Ее… волосы? Простите, я не понял, что вы имеете в виду.
– У ведьмы такие… как сказать… привлекательные волосы. Можно было бы даже сказать – красивые. И печально, если такие густые и красивые волосы просто сгорят.
Мэтью не мог бы ответить, даже если бы хотел, – настолько его ошеломил такой ход мыслей. А женщина гнула свое:
– Если эти волосы ведьмы отмыть… а потом отрезать в утро казни, то многие – я уверена – готовы были бы заплатить за локон таких волос. Вы только вспомните: волосы ведьмы можно продавать как талисманы, приносящие удачу. – Она снова просияла от самой идеи. – Можно будет их объявить твердым свидетельством, что Бог покарал Зло. Теперь вы меня поняли?
Но язык Мэтью примерз к гортани.
– Да, разумеется, вы тоже получите свою долю, – сказала она, приняв его изумление за одобрение. – Но я думаю, лучше всего, если вы сами вымоете и отрежете ей волосы под каким‑нибудь предлогом, чтобы не пришлось делиться слишком со многими.
Он стоял, чувствуя, что его сейчас стошнит.
– Ну как? – спросила она. – Можем считать, что мы организовали компанию?
Как‑то он сумел отвернуться и выйти в дверь. Уходя вдаль по улице Гармонии, ощущая на лице собственную холодную испарину, он слышал, как женщина зовет его из дверей:
– Мистер Корбетт? Мистер Корбетт?
А потом громче и пронзительней:
– Мистер Корбетт!

Глава 8

Мимо дома покойного Николаса Пейна, мимо таверны Ван‑Ганди, где веселился народ, мимо лазарета доктора Шилдса и замызганного дома Эдуарда Уинстона. Мэтью шагал, склонив голову, держа в руке полкаравая хлеба, и ночное небо над головой полнилось звездами, а в голове царила беспросветная и полная тьма.
Он свернул налево на улицу Истины. Дальше, мимо почерневших развалин школы Джонстона. Она привлекла его внимание как свидетельство мощи адского огня и мощи адских людей. Он вспомнил, как метался в бессильной ярости в ту ночь Джонстон, глядя на неукротимое пламя. Пусть учитель бывает странным – с этой белой пудрой на лице и изуродованным коленом, – но очевидно, что учительство для этого человека было жизненным призванием, а потеря здания школы – страшной трагедией. У Мэтью могли быть свои подозрения насчет Джонстона, но тот факт, что этот человек не считал Рэйчел Ховарт ведьмой – и действительно, обвинение в колдовстве строилось на зыбкой почве, – давало Мэтью надежду на будущность образования.
Он пошел дальше, зная теперь, куда идет.
Хотя он старался двигаться тихо, звук открываемой двери встревожил Рэйчел. Он услышал, как она шевельнулась на своем соломенном ложе, будто туже сворачиваясь в позу самозащиты. До него дошло, что, раз дверь по‑прежнему без цепи, то кто угодно может прийти дразнить ее и издеваться над ней, хотя очевидно, что мало кто решился бы на такое. Но среди тех, кто не устрашится, явно мог быть проповедник Иерусалим, и Мэтью подумал, что этот скользкий змей мог пару раз появиться, когда не было свидетелей.
– Рэйчел, это я, – сказал он. И прежде, чем она успела ответить и возразить против его присутствия, он сказал: – Я знаю, что вы не хотели моего прихода, и я уважаю ваше нежелание… но я хотел вам сказать, что все еще работаю над вашей… гм… ситуацией. Я не могу пока сказать, что мне удалось найти, но думаю, что некоторого прогресса добился. – Он сделал еще пару шагов в сторону ее камеры и остановился. – Пока нельзя сказать, что я нашел какое‑то решение или доказательство, но я хочу, чтобы вы знали: я все время думаю о вас, и я не перестану бороться. Да… и еще я принес вам потрясающий фенхелевый хлеб.
Мэтью прошел весь путь до решетки и просунул хлеб между прутьями. В этой полной темноте он лишь смутно угадывал движущийся навстречу силуэт, как бывает в полузабытом наутро сне.
Не говоря ни слова, Рэйчел приняла хлеб. Потом другой рукой схватила за руку Мэтью и крепко прижала ее к щеке. Он ощутил теплую влагу слезы. Рэйчел издала сдавленный звук, будто изо всех сил старалась подавить всхлипывание.
Он не знал, что сказать. Но при этом неожиданном проявлении чувств у него сердце облилось кровью, и на глазах тоже выступили слезы.
– Я… я буду работать дальше, – пообещал он хрипло. – День и ночь. Если есть ответ, который можно найти, я клянусь, что найду его.
В ответ она прижалась губами к его руке и снова поднесла ее к мокрой щеке. Они стояли так, и Рэйчел цеплялась за него, будто ничего так не хотела в этот миг, как тепла – заботы – от другого человеческого существа. Он хотел коснуться ее лица, но вместо этого лишь сжал пальцы вокруг прута разделявшей их решетки.
– Спасибо, – шепнула она.
Потом, усилием воли преодолев минутную слабость, она отпустила его руку и вернулась к своей лежанке в соломе, унося хлеб.
Оставаться дольше – это было бы больно и ему, и ей, потому что еще больнее стало бы расставание. Он только хотел дать ей знать, что ее не забыли, и это ему явно удалось. Поэтому Мэтью вышел и шагал на запад по улице Истины, опустив глаза и морща лоб в глубоких размышлениях.
Любовь.
Это слово пришло не как оглушающий удар, а как легкая тень.
Любовь. Действительно ли это она? Желание кем‑то владеть – или желание кого‑то освободить?
Мэтью не думал, что бывал когда‑нибудь влюблен. То есть он знал, что такого не было. Поэтому, не имея подобного опыта, он никак не мог ясно проанализировать свои эмоции. Быть может, такое чувство отвергает анализ, и его никоим образом нельзя уложить в четырехугольный ящик рассудительности. Из‑за этого в ней было что‑то пугающее… что‑то дикое и неуправляемое, не поддающееся ограничениям логики.
Однако Мэтью чувствовал, что если любовь – это желание кем‑то владеть, тогда это лишь слабая замена себялюбия.
Ему казалось, что более великая и более истинная любовь – это желание открыть клетку, будь она из железных прутьев или из костей мучительной несправедливости, – и выпустить ночную птицу на волю.
Он не знал, о чем он думает или почему. Рассуждая на темы латинского или французского языка, английской истории, судебных прецедентов, он умело пользовался накопленными знаниями, но в этой непривычной теме любви ощущал себя полным дебилом. И – как он не сомневался, сказал бы магистрат – он был заблудшим юнцом, коему грозит опасность навлечь на себя неудовольствие Бога.
Мэтью есть. И Рэйчел тоже есть. Недавно отмечалось появление Сатаны, который определенно обитал и в похоти Исхода Иерусалима, и в растоптанной душе того человека, что дергает за ниточки марионеток.
Но где же во всем этом Бог?
Если Бог хочет проявить неудовольствие, подумал Мэтью, то для начала Он должен был бы принять на себя хоть толику ответственности.
Он понимал, что такие мысли могут навлечь на него гром с ясного неба, но парадокс Человека в том, что хотя он создан по образу и подобию Божию, зачастую действия и цели рода человеческого определяются самыми дьявольскими идеями.
Мэтью вернулся в дом мистера Бидвелла и узнал от миссис Неттльз, что хозяин еще не пришел со своей срочной работы. Зато доктор Шилдс только недавно ушел, дав Вудворду третью дозу лекарства, и сейчас магистрат спит крепким сном. Мэтью выбрал в библиотеке книгу – том английских пьес, чтобы лучше познакомиться с искусством балаганщиков, – и поднялся к себе. Заглянув к Вудворду и убедившись, что магистрат действительно спит, но дышит ровно, Мэтью направился к себе отдыхать, читать, думать и коротать время.
День выдался богатый испытаниями, и образ обескровленного трупа Пейна все еще стоял у него перед глазами, и все же Мэтью сумел урывками поспать. Где‑то, как он решил, после полуночи он зажег лампу, которую задул, когда ложился в постель, и вышел с нею в коридор.
Хотя было уже поздно, дом еще не спал. Слышался голос Бидвелла – приглушенный, но настойчивый, – из кабинета наверху. Мэтью остановился у двери послушать, кто там с ним, и услышал сдавленный ответ Уинстона. Упоминалось имя Пейна. Мэтью решил, что лучше не быть посвященным в похоронные планы даже через толщу двери, а потому быстро спустился по лестнице.
Взгляд на каминные часы в гостиной сказал ему, что время – тридцать восемь минут первого. Он вошел в библиотеку и отпер ставни, чтобы, если потом входную дверь запрут изнутри, он все же мог бы проникнуть в дом, не звоня миссис Неттльз. Потом он направился к источнику, держа фонарь низко у ноги.
На восточном берегу Мэтью поставил фонарь рядом с большим черным дубом и разделся. Ночь была теплой, но соскользнувшая нога попала в воду неожиданно холодную. Требовалось приличное усилие воли, чтобы просто войти в этот пруд, а уж тем более – нырять в него в темноте.
Но именно за этим он сюда пришел, значит, так тому и быть. Если можно найти хоть часть того, что, как он подозревал, здесь спрятано, это будет большое продвижение в решении загадки визита землемера.
Мэтью спустился на мелководье, и от холода перехватило дыхание. От прикосновения ласковой воды к паху шарики превратились просто в камни. Мэтью постоял по пояс в воде, уходя ногами в мягкий ил, собираясь с духом для дальнейшего погружения. Вскоре, однако, он привык к холоду и решил, что если черепахи и лягушки это выдерживают, то и он тоже сможет. Следующей задачей было спуститься дальше, что он и сделал, стиснув зубы.
Мэтью шагнул прочь от берега. Тут же дно круто пошло вниз. Еще три шага – и по шею. Еще два… и он заболтался в воде. Что ж, решил он, время.
Набрал воздуху, задержал дыхание и погрузился.
В темноте Мэтью нашаривал путь вдоль крутого дна, пальцы цеплялись за ил. Уходя глубже, он ощутил биение собственного сердца, услышал бульканье выходящего изо рта воздуха. Дно продолжало уходить вниз под углом примерно тридцать градусов. Мэтью нащупал края камней, выступающих из ила, мягкое переплетение водорослей, похожих на мох. Потом легкие потребовали воздуха, и пришлось вернуться на поверхность, чтобы их наполнить.
Снова вниз. На этот раз глубже, загребая руками и ногами.
Давление воды стиснуло голову и продолжало нарастать, пока Мэтью нашаривал путь вниз. При этом погружении он ощутил течение, тянущее, как он определил, из северо‑западной четверти источника. Мэтью успел сомкнуть пальцы в иле, и вынужден был снова всплыть.
Вынырнув, он, перебирая ногами в воде, продавил ил сквозь пальцы. Ничего в нем не было, кроме мелкозернистой terra liquum. Мэтью снова набрал воздуху и нырнул в третий раз.
Опустившись на этот раз футов на двадцать, он вновь ощутил настойчивый напор явно выраженного течения, усиливающегося с глубиной. Снова Мэтью погрузил руки в наклонный ил. Пальцы нащупали плоский камень – который вдруг ожил и метнулся прочь. От неожиданности Мэтью выпустил изо рта цепочку пузырей и тут же всплыл.
Вынырнув, он подождал, успокаивая нервы перед тем, как нырнуть еще раз, хотя вполне мог ожидать, что потревожит черепах. Четвертое погружение позволило ему набрать еще две пригоршни ила, но в этой грязи не обнаружилось даже следов золотых или серебряных монет.
На пятый раз он решил остаться внизу и покопаться в иле столько, сколько выдержит. Он наполнил легкие и нырнул, хотя тело начинало протестовать против столь сурового обращения, а разум начал ужасаться секретов темноты. Но Мэтью набрал несколько горстей ила и просеял их – и опять без успеха.
После восьмого погружения Мэтью пришел к заключению, что только зря мутит воду. Легкие горели, в голове опасно шумело. Если здесь и есть клад золотых и серебряных монет, то он существует в царстве, известном лишь черепахам. Конечно, Мэтью понимал, что пиратский клад был бы не слишком защищен, если каждый‑всякий – тем более такое сухопутное существо, как он, – мог бы нырнуть и его достать. Он не тешил себя иллюзией, что сумел бы – или захотел бы – добраться до самого глубокого места источника, которое Бидвелл оценил как сорок футов, но надеялся добыть случайную заблудшую монетку. Он подумал, что для подъема клада понадобилось бы несколько умелых ныряльщиков из тех, которые отскребают ракушки от днищ кораблей на плаву. Кроме того, потребовалось бы применение крючьев и цепей, плотная сеть и подъемные устройства, в зависимости от того, сколько там спрятано.
Из последнего погружения он вышел около середины озерца и поплыл обратно к мелководью. Его заинтересовало течение ниже уровня где‑то футов в пятнадцать. Глубже оно становилось сильнее, и Мэтью подумал, какова же свирепость его объятий на глубине в сорок футов. Там вода определенно течет вниз под действием какого‑то неизвестного природного механизма.
Через минуту нога коснулась дна, и Мэтью смог встать. Он побрел к берегу и дереву, возле которого оставил одежду и фонарь.
И тут понял, что лампы на месте нет.
В голове ударил тревожный колокол. Он остановился по пояс в воде, осматривая берег в поисках нарушителя.
Тут кто‑то вышел из‑за дерева. В обеих руках у человека было по фонарю, но держал он их так низко, что лица Мэтью не видел.
– Кто здесь? – спросил Мэтью, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, как начинало дрожать тело.
У фигуры оказался голос:
– Вы мне не скажете, что вы здесь делаете?
– Плаваю, мистер Уинстон. – Мэтью продолжал идти по мелководью к берегу. – Разве это не очевидно?
– Очевидно. Тем не менее мой вопрос остается в силе.
У Мэтью было только несколько секунд, чтобы придумать ответ, а потому он постарался вложить в него как можно больше язвительности:
– Если бы вы что‑нибудь знали о здоровом образе жизни, что, судя по образу вашей собственной жизни, совсем не так, вы бы оценили, насколько ночные купания полезны для сердца.
– Да‑да, конечно! Мне прикатить сюда фургон, чтобы погрузить в него всю эту чушь?
– Я думаю, доктор Шилдс будет рад подтвердить вам упомянутую пользу. – Мэтью вышел из воды и направился к Уинстону, на ходу отряхиваясь. – В Чарльз‑Тауне я часто плаваю по ночам, – продолжал он, углубляясь в ту же колею.
– Рассказывайте!
– Я и рассказываю.
Мэтью нагнулся подобрать рубашку и стереть воду с лица.
При этом он закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что один из его башмаков – которые оба стояли на земле, когда он наклонялся, – отсутствует. В ту же минуту он заметил, что Уинстон встал позади него.
– Мистер Уинстон! – сказал Мэтью спокойно, но отчетливо. – На самом деле вы не хотите делать того, о чем думаете.
Уинстон не ответил ни словом, ни звуком.
Мэтью подумал, что если удар крепкого деревянного каблука должен обрушиться, то именно в тот момент, когда он повернется к Уинстону.
– Ваша нелояльность по отношению к хозяину не должна перейти в убийство. – Мэтью промокнул воду с груди и плеч с небрежным видом, но внутри он был как стрела, готовая выбрать направление полета. – Утром здесь найдут случайно утонувшего… но вы будете знать, что вы сделали. И я не считаю вас способным на подобное действие. – Он сглотнул слюну, сердце упало, и он рискнул повернуться к Уинстону. Удара не последовало. – Не я – причина ваших трудностей. Можно мне получить теперь мой башмак?
Уинстон тяжело вздохнул, опустил голову и протянул руку, держащую башмак. Мэтью кивнул, принимая его.
– Вы не убийца, сэр, – сказал Мэтью, взяв башмак. – Если бы вы действительно решили проломить мне голову, вы бы не выдали свое присутствие, убрав фонарь. Можно спросить, зачем вы здесь оказались?
– Я… только что мы совещались с Бидвеллом. Он хочет, чтобы я занялся избавлением от трупа Пейна.
– И вы решили посмотреть, нельзя ли использовать источник? Я бы не стал. Можно как следует нагрузить труп железом, но вода наверняка будет заражена. Если только… не в этом ваша цель.
Мэтью надел рубашку и стал ее застегивать.
– Нет, это не моя цель, хотя я действительно думал, нельзя ли использовать источник. Пусть я хочу смерти Фаунт‑Рояла, но я не хочу быть причиной смерти его жителей.
– Поправка, – сказал Мэтью. – Вы хотите избежать обвинения в смерти Фаунт‑Рояла. Кроме того, вы хотите улучшить свое финансовое и служебное положение у Бидвелла. Так?
– Да, так.
– Что ж, тогда вы понимаете, что растянули мистера Бидвелла над очень большой бочкой?
– Как? – наморщил лоб Уинстон.
– Вам с ним обоим известна важная информация, которую он предпочел бы не открывать жителям. На вашем месте я бы извлек из этого максимум. Вы же искусны в составлении контрактов?
– Да.
– Тогда просто составьте контракт между вами и Бидвеллом на уничтожение трупа. Впишите туда все, что вам хочется, и начните торговаться, понимая, однако, что вряд ли вы получите все, чего считаете себя достойным. Однако рискну предположить, что ваш образ жизни несколько улучшится. А имея подпись Бидвелла на контракте столь… деликатной природы, вам не придется опасаться потери должности. На самом деле вас даже повысят. Где сейчас тело? Все еще в доме?
– Да. Спрятано под матрасом. Бидвелл так плакал и стонал, что я… вынужден был ему помочь его туда сунуть.
– Это была первая ваша возможность обсудить условия. Надеюсь, что вторую вы не упустите.
Мэтью сел на траву, чтобы надеть чулки.
– Бидвелл никогда не подпишет контракт, уличающий его в сокрытии улик убийства!
– Без особого удовольствия – это да. Но подпишет, мистер Уинстон. Особенно если поймет, что вы – его доверенный в бизнесе человек – сами займетесь решением проблемы, никого не привлекая. Это его главная забота. Он также подпишет, если вы заставите его понять – твердо, но дипломатично, как я надеюсь, – что эта работа не будет и не может быть выполнена никем, кроме вас. Можете подчеркнуть, что контракт за его подписью – формальность для вашей защиты перед законом.
– Да, это звучит убедительно. Но он же будет знать, что я этим контрактом смогу и в дальнейшем на него давить!
– Конечно, будет. Как я уже заметил, вряд ли вы в сколько‑нибудь обозримом будущем потеряете свою должность в фирме Бидвелла. Может быть, он даже отошлет вас обратно в Англию на одном из своих кораблей, если вы этого хотите. – Закончив с надеванием чулок и башмаков, Мэтью встал. – А что вы на самом деле хотите, мистер Уинстон?
– Больше денег, – ответил Уинстон и задумался на минутку. – И честной оценки. Я должен быть вознагражден за хорошую работу. И должна быть признана моя заслуга в тех решениях, которые набили деньгами карманы Бидвелла.
– Как? – приподнял брови Мэтью. – Ни особняка, ни статуи?
– Я реалист, сэр. И знаю, что большего мне от Бидвелла не добиться.
– Ну, я бы сказал, что надо хотя бы попробовать выбить из него особняк. Что ж, приятно было побеседовать.
– Постойте! – окликнул Уинстон уходящего уже Мэтью. – А что вы предлагаете мне сделать с трупом Пейна?
– Честно говоря, у меня не было предложений, и мне все равно, что вы будете с ним делать. Но я бы сказал… что земля под домом Пейна – такая же земля, как та, что заполняет кладбищенские могилы. Я знаю, что у вас есть Библия, и вы считаете себя христианином.
– Да, это правда. Да… еще одно, – успел добавить Уинстон, пока Мэтью не повернулся уходить. – Как мы будем объяснять отсутствие Пейна? И как искать убийцу?
– Объяснение оставляю на ваше усмотрение. А насчет поиска убийцы… насколько я могу судить, Пейн крутил с чужими женами. Я думаю, что врагов у него здесь было предостаточно. Но я не магистрат, сэр. Это обязанность мистера Бидвелла – подавать дело в суд. А до тех пор… – Мэтью пожал плечами. – Доброй ночи.
– Доброй ночи, – сказал Уинстон ему вслед. – И приятно вам поплавать.
Мэтью направился прямо в дом Бидвелла, к ставням библиотеки, которые оставил отпертыми, открыл их и поставил фонарь на подоконник. Потом он осторожно влез в окно, стараясь не рассыпать по дороге шахматы. Взяв фонарь, он поднялся к себе и лег, разочарованный полным отсутствием следов пиратского золота, но надеясь, что завтра – или уже сегодня, точнее говоря, – покажет ему путь в лабиринте осаждающих его вопросов.
Когда загремел петушиный хор утра пятницы, Мэтью проснулся с ускользающим впечатлением сновидения, но в памяти ясно остался только один образ: Джон Гуд, который рассказывает о найденных монетах и говорит: «Мэй забрала себе в голову, что мы сбежим во Флориду».
Он встал и посмотрел в окно, на красное солнце на востоке. Появились несколько тучек, но не черных, не чреватых дождем. Изящными галеонами плыли они по розовеющему небу.
Страна Флорида, подумал он. Испанские владения, нить к большим – хотя презираемым англичанами – городам Мадриду и Барселоне. И еще – нить к португальской родине Рэйчел.
Он вспомнил голос Шоукомба, говорящий: «Ты знаешь, что испанцы сидят в этой стране, Флориде, меньше семидесяти лиг отсюда. И у них есть шпионы во всех колониях, и те шпионы распускают вести, что любая черная ворона, которая улетит от хозяина и доберется до Флориды, станет свободным человеком. Слыхано такое? Эти испанцы то же самое обещают всем разбойникам, убийцам, любой людской мерзости».
Семьдесят лиг, подумал Мэтью. Примерно двести миль. И не просто двухсотмильная увеселительная поездка. А дикие звери, а дикие индейцы? С водой трудностей не будет, а еда? А крыша над головой, если снова откроются шлюзы небесные? По сравнению с таким путешествием его с магистратом бегство по грязи из таверны Шоукомба покажется послеполуденной прогулкой по роще.
Но неоспоримо, что другие проходили этот путь, и оставались в живых, и шли куда дальше, чем за двести миль. Мэй – пожилая женщина, и она не колеблется бежать. Но все‑таки это ее последняя надежда на свободу.
Ее последняя надежда.
Мэтью отвернулся от окна, подошел к тазу с водой на комоде и обильно плеснул себе в лицо. Он сам не очень понимал, о чем думает, но эта мысль – какова бы она ни была – была самой нелогичной и безумной за всю его жизнь. Он никак не охотник и не кожаный чулок, и к тому же он гордится званием британского подданного. Так что можно бы начисто стереть из головы все следы таких ошибочных и неумных размышлений.
Он побрился, оделся и пошел взглянуть на магистрата. Последнее лекарство доктора Шилдса оказалось весьма действенным, поскольку Вудворд все еще странствовал в полной сумрака области Нодд. Но прикосновение к его обнаженной руке наполнило Мэтью горячей радостью: ночью лихорадка оставила магистрата.
Завтракал Мэтью в одиночестве. Он съел тарелку омлета с ветчиной, запив ее чашкой крепкого чая. Потом он вышел из дому на серьезное дело: он собирался встретиться с крысоловом в его отлично прибранном гнезде.
Утро было теплым и солнечным, хотя вереница белых облаков плыла по небу. На улице Трудолюбия Мэтью прибавил шагу, минуя стоянку Исхода Иерусалима, но там не было видно ни самого проповедника, ни его родственников. Вскоре Мэтью дошел до поля, где встали лагерем комедианты, возле дома Гамильтонов. Несколько актеров сидели возле костра, над которым висели три котла. Грузный, похожий на Фальстафа человек с длинной трубкой в зубах что‑то говорил своим коллегам, сопровождая слова театральными жестами. Женщина такой же, если не более мощной комплекции орудовала иголкой с ниткой, зашивая шляпу с красным пером, а женщина более изящная была занята чисткой сапог. Мэтью мало что было известно об актерском ремесле, хотя он знал, что все актеры – мужчины, а поэтому женщины при них – очевидно, жены участников труппы.
– Добрый день, молодой человек! – приветствовал его поднятой рукой один из актеров.
– Добрый день и вам! – кивнул в ответ Мэтью.
Через несколько минут он вошел в мрачную область погибающих садов. Очень подходяще здесь выбрали место для казни Рэйчел, потому что такая пародия на правосудие сама по себе уродлива. Он посмотрел на голое коричневое поле, посреди которого воздвигся свежевытесанный столб для казни. У его основания, окруженного камнями, лежали большая груда сосновых бревен и связанные пучки веток. В двадцати ярдах находилась еще одна куча дров. Поле было выбрано для того, чтобы разместились все радостные горожане и чтобы ни одна шальная искра не долетела до крыш.
С первым светом утра понедельника Рэйчел привезут сюда в фургоне и привяжут к столбу. Произойдет какая‑нибудь отвратительная церемония, которую будет вести Бидвелл. Потом, когда пламя толпы будет достаточно раздуто, факелами подожгут кучу дров. Еще станут подносить дрова из соседней кучи, поддерживая жар. Мэтью никогда не видел казни на огне, но полагал, что дело это медленное, грязное и мучительное. Волосы и одежда Рэйчел могут загореться, плоть зажариться, но если температура не будет достаточно адской, то полное сожжение должно занять часы. На целый день растянется, потому что Мэтью подозревал, что даже бешеному огню трудно будет сгрызть человеческое тело до костей.
Когда Рэйчел потеряет сознание, он не знал. Пусть даже она желает умереть с достоинством и подготовит себя к этому испытанию, насколько такое в человеческих силах, крики ее будут слышны от края до края Фаунт‑Рояла. Вероятно, что она погибнет от удушья до того, как ее сжарит огонь. Если она будет в сознании, то сможет ускорить смерть, вдыхая огонь и обильный дым. Но кто в такой мучительный момент способен на что‑нибудь другое, как не выть от муки и не извиваться как в аду?
Мэтью предположил, что огонь будут поддерживать всю ночь, а горожане радостно станут смотреть, как ведьма превращается в размазанную тень себя прежней. Сам столб тоже обгорит, но его будут поливать водой, чтобы держался подольше. Утром вторника, когда не останется ничего, кроме золы и почерневших костей, кто‑нибудь – наверное, Сет Хейзелтон – придет с деревянным молотом раздробить череп и обгорелый скелет на мелкие куски. И тут Мэтью представил себе, как Лукреция Воган, вооружившись ведрами, бутылками и коробками, жадно собирает угли и кости, которые можно потом продавать как амулеты против зла. Он понял, что ее ум и жадность подскажут ей объединиться в нечестивом союзе с Бидвеллом и Иерусалимом – с первым ради финансов и тары для этой мерзости, со вторым – чтобы распространять ее по городам и деревням всего побережья.
Пришлось отогнать эти мысли, чтобы они не ослабили веру в то, что ответ удастся найти до этого страшного утра понедельника.
Он шел дальше по улице Трудолюбия. Вскоре показался клуб белого дыма из трубы дома Линча. Повелитель крыс готовил себе завтрак.
Ставни были широко открыты. Линч явно не ожидал посетителей. Мэтью подошел к двери, под висящие крысиные скелеты, и без колебаний постучал.
Прошло несколько секунд. Вдруг ставни ближайшего окна закрылись – не поспешно или громко, но вполне целенаправленно. Мэтью постучал снова, требовательнее.
– Кто там? – раздался настороженный голос Линча.
Мэтью слегка улыбнулся, понимая, что Линч вполне мог выглянуть из окна посмотреть.
– Мэтью Корбетт. Можно мне с вами поговорить?
– Завтракаю. И некогда мне трепаться по утрам.
– Это только одна минута.
– Нет у меня минуты. Пошел вон.
– Мистер Линч, – сказал Мэтью, – мне всерьез нужно с вами поговорить. Если не сейчас, то мне придется быть настойчивым.
– Настаивай куда хочешь. А мне плевать.
Раздался звук шагов, удаляющихся от двери. Ставни второго окна тоже закрылись, за ними ставни третьего. И наконец закрылось последнее окно с презрительным стуком.
Мэтью знал, что есть лишь один верный способ заставить Линча открыть дверь, хотя это было рискованно. Он решил рискнуть.
– Мистер Линч! – сказал Мэтью, стоя вплотную к двери. – Что вас так сильно интересует в культуре Египта?
Внутри зазвенела упавшая на пол кастрюля.
Мэтью отступил на несколько шагов. Он ждал, сцепив руки за спиной. С яростной силой сдвинулась щеколда. Но дверь не слетела с петель, открываясь, как ожидал Мэтью. Наоборот, наступила пауза.
Контроль, подумал Мэтью. Контроль – религия Линча, и он сейчас молится своему богу.
Дверь открылась – медленно.
Но только чуть‑чуть, щелкой.
– Культура Египта? О чем ты лепечешь, пацан?
– Вы меня поняли. О книге у вас в столе.
И снова пауза. На этот раз зловещая.
– А, так это ты залез в мой дом и копался в вещах? – Дверь открылась шире, и чистое, хотя небритое лицо Линча показалось в проеме. Светлые, льдисто‑серые глаза смотрели на Мэтью, как два дула, зубы оскалились в усмешке. – Грязь от подошвы осталась на полу. И сундук ты не закрыл. Только слепой бы не заметил щель в четверть дюйма.
– Вы очень наблюдательны. Это от охоты на крыс?
– От нее. Только я, кажется, просмотрел блядскую двуногую крысу, которая заползла грызть мой сыр.
– И сыр тоже интересный, – сказал Мэтью, сохраняя дистанцию между собой и дверью. – Никогда бы не подумал, что вы… как бы это сказать?.. живете в столь добродетельной упорядоченности, судя по тому, до чего вы запустили свой дом снаружи. И никогда бы не предположил, что вы изучаете Древний Египет.
– Есть закон, – сказал Линч, так же скалясь и так же не сводя прицельного взгляда с Мэтью, – насчет вторжения в жилище без приглашения. Кажется, в этом городе за такие дела дают десять плетей. Ты сам скажешь Бидвеллу или мне сказать?
– Десять плетей! – Мэтью нахмурился и покачал головой. – Очень бы мне не хотелось получать десять плетей, мистер Линч.
– Пятнадцать, если я смогу доказать, что ты чего‑нибудь свистнул. А знаешь что? Вроде бы у меня пропала…
– Сапфировая брошь? – перебил Мэтью. – Нет, она в ящике, где я ее оставил.
Он натянуто улыбнулся Линчу.
Выражение лица крысолова не изменилось, хотя, быть может, глаза чуть прищурились.
– Ты наглый тип, – сказал он. – Но молодец, надо отдать тебе должное. Сумел завязать бечевку так, что обдурил меня… а это не часто бывает.
– Конечно, обычно обманываете вы, мистер Линч. Зачем весь этот маскарад?
– Маскарад? Ты загадками говоришь, пацан.
– Вот интересное, кстати, слово, мистер Линч! Вы сами – загадка, которую я намерен разгадать. Зачем вы представляете себя городу – давайте скажем прямо – как неотесанную грязную дубину, когда на самом деле вы человек образованный и склонный к порядку? К педантичному порядку, можно сказать. И надо ли мне указывать на ваше очевидное финансовое состояние, если эта брошь действительно принадлежит вам?
Ни слова, ни малейшей реакции от Линча – но по блеску в этих необычайных глазах Мэтью видел, что ум у него сейчас работает, перемалывая услышанные слова в тончайшую муку, которая подлежит взвешиванию и измерению.
– Подозреваю, что даже портовый акцент у вас фальшивый, – продолжал Мэтью. – Я прав?
Линч тихо и коротко засмеялся:
– Пацан, у тебя дырка в мозгах. Я бы на твоем месте сходил к местному шарлатану, попросил бы чашечку опиума.
– Вы не тот, за кого себя выдаете, – сказал Мэтью, выдерживая его пронзительный взгляд. – А тогда… кто вы?
Линч помолчал, раздумывая. Потом облизнул нижнюю губу.
– Залезай, почирикаем.
– Нет, спасибо. Мне хочется на солнышке погреться. Ах да… я тут по дороге побеседовал с балаганщиками, проходил мимо их стоянки. Если со мной… ну, что‑нибудь случится, они наверняка вспомнят, что я шел сюда.
– Случится? О чем ты лепечешь? Давай входи, я тебе изложу все, что хочешь знать. Вперед.
Линч поманил его пальцем.
– Можете изложить все, что я хочу знать, и прямо здесь.
– Не могу. К тому же у меня завтрак стынет. Ладно, так: я открою все ставни и дверь оставлю открытой. Подходит?
– Не очень. Потому что я заметил нехватку соседей поблизости.
– Короче, либо заходишь, либо нет, потому что больше я трепаться не буду.
Он открыл дверь до упора и вошел внутрь. Вскоре открылось ближайшее окно, ставни отодвинулись, насколько позволяли петли. Потом – второе окно, третье, четвертое.
Видно было, как Линч в коричневых штанах и свободной серой рубахе возится у очага. Интерьер дома казался таким же тщательно вылизанным, каким его видел Мэтью. Он понял, что затеял с крысоловом поединок нервов, и этот вызов войти в дом был ответным выпадом на его первый удар относительно интереса Линча к египетской культуре.
Линч что‑то помешивал в сковородке и добавлял специи из банки. Потом, будто не замечая Мэтью, он взял деревянную тарелку и положил туда еды.
Линч сел за стол, поставил тарелку перед собой и начал есть, демонстрируя отличные застольные манеры. Мэтью знал, что ничего не добьется, стоя здесь, но все равно боялся войти в дом крысолова, даже при открытых окнах и дверях. И все же… вызов брошен и должен быть принят.
Медленно и осторожно он пододвинулся сперва к двери, где остановился, оценивая реакцию Линча. Крысолов продолжал есть что‑то вроде смеси из сваренных вместе яиц, колбасы и картошки. Потом с удвоенной осторожностью Мэтью вошел в дом, но остановился за порогом на расстоянии вытянутой руки.
Линч продолжал есть, время от времени вытирая рот салфеткой.
– У вас манеры джентльмена, – сказал Мэтью.
– Моя мать меня правильно воспитала, – был ответ. – Я не залезаю в чужие дома и не копаюсь в чужих вещах.
– Я полагаю, у вас есть объяснение для этой книги? И для броши тоже?
– Есть. – Линч выглянул из окна, перед которым стоял стол. – Но почему я должен тебе что‑то объяснять? Это мое дело.
– Вполне справедливо. Но с другой стороны, разве вы не понимаете, как это… странно с виду?
– Странно – это одна из тех вещей, что в глазах смотрящего. Так, что ли? – Он положил ложку и нож и чуть повернул стул, чтобы лучше видеть Мэтью. От этого движения Мэтью отпрянул на шаг. Линч осклабился: – Ты меня боишься?
– Да, боюсь.
– А с чего бы тебе меня бояться? Что я сделал тебе, кроме того, что спас твою задницу от тюремных крыс?
– Мне вы ничего не сделали, – признал Мэтью. Он был готов нанести следующий удар. – Я только интересуюсь, что вы такого сделали Вайолет Адамс.
Надо отдать должное Линчу и его железным нервам: он лишь слегка наморщил лоб:
– Кому?
– Вайолет Адамс. Не делайте вид, что не знаете эту девочку и ее семью.
– Знаю. Они там дальше живут, на этой улице. Недавно крыс у них ловил. Так что я сделал этой девице? Задрал платье и потыкал в дырку?
– Нет, ничего столь грубого… и столь очевидного, – ответил Мэтью. – Но у меня есть причины полагать, что вы могли…
Линч внезапно встал, и Мэтью чуть не выпрыгнул из двери.
– Штаны не обоссы, – посоветовал Линч, беря со стола пустую тарелку. – Я возьму себе вторую порцию. Ты уж извини, что я тебе не предлагаю.
Линч подошел к очагу, зачерпнул еды со сковородки и вернулся к столу. Садясь, он еще повернул стул к Мэтью, оказавшись почти лицом к лицу.
– Давай дальше, – сказал он, начиная есть и держа тарелку на коленях. – Так ты говорил?..
– Да… я говорил… У меня есть причины полагать, что вы осквернили Вайолет Адамс не физически.
– А как еще бывает?
– Ментальное насилие, – ответил Мэтью.
Линч перестал жевать. Но только на долю секунды. Потом снова вернулся к еде, разглядывая солнечные зайчики на полу между собой и Мэтью.
Шпага Мэтью была нацелена. Настал миг всадить ее в сердце и увидеть, какого цвета хлынет кровь.
– Я считаю, что вы создали в мозгу ребенка фантазию, будто она виделась с Сатаной в доме Гамильтонов. Я считаю, что без вашего участия не обошлось и в создании фантазий у многих других, в том числе Джеремии Бакнера и Элиаса Гаррика. И это вы подложили кукол под половицу дома Рэйчел Ховарт и заставили Кару Грюнвальд «увидеть» видение, которое привело к их обнаружению.
Линч неспешно продолжал завтракать, будто обличительные слова вообще не прозвучали. Но когда он заговорил, голос у него… как‑то изменился, хотя Мэтью не мог бы указать различий, разве что тон стал едва заметно ниже.
– И как же я мог такое сделать?
– Понятия не имею, – ответил Мэтью. – Разве что вы колдун и изучали чернокнижие у ног самого Дьявола.
Линч искренне рассмеялся, отставив тарелку.
– А вот это действительно здорово! Я – колдун! О да! Хочешь, чтобы я послал огненный шар тебе в задницу?
– В этом нет необходимости. Если вы желаете опровергнуть мою теорию, объяснив свой маскарад, то можете начинать.
Улыбка Линча померкла.
– А иначе ты сожжешь меня на костре вместо своей девки? Послушай, мальчик: когда пойдешь к доктору Шилдсу, попроси у него опиума целый бочонок.
– Уверен, что мистера Бидвелла так же, как и меня, одолеет любопытство, – спокойно произнес Мэтью. – Особенно когда я расскажу ему о книге и броши.
– Ты хочешь сказать, что еще не рассказал? – Линч улыбнулся мимолетно и зловеще.
– Нет. Не забудьте, меня видели балаганщики, когда я проходил мимо.
– Балаганщики! – Линч снова захохотал. – Они еще тупее крыс, мальчик! Совершенно не замечают деталей, только на свои глупые рожи в зеркалах и смотрят!
С такой презрительной яростью это было сказано… и вдруг Мэтью понял.
– А, вот в чем дело! Ну конечно. Вы профессиональный актер.
– Я тебе уже говорил, что работал в цирке, – ровным голосом ответил Линч. – С дрессированными крысами. И имел дело с актерами, к собственному прискорбию. Я так скажу: к чертям это лживое вороватое племя! Но посмотри сюда. – Он открыл ящик и вытащил египетскую книгу и бумажник, где лежала сапфировая брошь. Оба эти предмета Линч положил на стол, потом извлек перевязанную веревкой ткань из бумажника и начал ее развязывать проворными пальцами. – Я считаю, что некоторые объяснения я тебе дать должен, раз уж так сложилось.
– Буду очень благодарен.
И очень заинтересован увидеть, что сообщит Линч, подумал Мэтью.
– Дело в том… что я действительно знаю больше, чем показываю. Но акцент я не имитирую. Я родился на лоне Темзы и этим горжусь. – Линч распустил шпагат, раскрыл ткань и взял брошь двумя пальцами. Он поднес ее к свету, разглядывая своими светлыми, внимательными глазами. – Она принадлежала моей матери, упокой Господь ее праведную душу. Да, она стоит немало монет, но я ни за что с ней не расстанусь. Никогда. Единственное, что мне напоминает о матери. – Линч чуть повернул брошь, и свет блеснул с ее золотого края в глаза Мэтью. – Правда красивая вещь? Очень красивая. Как она была. Красивая‑красивая.
И снова брошь повернулась, блеснув в глаза Мэтью. Голос Линча стал тих почти до неслышимости.
– Никогда бы с ней не расстался. Ни за какие деньги. Такая красивая. Красивая, красивая, красивая.
Повернулась брошь… блеснул свет…
– Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как блестит? Красивая‑красивая. Как она была. Красивая‑красивая…
Брошь… свет… брошь… свет…
Мэтью уставился на золотой блеск. Линч медленно стал наклонять брошь в луче солнца, регулярными – завораживающими – движениями.
– Да, – сказал Мэтью. – Красивая. – С неожиданным трудом он отвернулся от броши. – Я хотел узнать о книге.
– А, о книге! – Линч медленно поднял указательный палец левой руки, и Мэтью снова не мог отвести от него глаз. Линч описал этим пальцем в воздухе кружок, потом медленно опустил его к броши. Глаза Мэтью следили за плавным спуском, и вдруг опять оказалось, что он смотрит на свет… на брошь… на свет… на брошь… – Книга, – тихо повторил Линч. – Книга, книга, книга, книга.
– Да, книга, – сказал Мэтью, и когда попытался оторвать взгляд от броши, Линч остановил ее неподвижно в луче света секунды на три. Остановка оказалась такой же странно притягательной, как и движение. Линч снова стал перемещать брошь в свет и обратно медленными круговыми движениями. – Книга. – Непонятно, подумал Мэтью. Голос его прозвучал гулко, будто он говорил сам с собой из другой комнаты. – Почему… – Брошь… свет… брошь… свет… – Почему египетская культура?
– Завораживает, – ответил Линч. – Завораживает египетская культура.
Брошь… свет…
– Завораживает, – снова повторил Линч, и сейчас он сам говорил будто издали. – Как они… создали империю… на шевелящемся песке. Всюду вокруг… песок и песок… течет… медленно, медленно…
– Что? – прошептал Мэтью. Брошь… свет… брошь… свет…
– Течет… течет песок, – приговаривал Линч… свет… – Слушай, Мэтью. Слушай.
Мэтью слушал. Казалось, что в комнате потемнело, и только сверкала брошь в руке Линча. Не слышно было ничего, кроме тихого, гулкого голоса Линча, и Мэтью ощутил, что ждет каждого следующего слова.
– Слушай, Мэтью… течет песок… течет… красивый‑красивый…
Голос шептал прямо у него в ухе. Нет: Линч был ближе. Ближе…
…брошь… свет… брошь… свет… Ближе.
– Слушай, – донесся шепчущий приказ, и Мэтью не узнал голоса. – Слушай… тишину…
…свет… течет‑течет песок… брошь… свет красивый‑красивый…
– Слушай, Мэтью. Слушай тишину. Все. Тихо. Все. Тихо. Все. Красиво. Красиво. Тишина, тишина… Город… стих… Будто… весь мир… затаил дыхание…
– А‑ах! – выдохнул Мэтью. Это был панический крик тонущего пловца, ловящего ртом воздух. Рот открылся шире… шире… он услышал собственный вздох… страшный шум…
– Тихо, тихо… – приговаривал Линч тихим, певучим шепотом. – Все. Тихо. Все. Тихо.
– Нет! – Мэтью шагнул назад, налетел на дверной косяк. Он отдернул взгляд от блестящей броши, хотя Линч продолжал вертеть ее то на свету, то в тени. – Нет! Не… не выйдет…
– Что, Мэтью? – улыбнулся Линч, пронизывая глазами Мэтью до самого мозга. – Что не выйдет?
Он встал со стула… медленно… плавно… как течет‑течет песок…
Ужас охватил Мэтью, такой ужас, какого он в жизни не знал. Ноги отяжелели, словно в железных сапогах. Линч шел к нему, протягивая руку, чтобы схватить за плечо или за локоть, и время замедлилось, стало пародией на себя. Мэтью не мог отвести взгляда от глаз Линча; они сделались центром мира, и все остальное было тихо… тихо…
Он знал, что пальцы Линча вот‑вот возьмут его за рукав.
Собрав всю силу воли, Мэтью в отчаянном усилии крикнул прямо Линчу в лицо:
– Нет!
Линч моргнул. Рука его дрогнула на какую‑то долю секунды.
И этого хватило.
Мэтью повернулся и опрометью бросился прочь. Бросился, несмотря на налитые кровью распухшие глаза. Бросился, хотя ноги налились свинцом, а горло пересохло, как текучий песок. Бросился, и тишина гремела у него в ушах, легкие жадно втягивали воздух, украденный у него несколько секунд назад.
Мэтью бежал по улице Трудолюбия, и теплое солнце растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться. Не смел оглянуться. Не смел.
Но на бегу, оставляя побольше драгоценного расстояния между собой и мягким капканом, куда едва не попался, он осознал ненормальность и непонятную мощь той силы, которой владел Линч. Это было неестественно… чудовищно… это было – течет‑течет песок чародейства, тихо‑тихо самого Сатаны.
И эта сила была у него в голове. Мэтью не мог избавиться от нее, и это было всего страшнее, поскольку о заражении собственного ума – его самого надежного ресурса – невозможно было даже думать.
Он бежал, бежал, лицо его покрылось потом, легкие качали воздух.

Глава 9

Мэтью сел, дрожа от озноба на ярком солнце, на траву возле источника.
Минуло полчаса после бегства из дома Линча, и все еще не прошли последствия этой встречи. Он ощущал не только усталость и вялость, но и страх, пронизывающий до самых глубин его существа. Мэтью думал – а думать стало куда труднее, чем когда‑либо в жизни, – что Линч сделал с его разумом то, что он, Мэтью, сделал с его жилищем: вошел без разрешения, порыскал и оставил мазок грязи, выдающий его присутствие.
Без сомнения, в этой дуэли победил Линч.
Но – без сомнения – Мэтью теперь знал, что у Линча есть теневая рука, которая может войти в мозг человека и создать там любую фантазию. Себя Мэтью считал неглупым и бдительным; и уж если он так поддался гипнотическим способностям крысолова, то насколько проще было тому подчинить себе простых и куда менее ментально гибких горожан, таких, как Бакнер, Гаррик и другие. И Мэтью подозревал, что те, в чьи умы Линч внедрял сцены разврата, были тщательно выбраны на основе их восприимчивости к таким манипуляциям. У Линча, не приходилось сомневаться, был огромный опыт в этом редком ремесле, и он наверняка умел по каким‑то признакам определять, кто лучше подходит для подобной манипуляции. Мэтью подумал, что в случае с ним Линч зондировал его линию ментальной обороны и не сумел прорвать барьер. Он бы, наверное, никогда не стал пытаться, если бы не был в отчаянном положении.
Мэтью подставил лицо солнцу, пытаясь выжечь последние следы текучего песка из кладовых памяти.
Линч, подумал Мэтью, недооценил Вайолет Адамс. Девочка оказалась проницательнее, чем позволял предположить ее робкий вид. Мэтью теперь полагал, что дом, в котором она видела Сатану и белокурого дьяволенка, был не дом Гамильтонов, а дом ее собственного ума. И там, в темной задней комнате, осталась память о завораживающем ее Линче. Конечно, он не пел эту песню на самом деле, когда делал свою работу, но, вероятно, воспоминание об этом событии было у нее изъято, а потому песня – которую Вайолет слышала, когда Линч приходил ловить крыс к ней домой, – стала запасным ключом.
Оставался вопрос: где и когда вводил Линч в транс Вайолет Адамс? Мэтью подумал, что, если бы Бакнер и Гаррик могли вспомнить, они бы рассказали, что Линч и к ним приходил ловить крыс – или рассыпать отравленную приманку в качестве «предосторожности». Мэтью мог себе представить, как Линч зовет хозяина выйти в сарай – убедиться в зараженности его крысами, – а потом, когда не видят жена и другие члены семьи, включает на полную мощность свое странное оружие, одновременно стирающее реальность и создающее правдоподобную подделку. Что особенно заинтересовало Мэтью, так это то, что действие этой силы могло быть на какое‑то время отложено – то есть Линч давал какой‑то мысленный приказ, чтобы фантазия вспомнилась не сразу, а через несколько суток. А память о завороженности стиралась из мозга полностью… кроме как в случае Вайолет Адамс, разум которой стал петь ей голосом Линча.
Такой адской шутки он не только раньше не видел – даже не слыхал о подобном! Вот это и впрямь чародейство, да только настоящее. Оно существовало, и оно было причиной, что Рэйчел собираются сжечь на костре в понедельник утром.
И что он может сделать?
Кажется, ничего. Да, конечно, можно пойти к Бидвеллу и изложить свое дело, но результат был известен Мэтью заранее. Бидвелл прикажет его заковать и посадит в комнату с мягкой обивкой, где он не будет опасен ни себе, ни окружающим. Мэтью побоялся бы упомянуть о такой теории даже магистрату, если бы тот был в состоянии слушать и отвечать. Он бы решил, что Мэтью страшно заколдован, и этот стресс мог бы уложить его в могилу.
Кажется, крысолов достиг куда большего, чем просто выиграл дуэль. Линч показал, что война окончена, и объявил себя абсолютным и умелым победителем.
Мэтью подтянул колени к подбородку и уставился на синюю воду. Он должен был задать вопрос, который казался ему самым важным в этой жизни, зато и самым сложным.
Почему? 
По какой причине Линч задал себе столько работы, чтобы выставить Рэйчел ведьмой? И почему человек столь гнусной природы вообще оказался в Фаунт‑Рояле? Он ли убил преподобного Гроува и Дэниела Ховарта? Если Рэйчел была лишь пешкой в этой странной игре – если, ради предположения, истинной целью был Бидвелл, – то зачем пускаться в такие крайности ради уничтожения Фаунт‑Рояла? Возможно ли, что Линч прислан из Чарльз‑Тауна ради этого темного дела?
Мэтью все же решил, что ревностные сторожевые псы Чарльз‑Тауна могут поощрить сожжение нескольких пустых домов, но вряд ли опустятся до того, чтобы субсидировать убийство. Но опять же, кто знает, что правит сердцем человека? Не первый раз потратили бы золотые монеты на пролитие алой крови.
Мэтью слегка прищурился, глядя, как рябит поверхность воды под бризом.
Золотые монеты. Да. Золотые монеты. Золото и серебро. Испанской чеканки.
Постепенно в уме возникала теория, стоящая, чтобы над ней помозговать.
Допустим – несмотря на то что ночью он ничего не нашел, – на дне источника действительно лежит клад пиратских монет. Допустим, что каким‑то образом Линч – кто бы он ни был на самом деле – узнал об этом за несколько месяцев или даже лет до того, как появился на этой сцене. Прибыв сюда, Линч увидел, что вокруг хранилища сокровищ воздвигается город. Что тогда он мог бы сделать, чтобы все монеты достались ему и только ему?
Ответ: создать ведьму, чтобы увял и умер Фаунт‑Роял.
Наверное, Линч не раз поздно ночью приходил к источнику нырять и обнаружил… О! – понимание пришло как удар… обнаружил не только золото и серебро… но и сапфировую брошь.
Что, если в кладе не только монеты, но и украшения? Или отдельные камни? Если Линч действительно нашел брошь в глубинах, тогда крысолов понимает, насколько ему необходимо уничтожить город до того, как всерьез пытаться поднять клад.
Да, подумал Мэтью. Да. Это серьезная причина убить двух человек и создать ведьму. Но постой… разве не в интересах Линча, чтобы Рэйчел не была казнена? Когда не станет «ведьмы», Фаунт‑Роял может начать выздоравливать. Так что же он сделает, чтобы город продолжал умирать? Создаст вторую ведьму? Это казалось Мэтью работой, требующей огромного риска и многих месяцев подготовки. Нет, Рэйчел была идеальной «ведьмой», и разумнее было бы как‑то воспользоваться ее смертью.
Быть может… с помощью еще одного убийства? И кого тогда могут найти с перерезанным горлом, жертвой мести «Сатаны» в полутемной комнате или коридоре?
Мэтью подозревал, что на этот раз Линч попытается ударить в сонную артерию Фаунт‑Рояла. Окажется ли это доктор Шилдс, лежащий в луже крови? Учитель Джонстон? Эдуард Уинстон? Нет. Эти трое, как бы ни были необходимы, могут быть заменены в будущем Фаунт‑Рояле.
Следующей жертвой станет сам Бидвелл.
Мэтью встал, покрывшись гусиной кожей. Неподалеку женщина опускала в воду два ведра, разговаривая с мужчиной, наполнявшим бочонок. Лица их, изборожденные нелегкой трудовой жизнью, не были омрачены заботой. На них читалось, что все хорошо в Фаунт‑Рояле… или вскоре будет хорошо, когда казнят ведьму.
Мало же они знают, подумал Мэтью. Никто ничего не знает, кроме Линча. И особенно мало знает Бидвелл, потому что, как только погибнет в огненных судорогах Рэйчел, завертятся колеса плана перерезать глотку Бидвеллу, как другим жертвам.
И что тут можно сделать?
Мэтью нужны были улики. Одной сапфировой броши мало, тем более можно не сомневаться: Линч теперь спрячет ее так, что даже крыса не отыщет. Показать монеты, найденные Гудом, было бы полезно, но это значило бы предать его доверие. Очевидно, что Линч и был вором, который проник в ту ночь в дом Бидвелла и украл монету из комнаты Мэтью – вероятно, желая проверить, не из клада ли она взята. Но оставался еще один вопрос: как могло испанское золото попасть в руки индейца?
Мэтью уже больше ощущал себя самим собой. Он не вернулся бы в дом Линча один даже за бочку золотых монет. Но если он найдет какую‑то улику, указывающую на Линча… какое‑то твердое доказательство, чтобы предъявить Бидвеллу…
– Вот вы где! А я как раз шла к вам!
Голос этот, высокий, пронзительный как осиное жало, обдал Мэтью новой волной ужаса.
Он повернулся к Лукреции Воган. Она лучезарно улыбалась, волосы убраны под накрахмаленный белый чепчик, платье – сиреневое. В руках она держала корзиночку.
– Надеялась встретить вас сегодня в хорошем настроении!
– Гм… да… в хорошем настроении. – Он уже немного пятился от нее.
– Мистер Корбетт, разрешите мне преподнести вам подарок! Я знаю… ну, понимаю, что вчерашний ужин оставил у вас дурное впечатление, и я хотела…
– Нет‑нет, все хорошо, – сказал Мэтью. – В подарке нет необходимости.
– Нет есть! Я видела, как вам понравилась еда – несмотря на демонстративно дурное поведение моей дочери, – а потому испекла вам пирог. Надеюсь, вы любите сладкий картофель?
Она вынула из корзинки пирог с золотистой корочкой. Он лежал на глиняной тарелке, украшенной красными сердечками.
– Он… он чудесно выглядит, – сказал Мэтью. – Но я не могу его принять.
– Чепуха! Почему не можете? А тарелку вернете, когда в следующий раз придете ужинать. Ну, скажем… во вторник, в шесть часов вечера?
Он посмотрел ей в глаза и увидел довольно грустную комбинацию жадности и страха. Как можно мягче он ответил:
– Миссис Воган, я не могу принять ваш пирог. И ваше приглашение на ужин тоже не могу принять.
Она уставилась на него, полуоткрыв рот и все еще протягивая тарелку.
– Не в моих силах помочь вашей дочери, – продолжал Мэтью. – У нее есть свое мнение, как и у вас, и в этом‑то и состоит коллизия. Сочувствую вашим проблемам, но я не могу их для вас решить.
У женщины слегка отвисла челюсть.
– Еще раз спасибо за ужин. Он действительно был прекрасен, как и ваше общество. Теперь, с вашего позволения…
– Ты… неблагодарный… наглый… свин! – вдруг прошипела она, покраснев, и глаза ее сделались полубезумными. – Да ты можешь себе представить, сколько я старалась, чтобы тебе угодить?
– Гм… то есть… Мне очень жаль, но…
– Жаль ему! – передразнила она злобно. – Жаль! Да ты знаешь, сколько я денег ухлопала на платье Шериз? Ты знаешь, сколько я гнула спину над этой плитой и отскребала этот дом ради твоего удовольствия? И это тебе тоже жаль?
Мэтью заметил, что горожане, пришедшие за водой, смотрят сейчас на них. Если Лукреция это тоже заметила, то ей было все равно, потому что обстрел продолжался:
– О нет, ты пришел к нам и набил брюхо, да? Сидел, как лорд на пиру! Даже с собой хлеб унес! А теперь ему жаль, видите ли! – Слезы гнева – гнева не по адресу, подумал Мэтью – увлажнили ее глаза. – Я считала вас джентльменом! И действительно джентльмен, только жалкий! 
– Миссис Воган, – твердо сказал Мэтью. – Я не могу спасти вашу дочь от того, что вы считаете…
– Да кто тебя просит кого‑нибудь спасать, самодовольный болван? Как ты смеешь разговаривать со мной как с коровницей какой‑нибудь? Я уважаемая особа в этом городе! Ты меня слышишь? Уважаемая!
Она кричала прямо ему в лицо. Мэтью спокойно ответил:
– Да, я вас слышу.
– Будь я мужчиной, ты бы не стал говорить со мной так свысока! Так вот будь ты проклят! Ты, и твой Чарльз‑Таун, и все, кто считает себя лучше других!
– Извините, – сказал он и пошел прочь, в сторону особняка.
– Беги, беги! – завопила она. – Беги в свой Чарльз‑Таун, где самое место таким, как ты! Шваль городская! – Голос ее надломился, но она заставила его снова звучать. – Играй в своих дурацких садах и танцуй на грешных балах! Беги отсюда!
Мэтью не побежал, но пошел довольно быстро. Окно в кабинете Бидвелла было открыто, и там стоял сам хозяин, наблюдая эту злополучную сцену. Бидвелл ухмылялся, а когда понял, что Мэтью это видит, приложил руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.
– Эй, постой! – крикнула разошедшаяся баба. – Держи свой пирог!
Мэтью оглянулся и успел увидеть, что Лукреция Воган швырнула пирог – вместе с тарелкой – в озерцо. Потом она метнула такой взгляд, что мог бы сжечь железо, повернулась на каблуках и зашагала прочь, гордо подняв подбородок, потому что только что поставила этого грязного чарльз‑таунского задаваку на подобающее ему место у параши.
Мэтью вошел в дом и направился прямо наверх, в комнату магистрата. Ставни у Вудворда были закрыты, но Мэтью подумал, что рулады разъяренной Лукреции могли вспугнуть птиц на всем болоте. Однако магистрат продолжал спать, хотя повернулся набок, когда Мэтью подошел к его постели.
– Сэр? – позвал Мэтью, тронув его за плечо. – Сэр?
Опухшие со сна глаза Вудворда приоткрылись щелочками.
Он всмотрелся.
– Мэтью? – прошептал он.
– Да, сэр.
– А… я так и думал. Мне что‑то снилось… ворона… пронзительно каркала. Сейчас нет.
– Дать вам что‑нибудь?
– Нет… устал только… очень устал. Доктор Шилдс был.
– Сейчас? Сегодня утром?
– Да. Сказал мне… что уже пятница. У меня дни и ночи… сливаются.
– Могу себе представить. Вы были очень больны.
Вудворд с трудом сглотнул.
– Это средство… что доктор Шилдс мне дает. Очень… неприятный вкус. Я ему сказал… что хотел бы туда сахара добавить в следующий раз.
Повод надеяться, подумал Мэтью. Магистрат в здравом уме, и ощущения возвращаются.
– По‑моему, это средство вам помогло, сэр.
– Горло все равно болит. – Он поднес руку к шее. – Но действительно… немного легче. Скажи… мне приснилось, или… доктор Шилдс действительно вставлял мне трубу сзади?
– Вам делали промывание кишечника.
Мэтью долго будет помнить последствия этой весьма отталкивающей, но необходимой процедуры. Как и служанка, которой пришлось мыть два ночных горшка, наполненных черными, похожими на смолу извержениями. 
– А… да, это объясняет. Мои извинения… всем, кому пришлось в этом участвовать.
– Вам не за что извиняться, сэр. Вы держались с максимальным достоинством, учитывая… гм… невыгоды вашего положения.
Мэтью подошел к комоду, взял миску чистой воды, которую там поставили, и одну из нескольких чистых хлопчатобумажных салфеток.
– Всегда… дипломатичен, – прошептал Вудворд. – Это средство… нагоняет усталость. Мэтью… что сделали… с моей спиной?
– Доктор ставил вам банки. – Мэтью обмакнул салфетку в воду.
– Банки, – повторил Вудворд. – Да… теперь помню. Весьма болезненно. – Он сумел мрачно улыбнуться. – Очевидно, я… стучался в двери смерти.
– Не настолько близко. – Мэтью отжал салфетку и стал бережно прикладывать прохладную ткань к все еще бледному лицу Вудворда. – Скажем так, что вы вышли на опасную улицу. Но сейчас вам лучше, и вы будете и дальше выздоравливать. В этом я уверен.
– Надеюсь… что ты прав.
– Не просто прав, а безусловно прав, – сказал Мэтью. – Худшее в вашей болезни уже побеждено.
– Ты это скажи… моей глотке… и ноющим костям. Ох, нет хуже греха… чем старость.
– Ваш возраст не имеет отношения к вашему состоянию, сэр. – Мэтью прижал салфетку ко лбу Вудворда. – В вас еще достаточно молодости.
– Нет… у меня слишком много прошлого. – Он смотрел в никуда, глаза его слегка остекленели, а Мэтью продолжал обтирать ему лицо. – Очень… много… я отдал бы, чтобы быть… тобой, сынок.
Рука Мэтью остановилась разве что на миг.
– Быть тобой, – повторил Вудворд. – И на твоем месте. Когда перед тобой… целый мир… и полно времени.
– У вас тоже много времени впереди, сэр.
– Моя стрела… уже вылетела, – прошептал Вудворд. – И где она упадет… я не знаю. А ты… ты… только лук натягиваешь. – Он испустил долгий, бессильный вздох. – Мой тебе совет… выбрать достойную цель.
– У вас еще будет много возможностей указать мне эту цель, сэр.
Вудворд тихо засмеялся, и это было ему, наверное, больно, потому что смех завершился гримасой.
– Сомневаюсь… что могу… еще чем‑то тебе помочь, Мэтью. В этой поездке… я заметил… что у тебя очень способный ум. Ты уже… ты уже мужчина… со всеми последствиями… этого звания. Горькими… и сладкими. И ты хорошо начал… свою взрослую жизнь… отстаивая свои убеждения… даже против меня.
– Вас не огорчили мои мнения?
– Я бы считал… полнейшим провалом… если бы у тебя их не было, – ответил магистрат.
– Спасибо, сэр, – сказал Мэтью.
Он закончил протирание, положил салфетку в миску и поставил на комод.
– Это не значит, – добавил Вудворд голосом настолько громким и ясным, каким только мог себя заставить, – что… я с тобой согласен. Я все еще считаю… что эта женщина – твоя ночная птица… желающая заманить тебя во тьму. Но… каждый человек слышит свою ночную птицу… того или иного рода. И… борьба за преодоление ее зова… создает или разрушает душу человека. Ты поймешь, что я хочу сказать. Потом… когда ведьма давно замолчит.
Мэтью стоял возле комода, опустив глаза. Он произнес:
– Сэр? Я должен вам сказать…
И замолчал. Что пользы? Магистрат никогда не поймет. Никогда. Он сам едва ли это понимал, а ведь он на себе испытал силу Линча. Нет, если вложить это в слова, они могут только остановить выздоровление магистрата, а толку никакого не будет.
– Что сказать? – спросил Вудворд.
– Что мистер Бидвелл сегодня дает ужин, – сказал он первое, что пришло на ум. – Приехали балаганщики, и это, очевидно, будет прием в их честь. Я… хотел сказать вам, сэр, на случай, если вы услышите громкие голоса веселья и захотите узнать, в чем дело.
– А! Городу, осажденному Сатаной… могут быть полезны голоса веселья. – Вудворд снова опустил веки. – Ох… как я устал. Приходи ко мне позже и поговорим… о том, как поедем домой. Поедем… я жду не дождусь.
– Да, сэр. Спокойной ночи.
Мэтью вышел.
Придя к себе, он сел в кресло у окна дочитывать книгу английских пьес. Не потому, что не мог от них оторваться, а чтобы дать отдых мысли от бесконечных блужданий по лабиринту. К тому же он полагал, что большую картину можно увидеть целиком, только отойдя от рамы. Десять минут он сидел и читал, а потом в дверь постучали.
– Молодой сэр? – сказала за дверью миссис Неттльз. – Вам тут мистер Бидвелл кое‑что прислал.
Мэтью открыл дверь и увидел, что ему принесли серебряный поднос, на котором стоял красивый хрустальный бокал, налитый янтарной жидкостью.
– Что это?
– Мистер Бидвелл попросил меня открыть бутылку очень старого рома. И велел мне вам сказать, что вы заслужили отведать его вкус после того мерзкого вкуса, который отведали недавно. – Она посмотрела вопросительно. – Я слуга и не спросила, что он имеет в виду.
– Он очень любезен. Спасибо.
Мэтью взял кубок и понюхал его содержимое. Судя по густому аромату, напиток обещал отправить его в тот же мирный Элизиум, где обитал сейчас магистрат. Хотя было еще очень рано, чтобы пить такую оглушающую жидкость, Мэтью решил позволить себе хотя бы два добрых глотка.
– Мистер Бидвелл просил передать еще одно, – сказала миссис Неттльз. – Он просит вас сегодня ужинать у себя в комнате, в кухне или в таверне Ван‑Ганди. Просил меня сообщить вам, что будет счастлив оплатить ваш счет у Ван‑Ганди.
Мэтью понял, что таким образом Бидвелл ему сообщает о неприглашении его, Мэтью, на ужин. Ему более не нужны услуги ни Мэтью, ни магистрата, а потому – с глаз долой, из сердца вон. И еще он подозревал, что Бидвеллу не хотелось бы, чтобы Мэтью беспривязно болтался на этом собрании.
– Я поем в таверне, – сказал он.
– Да, сэр. Могу еще чем‑нибудь быть полезной?
– Нет, – ответил Мэтью и тут же передумал. – То есть… да. – Немыслимое еще раз возникло у него в голове, будто намереваясь проверить, насколько крепка в нем стена между здравым смыслом и безумием. – Не зайдете ли на минутку?
Она вошла, и он закрыл дверь.
Мэтью выпил первый глоток рома, зажегший пожар в горле. Потом он подошел к окну и посмотрел поверх невольничьего квартала в сторону приливного болота.
– У меня есть работа, – напомнила миссис Неттльз.
– Да, конечно… простите, что задерживаю, но… мне надо у вас спросить… – Он снова замолчал, понимая, что в следующую секунду ступает на тонкий и опасный канат. – Во‑первых, – решился он сказать, – я сегодня проходил мимо того поля. Где будет казнь. Видел столб… кучу дров… все готово.
– Да, сэр, – ответила она, не проявляя вообще никаких эмоций.
– Я знаю, что Рэйчел Ховарт невиновна. – Мэтью посмотрел в темные глаза миссис Неттльз под нависшими веками. – Вы меня слышите? Знаю. Я также знаю, на чьей совести два убийства и очернение Рэйчел… но абсолютно не могу это доказать.
– Можете ли вы назвать это лицо?
– Нет. Поймите, пожалуйста, это не потому, что я не доверяю вам, но потому что сказать – только сделать ваше положение мучительным, как мое. Кроме того, есть еще… обстоятельства, которые я не до конца постиг, поэтому имен лучше не называть.
– Как хотите, сэр, – ответила она, но произнесла это весьма подчеркнуто.
– Рэйчел будет сожжена в понедельник утром. В этом не приходится сомневаться. Если ничего не произойдет такого экстраординарного, что могло бы отменить приговор магистрата, или не обнаружится какое‑нибудь неожиданное доказательство. Можете не сомневаться, что я не перестану трясти все кусты в его поиске.
– Все это хорошо, но какое это имеет отношение ко мне? 
– К вам у меня вопрос, – сказал он.
Проглотил второй глоток рома, подождал, пока глаза перестанут слезиться. Он дошел до конца каната, а за ним начинается… что?
Мэтью испустил тяжелый вздох.
– Вы что‑нибудь знаете о стране под названием Флорида?
Никакой видимой реакции со стороны миссис Неттльз не последовало.
– Флорида, – повторила она.
– Да, Флорида. Вы, быть может, знаете, что это такая испанская территория? Милях примерно в двухстах от…
– Я знаю, что вы имеете в виду. И знаю, разумеется, что там испанцы. Я тоже слежу за событиями.
Мэтью снова уставился в окно, в сторону болота и моря.
– Знаете ли вы также, а может быть, слышали, что испанцы предлагают убежище сбежавшим английским преступникам и английским рабам?
Миссис Неттльз чуть замешкалась с ответом.
– Да, сэр. Я такое слышала. От мистера Бидвелла как‑то вечером в разговоре с мистером Уинстоном и мистером Джонстоном. В прошлом году сбежал молодой раб по имени Моргантас Криспин. Вместе со своей женщиной. Мистер Бидвелл считал, что они направились во Флориду.
– Мистер Бидвелл пытался поймать беглецов?
– Да. За ними отправился Соломон Стайлз с тремя людьми.
– Им удалось?
– Удалось, – ответила она, – найти трупы. То, что от них осталось. Мистер Бидвелл сообщил Джону Гуду, что их сожрал какой‑то зверь, страшно растерзал. Вроде медведя, говорил он.
– Мистер Бидвелл рассказал это Джону Гуду? – Мэтью приподнял брови. – Зачем? Чтобы отговорить других рабов от побегов?
– Да, сэр, я думаю, так.
– А трупы доставили обратно? Вы их видели?
– Нет, сэр, ни одного из них. Их там бросили, потому что больше они ничего не стоили.
– Не стоили, – повторил Мэтью и хмыкнул. – Но вот что скажите мне тогда: может ли быть так, чтобы эти рабы не погибли? Может ли быть, что их не нашли, а Бидвелл все это придумал?
– Откуда мне знать, сэр? Мистер Бидвелл со мной не стал бы делиться.
Мэтью кивнул. И глотнул еще раз.
– Рэйчел погибнет за преступления, которых она не совершала, потому что это соответствует чьим‑то извращенным потребностям. И я не могу ее спасти. Как бы ни хотел я… как бы ни знал, что она невиновна… не могу. – И, не успев даже подумать, он сделал четвертый глоток рома. – Помните, как вы мне говорили: ей нужен боец за правду?
– Помню.
– Так вот… сейчас он ей нужен больше, чем когда‑нибудь. Скажите мне: сбегал ли кто‑нибудь на юг, кроме Криспина и его жены? Было ли, что кто‑то пытался добраться до Флориды, но был пойман и возвращен назад?
У нее слегка отвисла челюсть.
– О Господи! – сказала она негромко. – Вы… вы хотите знать, что за земля лежит между здесь и там?
– Я ничего такого не говорил. Я только спросил, бывало ли…
– Что вы спросили и что хотели спросить, – перебила миссис Неттльз, – это небо и земля. Я поняла, куда вы клоните, и не могу поверить своим ушам.
– А что они вам говорят, ваши уши?
– Сами знаете. Что вы хотите забрать ее из тюрьмы и умотать в эту самую Флориду.
– Ничего я такого не говорил! И тише, пожалуйста!
– А надо было говорить? – спросила она проницательно. – После таких‑то вопросов, что вы тут закидывали! – Она шагнула к нему в своем грубом черном платье, и казалось, что это двинулась стена. – Послушайте, молодой человек, и надеюсь, что будете слушать как следует. Запомните на будущее, что, насколько мне известно, Флорида находится в ста пятидесяти милях от Фаунт‑Рояла, не в двухстах… но вы и пяти миль не пройдете, как вас с мадам Ховарт сожрут дикие звери или скальпируют дикие индейцы!
– Вы забываете, что мы с магистратом прибыли сюда пешком. И прошли намного больше пяти миль по грязи и под проливным дождем.
– Да, сэр, – ответила она, – и посмотрите теперь на магистрата. Очень плох, а все из‑за этой прогулки. Если вы не думаете, что она хотя бы измотала его, вы глубоко ошибаетесь!
Мэтью мог бы и разозлиться, но миссис Неттльз всего лишь произносила вслух то, что он знал и сам.
– Ничего подобного никогда не слышала! – Она скрестила руки на массивной груди в позе упрека, зажав в правой руке серебряный поднос. – Это чертовски опасная страна! Я видела взрослых мужчин – мужчин, у которых было куда больше мяса на костях, чем у вас, – которых она поставила на колени! И что вы хотите сделать? Торжественно вывести Рэйчел из тюрьмы, сесть на двух коней и спокойно выехать за ворота? Ой, вряд ли!
Мэтью допил бокал и почти не ощутил огня.
– И даже если вы сможете ее вывести, – продолжала женщина, – и каким‑то Божьим чудом доставите ее во Флориду, там что? Думаете, можно просто передать ее испанцам и вернуться? Опять‑таки глубоко ошибаетесь! Возврата назад не будет. Никогда. Проживете всю жизнь с этими консвист… кон… свистунами этими!
– Лишь бы свист с проповедями не мешали, – буркнул Мэтью себе под нос.
– Что?
– Нет, ничего. Просто… мысли вслух.
Облизав край бокала, он протянул его. Миссис Неттльз вернулась к обязанностям прислуги и подставила под бокал поднос.
– Спасибо вам за информацию и за вашу любезность, – сказал Мэтью.
Ром не раздул его паруса, но лишил их ветра. Легкость в голове – и тяжесть в сердце. Мэтью подошел к окну и встал рядом, держась рукой за стену и опустив голову.
– Да, сэр. Еще что‑нибудь? – Она остановилась у дверей.
– Только одно. Если бы кто‑нибудь увез вашу сестру во Флориду, когда ее обвинили и осудили за колдовство, она была бы сейчас жива. Вам бы этого хотелось?
– Конечно, сэр. Но я не стала бы никого просить отдать за это жизнь.
– Миссис Неттльз, моя жизнь закончится в понедельник утром, когда Рэйчел сгорит на костре. Знать то, что я знаю, и не иметь возможности спасти ее соответствующими законными способами… это будет больше, чем я могу вынести. И боюсь, что это бремя не исчезнет уже никогда, а будет только тяжелеть со временем.
– Если так, то я сожалею, что вообще просила вас принять в ней участие.
– Это действительно так, – ответил он с некоторым жаром. – И вы просили меня, и я это сделал… и вот так оно вышло.
– Боже мой, – тихо сказала миссис Неттльз; глаза ее расширились. – Боже мой!
– Вы этим хотите что‑нибудь сказать? Если да, то я рад был бы услышать.
– У вас… у вас к ней чувство? 
– Чувство? Да, мне небезразлично, будет она жить или умрет!
– Не только это, – сказала миссис Неттльз. – Вы меня поняли. Бог мой! Кто бы мог предположить?
– Вы свободны. – Он повернулся к ней спиной, обратив взгляд в окно на воображаемого прохожего.
– Она знает? Ей надо знать. Может быть легче…
– Пожалуйста, уйдите, – сказал он сквозь сжатые зубы.
– Да, сэр, – ответила она довольно робко и закрыла за собой дверь.
Мэтью опустился в кресло и спрятал лицо в ладонях. Чем заслужил он такую пытку? Хотя это чепуха по сравнению с муками, которые ждут Рэйчел через семьдесят два часа.
Это было невыносимо. Невыносимо. Потому что он знал: куда бы ни сбежал он утром понедельника, он будет слышать крики Рэйчел и чуять запах ее горящей плоти.
От кубка крепкого рома он был почти пьян, но, по правде говоря, мог бы с тем же успехом спокойно выпить целую бутылку. Он уперся в конец пути. Ничего больше нельзя ни сказать, ни сделать, ни открыть. Линч победил. Когда где‑то через неделю найдут убитого Бидвелла – когда уедут Мэтью и магистрат, конечно, – рассказы о мести Сатаны разлетятся по Фаунт‑Роялу, и через месяц, если не раньше, город опустеет. Линч сможет даже переехать в особняк и править имением призраков, пока будет копаться в источнике.
Ум Мэтью был как в осажденной крепости. Стены комнаты начали медленно вертеться, и если бы Мэтью не заглотнул «Сэра Ричарда», он бы испугался, что это Линч по‑прежнему хозяйничает у него в голове.
Оставались детали… которые не укладывались в картину.
Например, землемер. Кто это был? Может быть, все‑таки всего лишь землемер? Золотая монета у Шоукомба. Откуда ее взял тот индеец? Исчезновение Шоукомба с его семейкой. Куда они делись, бросив все свое имущество?
И убийство преподобного Гроува.
Мэтью мог понять, зачем Линч убил Дэниела Ховарта, но зачем преподобного? Подчеркнуть, что Дьяволу без пользы служитель Бога? Устранить того, кого жители считали защитой от зла? Или совсем по другой причине, которую Мэтью упустил из виду?
Он больше не мог думать. Стены вертелись слишком быстро. Надо было встать и добраться до кровати, пока еще он в состоянии. Приготовились… раз… два… три!
Он подошел к кровати, хотя его бросало из стороны в сторону, раньше, чем его свалило вращение комнаты. И лег на спину, разбросав руки в стороны, а потом с тяжелым вздохом исчез из этого мира невзгод.

Глава 10

В половине восьмого в таверне Ван‑Ганди кипела жизнь. Вечером любой пятницы в освещенном лампами и продымленном царстве питий было бы с полдюжины клиентов, в основном фермеры, желающие пообщаться с собратьями подальше от жен и детей. Но в эту пятницу, с ее духом празднества из‑за прекрасной погоды и неминуемого конца Рэйчел Ховарт, собралось человек пятнадцать – поговорить или поорать, если случай выдастся, пожевать солонины и как следует выпить вина, рома и яблочного сидра. Для по‑настоящему рисковых мужчин в таверне был собственный кукурузный самогон, гарантирующий подъем земли до уровня носа.
Ван‑Ганди – сухопарый человек с румяным лицом, подстриженной бородкой и несколькими ростками седоватых волос, стоящих торчком на голове, – был вдохновлен таким оживлением. Взяв лиру, он устроился посреди гуляк и стал выть непристойные песенки, где участвовали молодые жены, пояса верности, подобранные ключи и странствующие купцы. Эти песнопения так подняли народный дух, что загремели хором заказы на крепкую выпивку, а тощая, кислого вида женщина, подававшая напитки, стала предметом таких взглядов налитых глаз, будто она была сама Елена Троянская.
– А вот песня! – заорал Ван‑Ганди, разгоняя дыханием плавающий в воздухе табачный дым. – Сам сложил, только сегодня!
Он дернул струну, издав звук, который заставил бы устыдиться вопящую кошку, и начал:

Э‑ге‑гей, история для добрых людей.
Я в жалостной историей назвал ее скорей.
История про ведьму из Фаунта‑Рояля
И ведьминскую шайку дьявольских чертей.
Назвать ее мерзавкою просится само,
Как будто бы навозом обозвано дерьмо‑о‑о!

Громкий смех и поднятые кружки встретили эти слова, разумеется, но и насчет музыки Ван‑Ганди был мастер.

Э‑ге‑гей, история для добрых людей.
Печальнее история на свете есть едва ли
О том, как ведьму запалят из Фаунта‑Рояла.
Покуда до седой золы огонь ее дожжёт,
Она и по дороге в ад у Сатаны сосё‑о‑от!

Мэтью подумал, как бы у таверны не сорвало крышу ураганом восторга, которым была встречена эта ода. Он мудро выбрал себе стол спиной к залу и как можно дальше от средоточия веселья, но даже две кружки вина и кружка яблочного сидра, которые он уговорил, не могли заглушить тошнотворную боль в ушах, изнасилованных пением Ван‑Ганди. Эти идиоты невыносимы! Ржание и тяжелые потуги шутить вызывали просто судороги в животе. У него возникло чувство, что, если он еще останется в этом городе, то сделается законченным пьяницей и опустится в надир, обитаемый только червями, пирующими на собачьем дерьме.
А талант Ван‑Ганди обратился к мелодиям, состряпанным на месте. Он показал на сидящего рядом джентльмена и задергал струны:

Жена у Дика Кашинга устала от долбежки
И, чтобы легче стало ей, налила смазку ложкой.
Но только наш Дик Кашинг – он крепкий старина:
Она спалила волосню, а больше ни хрена!

Хохот, веселье, тосты и крики в изобилии. Хозяин стал воспевать другого посетителя:

А кто с Хирамом встретится, жалею всех гуртом.
Его пчела ужалила, так померла при том.
Он в пьянке десять мужиков под стол отправит спать,
А ихним женам борозду успеет распахать!

Это была пытка! Мэтью отодвинул тарелку курятины с фасолью, служившую не слишком аппетитным ужином. И еще сильнее испортила ему аппетит грязь, метаемая в Рэйчел – Рэйчел, которая могла бы заставить замолчать эту банду шутов одним лишь царственным взглядом.
Он допил сидр и встал со скамьи. В этот момент Ван‑Ганди запел еще одну песню без мелодии:

И Соломону Стайлзу наш общественный привет!
Такой охотник и ходок, какого больше нет.
Бредет в индейские леса и в чащу, где зверьё,
Выискивая где‑то скво, чтоб засадить в неё!

Посмотрев на дверь, Мэтью увидел вошедшего. Будто в ответ на смех и крики, обращенные к нему, он снял треуголку и насмешливо поклонился собравшимся идиотам.
Потом подошел к столу и сел, а Ван‑Ганди обратил свой слоновый юмор на следующую ухмыляющуюся жертву, чье имя оказалось Джетро Садракер.
Мэтью снова опустился на стул. Он оценил, что открывается интересная возможность, если правильно ею воспользоваться. Не тот ли это Соломон Стайлз, про которого Бидвелл говорил, что он охотник, и который возглавил отряд, отправленный в погоню за сбежавшими рабами?
Тем временем Стайлз – худой и жилистый человек лет пятидесяти – подозвал служанку. Мэтью встал и подошел к его столу.
Не успел он представиться, как Ван‑Ганди ударил по струнам и заревел:

Корбетту молодому мы сочувствуем все вместе:
Есть слух, что он покусан был в одном изрядном месте
Пирожницей‑гадючкою, какая пышет злобой,
Чья дочка испечёт батон горячею утробой!

Мэтью покраснел до корней волос еще раньше, чем его шибануло волной животного смеха, и покраснел еще сильнее, когда волна прокатилась дальше. Он увидел, что Соломон Стайлз отреагировал только рассеянной улыбкой на выветренном, как надгробный камень, лице с квадратной челюстью. Волосы у него были очень коротко подстрижены, на висках седоватые. От левой брови вверх через лоб вился рваный шрам от удара ножа или рапиры. Нос имел форму индейского томагавка, темно‑карие внимательные глаза тщательно осматривали стоявшего перед ними молодого человека. Одет Стайлз был просто: в серые бриджи и белую рубашку.
– Мистер Стайлз? – спросил Мэтью, все еще красный. Ван‑Ганди уже насаживал кого‑то другого на колки своей лиры. – Мое имя…
– Мне известно ваше имя, мистер Корбетт. Вы знамениты.
– О… да. Этот… сегодняшний инцидент – печальное недоразумение.
– Я имел в виду ваши трения с Сетом Хейзелтоном. И присутствовал на вашей порке.
– Понимаю. – Он помолчал, но Стайлз не предложил ему места. – Можно к вам подсесть?
Стайлз показал рукой на противоположную скамью, и Мэтью сел.
– Как себя чувствует магистрат? – спросил Стайлз. – Все еще плохо?
– Нет, на самом деле ему намного лучше. У меня есть надежда, что скоро он будет на ногах.
– Успеет к казни, быть может?
– Быть может, – ответил Мэтью.
– Мне кажется только подобающим, чтобы он был свидетелем и удостоверил, что правосудие свершилось. Знаете, это я выбрал дерево, из которого вырезали столб.
– О! – Мэтью очень внимательно стряхнул с рукава воображаемую пыль. – Нет, я этого не знал.
– Ганнибал Грин, я и еще два человека притащили его и поставили. Вы уже на него смотрели?
– Да, видел.
– И как, по‑вашему? Подходит он для этой цели?
– Я думаю, что да.
Стайлз достал из кармана кисет, трубочку черного дерева и спичечницу слоновой кости, собираясь набить себе трубку.
– Мне эта работа досталась по наследству от Николаса. Сукин сын небось выпросил это у Бидвелла на коленях.
– Простите?
– Я про Николаса Пейна. Мне Уинстон сказал, что Бидвелл сегодня утром отослал его в Чарльз‑Таун. За какими‑то припасами, на побережье самой Виргинии. Чего только этот негодяй не сделает, чтобы увильнуть от честной работы!
Он зажег спичку от фонаря на столе и закурил трубку.
Мэтью подумал, что Уинстону пришлось проделать какой‑нибудь трюк, чтобы создать у утреннего часового впечатление, будто Пейн уехал. Очевидно, ему удалось достичь соглашения, благоприятного для его карманов и статуса.
– Он мертвец. – Стайлз выдохнул клуб дыма.
У Мэтью сжалось горло.
– Простите?
– Мертвец, – повторил Стайлз. – По крайней мере для меня. Сто раз я ему помогал, когда он меня просил, и теперь он сбегает, когда надо попотеть! Я вам так скажу: он просто дурак, что поехал один по этой дороге. А ведь понимает. Наверное, Бидвелл затеял какую‑то интригу, как обычно. – Стайлз склонил голову набок, выпуская дым между зубов. – А вы не знаете, часом, в чем тут дело?
Мэтью сложил руки и несколько секунд просидел в раздумье.
– Ладно, – сказал он, – случайно кое‑что знаю. Забавно, как много можно случайно услышать в этом особняке. Естественно, не намеренно.
– Естественно.
– Не сомневаюсь, что и мистер Бидвелл, и мистер Уинстон станут это отрицать, – начал Мэтью, склоняясь к Стайлзу в позе заговорщика, – но я случайно мог услышать – а мог и не услышать, вы же понимаете, – разговор о мушкетах.
– О мушкетах, – повторил за ним Стайлз и приложился к трубке.
– Да, сэр. Может ли речь идти о поставке партии мушкетов? И не на эту ли тему поехал договариваться мистер Пейн?
Стайлз хмыкнул и раскурил трубку сильнее. Служанка подошла с дымящейся миской куриного жаркого, ложкой и стаканом рома. Мэтью заказал еще кружку сидра.
– Я подумал, – сказал Мэтью, выдержав паузу, а тем временем Стайлз отложил трубку и начал есть, – не опасается ли мистер Бидвелл нападения индейцев.
– Нет, это нет. Он бы мне сказал, если бы боялся, что краснокожие нанесли боевую раскраску.
– Я полагаю, вблизи Фаунт‑Рояла есть индейцы?
– Вблизи. Вдали. Где‑то там. Я видел их знаки, но самих краснокожих не видел ни разу.
– То есть они не воинственной природы?
– Трудно сказать, какой они природы. – Стайлз сделал паузу ради глотка рома. – Вы хотите спросить, нападут ли они на нас? Нет. Вы хотите спросить, не соберу ли я отряд и не нападу ли на них? Нет. Даже если бы знал, где они, а я не знаю.
– Но они знают, где мы?
Стайлз засмеялся:
– А вот это отлично сказано, молодой человек! Я вам говорил, что не видал краснокожих в этих лесах, но видал их подальше к северу. Они ходят по листьям, как муха летает по воздуху. Они проваливаются под землю, когда смотришь на них в упор, и возникают у тебя за спиной. О да, они о нас все знают. Наблюдают за нами с большим интересом, не сомневаюсь, но мы их не увидим, пока они сами не захотят. А они определенно не хотят.
– Тогда, по вашему мнению, путешественнику, скажем, нет нужды опасаться потерять свой скальп?
– Я лично не боюсь, – сказал Стайлз, отправляя в рот ложку. – Да только я умею держать мушкет и нож и всегда знаю, куда бежать. И я бы не сунулся туда один. Не краснокожих я больше всего боюсь, а диких зверей.
Мэтью принесли заказанный сидр. Он отпил и подождал перед тем, как сделать следующий ход.
– Если дело не в индейцах, – сказал он задумчиво, – то может быть иная причина для возможной поставки мушкетов.
– Какая же?
– Ну… у нас с миссис Неттльз завязался разговор, и она вспомнила про раба, который в прошлом году сбежал. Со своей женщиной. Кажется, его звали Моргантас Криспин.
– Да, Криспин. Помню этот случай.
– Они хотели добраться до Флориды, как я понимаю?
– Да. Их убили и наполовину сожрали, пока они еще двух лиг от города не прошли.
– Гм… – сказал Мэтью. Значит, это все‑таки правда. – Ну да, только я думал, что возможно – нет, только возможно… что мистер Бидвелл озабочен, как бы прочие рабы не последовали примеру Криспина, и хочет, чтобы мушкеты показали, что мы… как бы это сказать… храним свои ценности. Особенно это понадобится, когда он привезет рабов помоложе и посильнее осушать болото. – Мэтью глотнул крепкого напитка и поставил кружку. – А знаете, что мне любопытно, мистер Стайлз? По вашему мнению, может кто‑нибудь – ну, в смысле раб – на самом деле добраться до Флориды?
– Двое почти добрались, – ответил Стайлз, и Мэтью застыл почти неподвижно. – В первый год после основания Фаунт‑Рояла. Двое рабов сбежали – брат с сестрой, и меня за ними послали с отрядом еще в три человека. Мы нагнали их едва ли не в полудюжине лиг до испанской границы. Да и поймали, я думаю, только потому, что они сигнальный огонь зажгли. Брат свалился в лощину и сломал ногу.
– И вы их привели обратно?
– Да. Бидвелл тут же велел их заковать в цепи и отправить на север на продажу. Не годится, чтобы кто‑то из рабов мог описать территорию или нарисовать карту. – Стайлз зажег погасшую трубку второй спичкой из спичечницы. – А теперь вы мне скажите, если сообразите, – сказал он, втягивая пламя в чашечку трубки. – Когда миссис Неттльз вам про это сказала, в каком контексте это было? Я хочу спросить, вы заметили какие‑нибудь признаки, что Бидвелл тревожится насчет рабов?
Мэтью снова потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ:
– Мистер Бидвелл действительно выражал некоторую озабоченность, чтобы я не ходил в невольничий квартал. У меня создалось впечатление, что это может быть… гм… вредно для моего здоровья.
– Я бы туда ходить не стал, – сказал Стайлз, и глаза его сузились. – Но мне кажется, что он может бояться восстания. Такие вещи случались – в других городах. Неудивительно, что он старается держать эти опасения втайне! Сразу после ведьмы – восстание рабов! Это наверняка погубит Фаунт‑Роял.
– В точности моя мысль. Почему лучше вообще ни с кем на эту тему не говорить.
– Это да. Не хочу разговоров, будто я создаю панику.
– И я тоже. Только… снова мое любопытство, сэр, и простите мне незнание того, что знает такой опытный охотник, как вы… но я бы сказал, что легко сбиться с пути на такой долгой дороге, как отсюда до Флориды. Насколько она далеко на самом‑то деле?
– Я бы сказал, сто сорок семь миль по самому прямому пути.
– Самому прямому? – спросил Мэтью и отпил еще глоток. – Знаете, я опять восхищен, сэр. У вас, должно быть, невероятное чувство направления.
– Я горжусь своими лесными умениями. – Стайлз сделал затяжку, чуть запрокинул голову и выпустил дым в потолок. – Но должен признать, что пользовался картой.
– А! – сказал Мэтью. – Вашей картой?
– Не моей. Бидвелла. Он ее купил у торговца в Чарльз‑Тауне. Составитель надписывал ее по‑французски – сами можете судить, насколько она древняя, – но оказалось, что она точная.
– Случайно вышло так, что я пишу и читаю по‑французски. Если вам нужен будет перевод, готов служить.
– Можете спросить Бидвелла. Карта у него.
– А, – сказал Мэтью.
– Ван‑Ганди, старый ты козел! – заорал Стайлз на трактирщика не без дружеского добродушия. – Тащи сюда еще рому! И кружку для молодого человека!
– Нет, спасибо, не надо. Я уже свою порцию сегодня получил. – Мэтью встал. – Мне пора.
– Чушь! Оставайтесь, повеселимся! Ван‑Ганди снова скоро заиграет на лире.
– Чертовски жаль будет это пропустить, но мне еще надо многое прочитать.
– Вот в этом и беда с вами, законниками, – сказал Стайлз, улыбаясь. – Слишком вы много думаете!
– Спасибо за компанию, – улыбнулся в ответ Мэтью. – Надеюсь, еще увидимся.
– Приятно было с вами познакомиться, сэр. Да… и спасибо за информацию. Можете не сомневаться, что я сохраню ее при себе.
– Не сомневаюсь, – сказал Мэтью и выбрался из задымленного зала наружу раньше, чем смертоносная лира снова вышла из ножен.
По дороге к особняку он перебирал то, что сейчас узнал, как пригоршню необработанных алмазов. Действительно, при удаче и крепости духа он сможет добраться до Флориды. Планирование бегства – набрать провизии, спичек и так далее – будет существенным моментом, и обязательно надо найти и изучить карту. Вряд ли она в библиотеке. Скорее всего она где‑то у Бидвелла в кабинете наверху.
Но о чем он думает? Лишиться прав англичанина? Пуститься в путь, чтобы жить в чужой стране? Пусть он знает французский и латынь, но испанский к его сильным сторонам не относится. Даже если он выведет Рэйчел из тюрьмы – первая проблема – и из города – вторая проблема – и доставит во Флориду – третья и самая головоломная проблема, – готов ли он на деле никогда больше не ступить на английскую землю?
И никогда не увидеть магистрата?
Вот еще одно препятствие. Если он действительно преодолеет первые два и уйдет с Рэйчел, то осознание того, что он сделал, может свести магистрата в могилу. Он выпустит из клетки свою ночную птицу ценой жизни человека, который открыл его клетку мрачного отчаяния.
«Вот в этом и беда с вами, законниками. Слишком вы много думаете!»
В доме горели лампы и свечи. Очевидно, веселье еще продолжалось. Войдя в дом, Мэтью услышал голоса из гостиной. Он намеревался беспрепятственно пройти через нее по дороге к лестнице, как чей‑то голос его окликнул:
– Мистер Корбетт! Пожалуйста, к нам!
Алан Джонстон только что вышел из столовой, опираясь на свою трость, а рядом с ним – седобородый мужчина, в котором Мэтью предположил главного актера труппы. Оба они были одеты к обеду – Джонстон определенно лучше балаганщика – и держали в руках по кубку вина. Учитель украсил лицо белой пудрой, как в тот вечер, когда прибыли Мэтью и магистрат. Он казался сытым и довольным, что указывало на недавнее перенесение ужина из столовой в гостиную.
– Этот молодой человек Мэтью Корбетт – клерк магистрата, – объяснил Джонстон своему спутнику. – Мистер Корбетт, это мистер Филипп Брайтмен, основатель и ведущий актер театра «Красный Бык».
– Очень приятно! – прогудел Брайтмен, демонстрируя бас, способный поднять покойника на кладбище.
Он пожал Мэтью руку так энергично, что мог бы помериться силой с кузнецом, но сам он был худощав и не особо внушителен, хотя имелся вокруг него этакий повелительный театральный ореол.
– Очень рад познакомиться. – Мэтью высвободил руку, подумав, что сила Брайтмена закалилась верчением сурового колеса между шестами передвижных театров и нехваткой еды на столе. – Я так понял, что ваша труппа приехала несколько рановато.
– Да, рано. Наши гастроли в двух других поселках были… гм… отменены, увы. Но сейчас мы счастливы оказаться среди столь ценимых друзей!
– Мистер Корбетт! – Уинстон выплыл из гостиной с бокалом вина в руке. Он был чист, выбрит, спокоен, улыбчив и одет в безупречный темно‑синий костюм. – Составьте нам компанию и познакомьтесь с мистером Смайтом!
Тут же за спиной Уинстона нарисовался Бидвелл, спеша внести свои два пенса.
– Уверен, что у мистера Корбетта есть дела наверху. Мы не должны его задерживать. Я ведь прав, мистер Корбетт?
– Ну, я думаю, ему следует хотя бы зайти и поздороваться, – настаивал Уинстон. – И бокал вина выпить.
Бидвелл посмотрел на Мэтью хмуро, но произнес без малейшего следа неудовольствия:
– Как хотите, Эдуард.
После чего вернулся в гостиную.
– Пошли, – поторопил Джонстон, хромая мимо Мэтью и опираясь на трость. – Бокал вина для пищеварения.
– Я по горло налит яблочным сидром. Но могу я спросить, кто такой мистер Смайт?
– Новый помощник режиссера в «Красном Быке», – пояснил Брайтмен. – Только что прибыл из Англии, где отлично выступал в театре «Крест Сатурна», а до того – в труппе Джеймса Прю. И еще я хочу из первых рук услышать про ведьму. Пошли, пошли!
Мэтью не успел извиниться и уйти – поскольку у него действительно было дело наверху касательно некоей карты на французском языке, – как Брайтмен ухватил его за локоть и повел в гостиную.
– Мистер Дэвид Смайт, мистер Мэтью Корбетт, – объявил Уинстон, показав рукой на каждого. – Клерк магистрата, мистер Смайт. Это он прочел ведьме обвинительный приговор.
– В самом деле? Очень интересно. И страшновато, да?
Смайтом оказался тот самый молодой блондин, которого Мэтью видел рядом с Брайтменом на козлах переднего фургона. У него было открытое дружелюбное лицо, улыбка показывала, что он одарен полным ртом здоровых белых зубов. Мэтью определил его возраст лет в двадцать пять.
– Не так уж страшно, – ответил Мэтью. – Между нами была железная решетка. И рядом со мной стоял мистер Бидвелл.
– Толку‑то от меня было бы! – радостно заявил Бидвелл – поспешно, чтобы не упустить контроль над разговором. – Лязгни на меня зубами эта чертова баба, я бы из сапог выскочил!
Брайтмен грохнул смехом. Смайт тоже засмеялся, и Бидвелл поддержал, в восторге от собственного остроумия, но Уинстон и учитель ограничились вежливыми улыбками.
Мэтью остался стоять с каменным лицом.
– Джентльмены, я все‑таки не убежден… – напряжение взметнулось в комнате, и резко оборвался смех Бидвелла, – что мистер Бидвелл мог бы проявить что бы то ни было, кроме мужества, – закончил Мэтью, и вздох облегчения хозяина Фаунт‑Рояла был почти слышен.
– Я что‑то не припоминаю, чтобы видел эту женщину или ее мужа в прошлом году, – сказал Брайтмен. – Они не ходили на наши представления?
– Вероятно, нет. – Бидвелл направился через всю комнату к графину с вином и налил себе. – Он был довольно тихий… можно сказать, замкнутый, а она, несомненно, оттачивала собственное актерское искусство… Хм… я не имею в виду, что ваше искусство как‑то связано с этим адским ремеслом.
Брайтмен снова засмеялся, хотя далеко не так сердечно.
– Есть люди, которые не согласились бы с вами, мистер Бидвелл! В частности, тот преподобный, что тут неподалеку. Знаете, сегодня у нас был случай: приходил некто, размахивая Библией, так что пришлось его вышвырнуть.
– Я слышал… Преподобный Иерусалим обладает огнем, который, к сожалению, воспламеняет и праведных, и нечестивых. Но бояться нечего: как только он проведет обряд санктимонии над пеплом ведьмы, его вышибут из Сада Эдемского сапогом под зад.
«Просто пир остроумия сегодня вечером!» – подумал Мэтью.
– Обряд санктимонии? – спросил он. Он вспомнил, как Иерусалим использовал это выражение при первом приходе в тюрьму, чтобы противостоять «врагу своему». – Это еще что за чушь?
– Ничего такого, что вы могли бы понять, – ответил Бидвелл с предупреждающим взглядом.
– Уверен, что он вполне поймет, – возразил Джонстон. – Проповедник собирается произвести какой‑то смехотворный обряд над пеплом мадам Ховарт, чтобы не дать ее духу, призраку, фантазму или еще там чему вернуться в Фаунт‑Роял. Если вы спросите меня, я думаю, что Иерусалим изучал Марлоу и Шекспира по крайней мере не меньше, чем Адама и Моисея!
– О, вы называете имена богов, сэр! – произнес Брайтмен с широкой улыбкой. Но она тут же растаяла при переходе на более серьезные темы. – Я очень сожалею об уходе того преподобного. Преподобный Гроув был человеком, понимающим благородную роль театральных представлений. Мне очень его не хватает на этот раз. Тебе бы он понравился, Дэвид. Человек с доброй душой, доброй верой и, уж конечно, добрым умом. Мистер Бидвелл, я уверен, что ваше общество сильно проиграло из‑за его отсутствия.
– Не приходится сомневаться. Но когда ведьмы не будет – а это, слава Богу, уже скоро – и наш город снова встанет на ровный киль, мы постараемся найти человека таких же выдающихся качеств.
– Сомневаюсь, что вы найдете кого‑нибудь, кто лучше играл бы в шахматы, – сказал Брайтмен, снова улыбаясь. – Гроув меня два раза здорово разнес!
– Он всех нас разносил, – отозвался Джонстон, прихлебывая вино. – Дошло до того, что я отказался с ним играть.
– Однажды он меня разгромил в партии, продолжавшейся пять минут, – добавил Уинстон. – Конечно, когда он все ходы называл по‑латыни, а я в этом языке дуб дубом, то я уже был раздавлен, когда он двинул первую пешку.
– Что ж, – сказал Брайтмен и поднял бокал. – Позвольте мне предложить тост в память преподобного Гроува. И в память многих, покинувших ваш город силой выбора или обстоятельств.
Все выпили, кроме Мэтью, у которого не было бокала.
– И мне не хватает других, которых я помню, – продолжал Брайтмен с печалью в голосе. – Прогулка по городу мне показала, как сильно навредила вам ведьма. Здесь ведь и близко не было столько пустых домов? Или сгоревших?
– Не было, – подтвердил Уинстон либо с достохвальной смелостью, либо с непревзойденной наглостью.
– Я так понимаю, дело рук демонов? – спросил Брайтмен у Бидвелла, и тот кивнул. – И школа тоже сгорела?
– Да. – В голосе учителя прозвучала нотка гнева. – Сгорела дотла у меня на глазах. Ничего печальнее в жизни не видел. Если бы наши пожарные были как следует обучены и хоть вполовину не так ленивы, школу можно было бы спасти.
– Давайте не будем к этому возвращаться, Алан. – Мэтью было очевидно, что Бидвелл пытается уйти от страшно больного вопроса. – Оставим.
– Я этого не оставлю! – огрызнулся Джонстон, метнув сердитый взгляд на Бидвелла. – Это преступление, что так называемые «пожарные» стояли и смотрели, как горит школа – моя школа! После всех трудов, что в нее были вложены!
– Алан, это было преступление, – согласился Бидвелл. – Но ведь работу делали другие, почему же так злиться вам? Школу можно отстроить, и она будет отстроена.
Брайтмен нервно прокашлялся, поскольку в комнате снова нарастало напряжение.
– Вы что хотите сказать, Роберт? Что из‑за моего увечья я просто стоял и смотрел, как другие делают всю работу? – Злость Джонстона стала холоднее. – Я вас правильно понял?
– Я не сказал… и не имел в виду… ничего подобного.
– Джентльмены, джентльмены! – Улыбка Брайтмена должна была вернуть тепло собранию. – Давайте не будем забывать, что Фаунт‑Роял ждет утро чудесного нового дня! У меня нет сомнений, что школу отстроят заново в прежнем великолепии, и остальные здания вернутся в прежнем великолепии, а дома, оставленные ушедшими друзьями, скоро заселятся новыми. – Все же холодок повис между Бидвеллом и Джонстоном. Брайтмен посмотрел на Смайта. – Дэвид, что ты мне говорил сегодня днем? Помнишь, до того, как ворвался проповедник? Вам, мистер Бидвелл, это может показаться интересным!
– Да?
Бидвелл поднял брови, а Джонстон пошел, хромая, наполнять свой бокал.
– Да… Насчет этого человека, – подхватил Смайт. – Действительно, странно. В наш лагерь приходил сегодня человек. Осматривался. Понимаю, что это звучит дико, но… мне он показался смутно знакомым. Походка… осанка… что‑то.
– И вы знаете, кто это был? – спросил Брайтмен у Бидвелла. – Ни в жизнь не угадаете! Ваш крысолов.
При одном упоминании этого человека у Мэтью перехватило дыхание.
– Линч? – нахмурился Бидвелл. – Он вам докучал?
– Нет, этого нельзя сказать. Он скорее… изучал нас. Вообще к нам приходили горожане, бродили по лагерю, но этот… странно звучит, понимаю… я на него смотрел несколько секунд, а потом подошел сзади. Он в этот момент взял синий фонарь, который у нас используется в одном моралите. Вот как он проводил пальцами по стеклу, как поворачивал фонарь… Как будто уже видал, как это делается. И я подумал, что знаю этого человека, но… такая на нем была замызганная одежда, и так он переменился с нашей последней встречи, лет шестнадцать‑семнадцать назад…
– Извините, – сумел сквозь стиснутое горло выдавить Мэтью, – но кто же этот мистер Линч?
– Я его назвал по имени. Уверен, что звучало это так, будто я глазам своим не верю. «Мистер Ланкастер?» – позвал я его, и он обернулся.
Смайт задумчиво поднес палец к губам, будто размышляя, рассказывать ли дальше.
– И что потом? – подтолкнул его Мэтью.
– Я… сам понимаю, что это смехотворно… но мистер Ланкастер выступал в цирке с дрессированными крысами, так что, когда мистер Брайтмен мне рассказал, что это – фаунт‑роялский крысолов… слишком все это загадочно.
– Загадочно? – Джонстон вернулся к столу с новым бокалом вина. – Почему?
– Я мог бы поклясться, что этот человек – Джон Ланкастер, – ответил Смайт. – Я и сейчас могу поклясться. Он ко мне обернулся, прямо лицом к лицу… и я увидел его глаза. Такие… светлые, как лед… и пронизывающие до изнанки. Я их видел раньше, и этот человек – Джон Ланкастер. – Смайт покачал головой, нахмурив светлые брови. – Я не собирался говорить об этом никому, кроме мистера Брайтмена. Сперва я хотел найти мистера Ланкастера – то есть вашего крысолова – и самому, наедине, выяснить, как он… гм… опустился до такой малопочтенной профессии.
– Тогда прошу меня простить! – вставил Брайтмен. – Я просто не понял, что это личное.
– Ну, что уж тут. – Он бросил на Брайтмена довольно сердитый взгляд. – Уж когда выпустишь кота из мешка, его очень трудно засунуть обратно.
– То же самое можно сказать и о лисе, – добавил Мэтью. – Но скажите, пожалуйста: Линч – или Ланкастер – с вами говорил? Он вас узнал?
– Если и узнал, то даже виду не подал. Как только я назвал его по имени, он быстро удалился. Я хотел пойти за ним, но… подумал, что он, быть может, стыдится своих лохмотьев. И мне не хотелось ему навязываться, пока я не убедился, он это или нет.
– Насколько мне известно, Гвинетт Линч всегда был Гвинеттом Линчем, – изволил возразить Бидвелл. – Кто такой этот ваш Джон Ланкастер?
– Мистер Ланкастер служил в цирке тогда, когда мой отец был там управляющим, – пояснил Смайт. – Я там был на побегушках, делал, что говорил мне отец. Как я уже сказал, мистер Ланкастер выступал с дрессированными крысами, но еще он…
Дверной колокольчик загремел так, что мог бы вылететь из подвески. Не прошло и двух секунд, как дверь распахнулась и посетитель объявил о себе ревом, от которого душа сжималась:
– Как смели вы! Как смели вы столь оскорбить меня!
– О Боже мой! – произнес Брайтмен, и глаза его расширились. – Вернулась буря!
И действительно, облаченный в черное и увенчанный черной треуголкой, в комнату ворвался вихрь, но его изможденное морщинистое лицо раскраснелось от гнева, и жилы выступили на шее.
– Я требую поведать мне! – затрубил Исход Иерусалим, направив раструб своего рта на Бидвелла. – Как случилось, что не был зван я на приготовления твои?
– Какие приготовления? – прозвучал ответный выстрел Бидвелла. Он тоже был на опасной грани взрыва. – И как вы смеете так бесстыдно врываться в мой дом?
– Ты ли говоришь о бесстыдстве? Помысли тогда о бесстыдстве собственном, с коим оскорбил ты не меня, смиренного служителя, но Господа Всемогущего! – Последние слова прозвучали громом, от которого задрожали стены. – Мало того что допустил ты во град свой столь греховную мерзость, как лицедеи сии, но даже на стогне одном со мной града твоего дозволил ты им раскинуть их нечестивый шатер! Да видит Бог, довлеет мне покинуть град сей, и да будет он тут же обречен адскому пламени! И сделал бы я сие, кабы не обряд Честного Положения!
– Обряд Честного Положения? – подозрительно скривился Бидвелл. – Минутку, проповедник! Кажется, вы называли его обрядом санктимонии?
– А… да, он называется и так! – Голос Иерусалима чуть дрогнул, но тут же снова набрал горячего ветра. – Неужто верил ты, что столь важный обряд имеет не более одного имени? Ведь даже сам Господь еще носит имя Иегова! О Боже Небесный, избави слугу твоего от зрелища слепой гордыни, иже столь обильна в горнице сей!
Мэтью был не настолько, однако, слеп, чтобы не заметить, что сам Иерусалим по своей природе на ярмарке гордыни занял центральное место. Брайтмен и Смайт жались к стене, спасая собственные уши, Бидвелл отступил на несколько шагов, и даже стойкий учитель отшатнулся, и костяшки сжимавших трость пальцев побелели.
Однако Уинстон проявил стойкость:
– Почему вы так назойливо лезете в личные дела мистера Бидвелла?
– Сэр, в Царстве Божием нет дел личных! – отрезал Иерусалим. – Лишь Сатана стремится к тайне! Вот почему я столь негодую, что вы скрыли от очей моих сию встречу с сими лицедеями!
– Я ни от кого ничего не скрывал! – возмутился Бидвелл. – И вообще, каким чертом… то есть как вы вообще узнали, что актеры здесь? 
– Я пребывал бы в неведении, когда бы не посетил стан лицедеев – как муж добролюбивый, исполненный братских чувств, – дабы говорить с их предводителем. И вот узнаю я от некоего жирного лицедея, чей бог, очевидно, обжорство, – что здесь, с тобою, этот мистер Брайтмен! Тогда открыто стало мне то, что надлежит сделать ведомо всем!
– И что именно надлежит сделать ведомо всем? – спросил Уинстон.
– Намерения ваши, о коих ты довольно осведомлен! – Голос проповедника сочился язвительностью. – Оставить в стороне меня в день казни!
– Что?! – Бидвелл заметил, что миссис Неттльз и две служанки заглядывают в комнату, быть может, испугавшись сотрясающего стены грома. Он махнул им рукой, чтобы ушли. – Проповедник, я не понимаю, что вам…
– Пришел я увидеть тебя, брат мой Брайтмен, – обратился к актеру проповедник, – дабы заключить уговор с тобою. Понятно мне, что ты собрался давать представление после того, как сожжена будет ведьма. В тот же вечер, как слышал я. Я же, скромный служитель Божий, намеревался в тот самый вечер обратиться с проповедью к добрым гражданам на пылающем еще поле битвы. Постигнув глубоко низменность человеческой натуры, я полностью понимаю, что существуют грешники весьма заблудшие, кои предпочтут смотреть на нечестивые забавы, нежели слышать слово Бога Вседержителя, сколь бы красноречивые уста ни произносили его. И потому желал я – как муж мирный и братолюбивый – предложить службу мою, дабы обогатить представление ваше. Скажем… если послание будет обращено к собранию между всеми сценами, нарастая к финалу, не богаче ли станем все мы?
Воцарилось ошеломленное молчание. Его нарушил Брайтмен, разразившись громовой тирадой:
– Это отвратительно! Не знаю, где вы услышали эту ложь, но мы не собирались играть в вечер казни! Мы собирались показывать сцены моралите лишь несколько вечеров спустя!
– Так от кого же вы получили эти сведения, проповедник? – требовательно спросил Уинстон.
– От доброй жены града вашего. Мадам Лукреция Воган пришла говорить со мною сегодня. Она желала осчастливить собравшихся хлебами и пирогами, образец коих счастлива была поднести мне на пробу.
Мэтью подумал, единственное ли это, что было поднесено на пробу сластолюбивому плуту.
– И должно быть ведомо, что мадам Воган создала особый хлеб для этого сожжения, именуемый ею «Каравай избавления от ведьмы».
– Боже правый! – вырвалось у Мэтью, который не мог больше ни секунды сдержаться. – Выбросите этого дурака отсюда!
– Вот речи истинного ученика демона! – обернулся к нему Иерусалим с перекошенной в оскале физиономией. – Да если бы магистрат твой хоть понятие имел о правосудии Господнем, то второй костер был бы рядом сооружен для тебя!
– Его магистрат… имеет понятие о правосудии Господнем, сэр, – прозвучал от дверей слабый, но решительный голос.
Все головы обернулись на звук.
Там – о чудо! – стоял Айзек Темпль Вудворд, вернувшийся из преддверия страны мертвых.
– Магистрат! – воскликнул Мэтью. – Вам нельзя было вставать с постели!
Он подбежал к нему поддержать, но Вудворд вытянул предупреждающую ладонь, другой рукой держась за стену.
– Я вполне в состоянии… встать, выйти и пойти. Отойди, будь добр… дай мне вздохнуть.
Вудворд не только вылез из постели и сумел преодолеть лестницу, он также оделся в коричневые бриджи и чистую белую рубашку. Тощие икры остались, однако, голыми, и он был бос. Лицо было бледнее простыни, от чего темно‑лиловые синяки под глазами казались еще темнее, молочно‑белой была и лысина, а пигментные пятна на ней – темно‑красными. Серая щетина покрывала щеки и подбородок.
– Садитесь! Садитесь, прошу вас!
Оправившийся от потрясения Бидвелл указал Вудворду на ближайшее кресло.
– Да… думаю, что придется сесть. Лестница меня утомила.
С помощью Мэтью Вудворд опустился в кресло и утонул в нем. Мэтью не заметил у магистрата ни следа горячки, но от него по‑прежнему шел кисло‑сладкий запах одра болезни.
– Вот это совершенно поразительно! – сказал Джонстон. – Очевидно, лекарство нашего доктора подняло его с постели!
– … что вы правы, сэр. Доза такого эликсира… трижды в день… подняла бы Лазаря.
– Слава Богу за это! – Мэтью крепко сжал плечо Вудворда. – Я бы ни за что не позволил вам встать с кровати, если бы знал, что вы на это способны… но это чудесно!
Магистрат накрыл руку Мэтью своей ладонью.
– Горло все еще болит. И грудь тоже. Но… любое улучшение приветствуется. – Он прищурился, пытаясь разглядеть лица двоих, которых он не знал. – Прошу прощения. Мы знакомы?
Бидвелл представил их. Но ни Брайтмен, ни Смайт не шагнули пожать руку Вудворду. Мэтью обратил внимание, что они старались держаться на другой стороне комнаты.
– Вина, магистрат? – Бидвелл вложил бокал в руку Вудворда, не ожидая ответа. – Мы так рады, что кончились ваши испытания!
– Никто не рад этому так, как я, – просипел Вудворд. Он отпил глоток, но вкуса вина почувствовать не мог. Потом он повернулся к проповеднику, взгляд стал острым. – В ответ на ваше замечание о правосудии Господнем, сэр… должен сказать, что верю: Бог – самый снисходительный судья во всем Его творении… и милосердие Его превосходит любое воображение. Ибо если бы это было не так… вы бы немедленно были призваны в зал Его суда ударом молнии.
Иерусалим собрался для уничтожительного ответа, но сообразил, что лучше не надо. И он склонил голову.
– Я приношу свои самые искренние извинения за любые слова, которые могли огорчить вас, сэр. Я никак не желал оскорблять закон.
– А почему? – удивился Вудворд, делая новый безвкусный глоток. – Всех остальных вы уже, кажется, оскорбили.
– Гм… я прошу прощения, – заговорил Брайтмен несколько нервозно. – Мы с Дэвидом должны вас покинуть. Только не поймите меня неправильно, магистрат. Нам обоим хотелось бы из ваших уст услышать о вашей борьбе с ведьмой, но… как вы сами понимаете… горло – это жизнь актера. Если у нас… гм… возникнут с этим затруднения, то…
– О, я просто не подумал! – прервал его Вудворд. – Ради Бога, простите меня. Конечно… вы не можете рисковать никакими осложнениями здоровья!
– Именно так, сэр. Пойдем, Дэвид? Мистер Бидвелл, спасибо вам за великолепный обед и приятнейший вечер.
Брайтмен, не скрывая этого, спешил уйти, опасаясь, что любое воспаление горла загубит его выступление. Мэтью рвался узнать побольше насчет Линча или Ланкастера или кто он там, но сейчас было не время для этого. И он решил, что утром первым делом найдет Смайта и дослушает рассказ.
– Я с вами! – провозгласил Иерусалим двум актерам, и они поразились еще больше. – Не кажется ли вам, что нам есть что обсудить? Насчет ваших сцен моралите. Сколько времени они занимают? Я спрашиваю, поскольку хочу держать определенный… как бы это сказать… ритм своих посланий.

* * *

– Ах, как это чудесно – встать из постели! – сказал Вудворд, пока Бидвелл провожал своих званых и незваных гостей. – Как дела, мистер Уинстон?
– Отлично, сэр. Не могу вам передать, как рад, что вам уже лучше.
– Спасибо. Скоро здесь будет доктор Шилдс… чтобы дать третью дневную дозу. Эта штука сожгла мне язык в золу… зато, слава Богу, я могу дышать.
– Должен сознаться, было впечатление, что вы у опасной черты. – Джонстон допил вино и отставил бокал. – Если совсем честно, далеко за опасной чертой. Конечно, вы никак не могли об этом узнать, но некоторые – многие – уверены были, что это мадам Ховарт прокляла вас за обвинительный приговор.
Вернувшийся Бидвелл услышал последние слова.
– Алан, по‑моему, такие вещи говорить не стоит!
– Нет‑нет, ничего страшного, – отмахнулся Вудворд. – Я бы удивился… если бы таких слухов не было. Если я и был проклят, то не ведьмой, а плохой погодой и своей собственной… слабой кровью. Но теперь все будет хорошо. Через несколько дней… я буду не хуже, чем всегда.
– Слушайте, слушайте! – Уинстон поднял бокал.
– И готов к дороге, – добавил Вудворд. Он поднял руку и протер глаза, все еще слезящиеся и налитые кровью. – Это… инцидент, который я хочу поскорее оставить позади. Что ты скажешь, Мэтью?
– То же самое, сэр.
Джонстон прочистил горло:
– Мне уже тоже пора. Роберт, спасибо вам за вечер. Нам следует как‑нибудь… гм… обсудить будущее школьное здание.
– Кстати, мне это кое о чем напомнило! – сказал Вудворд. – Алан, вам это будет интересно. В бреду… мне виделся Оксфорд.
– В самом деле, сэр? – едва заметно улыбнулся. – Я бы сказал, что очень многие бывшие студенты бредят Оксфордом.
– О, я там был. Прямо на траве газона! Я был молод. Передо мной лежали дороги… предстояли свершения.
– И вы слышали звон Большого Тома?
– Разумеется! Кто его слышал, никогда уже не забудет. – Вудворд посмотрел на Мэтью и улыбнулся ему слабо, но все равно сердце клерка растаяло от этой улыбки. – Надо будет когда‑нибудь взять тебя в Оксфорд. Покажу тебе коридоры… огромные читальные залы… ты почувствуешь, как удивительно пахнут они. Вы помните, Алан?
– Наиболее запомнившийся мне запах – это аромат горького эля в гостинице «Чекерз‑Инн». И еще, боюсь, затхлый запах пустоты в карманах.
– Да, и это. – Вудворд мечтательно улыбнулся. – А я слышал запах травы. Мела. Дубов… стоящих вдоль Червелла. Я там был… клянусь. Был настолько, насколько… могут там быть любая плоть и кровь. И даже оказался у дверей моего братства. Старая дверь… братства Карлтон. И там… прямо передо мной… висела ручка звонка в виде головы барана… и медная табличка с девизом. Ius omni est ius omnibus. Вспоминаю эту дверь… ручку звонка и табличку. – Он закрыл глаза на несколько секунд, наслаждаясь чудесными воспоминаниями. Когда он открыл их, Мэтью увидел слезы. – Алан, а ваше братство называлось… как вы говорили?
– Раскины, сэр. Братство учителей.
– А, да. А девиз ваш помните?
– Конечно, помню. Такой был девиз… – Он помолчал, собирая слова из тумана. – «Величайшим грехом является невежество».
– Девиз, вполне подходящий для учителей, – согласился Вудворд. – Я как юрист… мог бы с ним не согласиться… но опять же, мы были все молоды, и нам предстояло еще пройти школу… университета жизни. Правда ведь?
– В Оксфорде было трудно, – сказал Джонстон. – Но в университете жизни… почти невозможно.
– Да, он… на класс суровее. – Магистрат тяжело вздохнул. Обретенные силы он почти уже истратил. – Простите мне… эту болтовню. Похоже, что когда заболеешь… и так близко подойдешь к смерти… прошлое становится намного важнее… чем угасающее будущее.
– Передо мной вам не надо извиняться за воспоминания об Оксфорде, магистрат, – произнес Джонстон с тактом, который показался Мэтью поразительным. – Я тоже в своих воспоминаниях брожу по этим коридорам. А теперь… если вы меня извините… у моего колена есть свои воспоминания, и оно вспомнило о мази. Спокойной ночи всем.
– Я пойду с вами, Алан, – предложил Уинстон, и Джонстон кивнул в ответ. – Доброй ночи, мистер Бидвелл. Доброй ночи, магистрат. Доброй ночи, мистер Корбетт.
– Да, доброй ночи.
Уинстон вышел вслед за хромающим Джонстоном, который сильнее обычного опирался на трость. Бидвелл налил остатки вина из графина и поднялся к себе, избегая дальнейших разговоров и возможных трений с Мэтью. Вудворд полудремал в кресле, а Мэтью ждал прихода доктора Шилдса.
Вопрос насчет Линча‑Ланкастера вышел на передний план. И здесь хотя бы была надежда чего‑то добиться. Если Смайт может уверенно определить Линча как того, другого, то с этого можно будет начать убеждать Бидвелла, что вокруг Рэйчел была создана фиктивная реальность. Не слишком ли смелая надежда, что этого удастся добиться завтра?

Глава 11

Пролетевшая гроза увлажнила землю перед самым рассветом, но субботнее солнце засияло сквозь рассеивающиеся тучи, и к восьми часам снова засинело небо. К этому времени Мэтью уже позавтракал и шел к лагерю комедиантов.
Слух раньше зрения подсказал ему, что Филипп Брайтмен с двумя другими актерами занят разговором, сидя на стульях за полотняной ширмой. Они читали и произносили слова одного из своих моралите. Когда Мэтью спросил, где можно найти Дэвида Смайта, Брайтмен показал на желтый навес, укрывающий сундуки, лампы и множество других предметов. Там Мэтью и обнаружил Смайта за осмотром пестрых костюмов, которые одна из женщин труппы украшала павлиньими перьями, с виду довольно потрепанными.
– Доброе утро, мистер Смайт, – поздоровался Мэтью. – Можно с вами перемолвиться парой слов?
– А! Доброе утро, мистер Корбетт. Чем могу быть вам полезен?
Мэтью бросил взгляд на швею.
– А не могли бы мы поговорить наедине?
– Конечно. Миссис Прейтер, пока все просто отлично. Поговорим позже, когда у вас больше будет готово. Мистер Корбетт, можем пройти вон туда, если вы не против.
Смайт показал на группу дубов футах в шестидесяти за лагерем.
На ходу Смайт сунул большие пальцы в карманы темно‑коричневых бриджей.
– Думаю, уместно будет принести извинения за наше вчерашнее поведение. Мы ушли так сразу… и по такой очевидной причине. Могли бы хотя бы придумать более дипломатичный предлог.
– Извинений не требуется, причина была уважительная и понятная всем. И лучше правда, чем любой фальшивый предлог, какой бы он ни был дипломатичный.
– Благодарю вас, сэр. Ценю вашу деликатность.
– Причина, по которой я хотел с вами говорить, – сказал Мэтью, оказавшись в тени дубов, – касается Гвинетта Линча. Того человека, которого вы считаете Джоном Ланкастером.
– Если позволено будет вас поправить, не считаю. Я уже говорил, что готов подтвердить это под присягой. Но он… совсем по‑другому выглядит. Невероятно изменился. Того человека, которого я знал, никогда бы в жизни не увидели в таких мерзких лохмотьях. У него, насколько я помню, пунктиком была чистота.
– И порядок? – спросил Мэтью. – Можно сказать, что это тоже был у него пунктик?
– В фургоне у него было очень аккуратно. Помню, как‑то он пожаловался отцу, что под рукой не оказалось колесной мази – смазать скрипучее колесо.
– Гм… – сказал Мэтью, прислонился спиной к дубу и скрестил руки на груди. – А кем он был… то есть кто он  такой – Джон Ланкастер?
– Я, кажется, говорил, что он выступал с дрессированными крысами. Они у него прыгали через обручи, бегали наперегонки и так далее. Детям такое очень нравится. Наш цирк объездил почти всю Англию, иногда мы играли и в Лондоне, хотя там нам приходилось ограничиваться худшими районами. Так что в основном мы странствовали по деревням. Отец мой был управляющим, мать продавала билеты, а я делал все, что приходилось делать.
– Ланкастер, – напомнил Мэтью, возвращая Смайта к теме. – Он зарабатывал на жизнь этим представлением с дрессированными крысами?
– Да. Никто из нас особо богат не был, но… мы держались вместе. – Смайт нахмурился, и Мэтью видел, что он подбирает следующую фразу. – Мистер Ланкастер… непонятный был человек.
– Почему? Потому что работал с крысами?
– Не только, – ответил Смайт. – Из‑за своих других представлений. Одно из них давалось за закрытым занавесом для небольшой взрослой аудитории – дети не допускались, – которая была согласна заплатить дополнительно.
– И что это было?
– Он демонстрировал животный магнетизм.
– Животный магнетизм? – На этот раз Мэтью наморщил лоб. – А что это такое?
– Искусство магнетизирования. Вы о таком слыхали?
– Я слышал о явлении магнетизма, но не о животном магнетизме. Это какая‑то театральная штучка?
– Насколько я понимаю, он был больше популярен в Европе, чем в Англии. Особенно в Германии, как говорил мне отец. Мистер Ланкастер когда‑то был светилом магнетизма в Германии, хотя родился в Англии. Это тоже говорил мне отец, у которого были друзья во всех видах развлечения публики. Но это было в молодые годы мистера Ланкастера. Случилась одна история, из‑за которой ему пришлось бежать из Германии.
– История? Вы о ней знаете?
– Знаю то, что сообщил мне отец, а он просил меня держать это в секрете.
– Вы уже не в Англии и не под юрисдикцией вашего отца, – возразил Мэтью. – И это вопрос жизни и смерти, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о Джоне Ланкастере. Особенно секреты.
Смайт помолчал, потом спросил, наклонив голову набок:
– А можно поинтересоваться, почему это для вас так важно?
Справедливый вопрос. Мэтью ответил:
– Я буду с вами откровенен, как вы, надеюсь, будете со мной. Очевидно, что Ланкастер скрыл свою личность от мистера Бидвелла и от всех жителей города. Я хочу знать почему. И еще… у меня есть причина считать, что Ланкастер может быть замешан в сложившейся ситуации, в которой находится сам город.
– Что? Вы говорите о ведьме? – Смайт нервно засмеялся. – Да вы шутите!
– Я серьезен, – твердо сказал Мэтью.
– Но этого не может быть! Мистер Ланкастер мог быть странным, но никак не демоническим. Я готов признать, что его талант, проявлявшийся за закрытым занавесом, казался колдовским, но основан был на вполне научных принципах.
– Ага, – кивнул Мэтью, и сердце у него забилось. – Вот теперь мы подходим к свету, мистер Смайт. Так в чем же именно состоял этот талант?
– Манипуляции чужим разумом, – ответил Смайт, и Мэтью с величайшим трудом подавил победительную улыбку. – Мистер Ланкастер, пользуясь магнетической силой, отдавал мысленные приказы некоторым зрителям из публики и заставлял их видеть, говорить и делать вещи, которые… хм… вряд ли годились бы для детских глаз и ушей. Должен сознаться: я прятался за занавесом и не раз это наблюдал, потому что зрелище было действительно завораживающее. Я помню, как он заставлял кого‑нибудь верить, что день – это ночь и что пора раздеваться и ложиться. Одну женщину он в середине июля заставил поверить, что она замерзает под вьюгой. И особенно помню, как заставил мужчину поверить, будто тот вступил в гнездо кусачих муравьев. Этот человек вопил и прыгал так, что вся публика за животики хваталась, иначе не скажешь. Но сам он даже не слышал этого, пока мистер Ланкастер его не разбудил.
– Разбудил? Он этих людей усыплял – в каком‑то смысле?
– Это было состояние, подобное сну, но они все же реагировали. Мистер Ланкастер погружал их в это состояние с помощью различных предметов – фонаря, например, свечи, монеты. Любой предмет, который мог зафиксировать на себе внимание. А потом он дальше еще успокаивал их и подчинял себе голосом… а раз услышав этот голос, его уже не забудешь. Я сам мог бы подпасть под его магнетизм, если бы не знал заранее, что он делает.
– Да, – сказал Мэтью, глядя мимо Смайта в сторону Фаунт‑Рояла. – Это я отлично могу понять. – Он снова посмотрел на собеседника. – Но что там насчет магнетизма? 
– Я не совсем до конца это понимаю, но тут дело в том, что все предметы и тела содержат железо. Поэтому умелый мастер может использовать другие предметы как орудия, поскольку человеческое тело, кровь и мозг тоже содержат железо. Это притяжение и манипуляции называются магнетизмом. По крайней мере так объяснил мне отец, когда я его спросил. – Смайт пожал плечами. – Очевидно, что этот процесс первыми открыли древние египтяне, и он использовался придворными магами.
«Я вас поймал, сэр Лиса», – думал Мэтью.
– Это действительно для вас важно, как я вижу, – сказал Смайт. Пятна солнца и теней от дуба играли у него на лице.
– Важно. Я говорил: это вопрос жизни и смерти.
– Что ж… как вы уже сказали, я больше не в Англии и не под юрисдикцией отца. Раз вам так важно, я расскажу вам… секрет, который отец просил меня хранить – относительно прошлого мистера Ланкастера, до того, как он поступил в наш цирк. В юные годы он был кем‑то вроде целителя. Религиозного целителя, как я полагаю, но он мог использовать магнетизм для избавления пациента от болезни. Очевидно, странствуя по Европе во время занятий этим искусством, мистер Ланкастер привлек внимание одного немецкого дворянина, который хотел сам научиться магнетизированию и научить своего сына. Он желал, чтобы мистер Ланкастер взялся за их обучение. Только… имейте в виду, что я все это слышал от отца и могу перепутать, пересказывая.
– Буду иметь в виду, – сказал Мэтью. – Пожалуйста, рассказывайте дальше.
– Мистер Ланкастер не говорил по‑немецки, но его хозяин немного говорил по‑английски. Так что существовала проблема перевода. Имела ли она какое‑либо отношение к результату – не знаю, но отец говорил, что мистеру Ланкастеру пришлось спешно бежать из Германии, потому что занятия плохо сказались на отце и сыне. Последний убил себя отравленным кинжалом, а первый ополоумел. Что, я полагаю, свидетельствует о разрушительной силе магнетизма, попавшего в плохие руки. Как бы там ни было, за голову мистера Ланкастера назначена была награда, и он вернулся в Англию. Но он стал другим человеком и опустился на уровень дрессированных крыс и салонных фокусов за закрытым занавесом.
– Возможно, он хотел затаиться, – предположил Мэтью, – из опасения, чтобы его не нашли ради награды. – Он кивнул. – Да, это многое объясняет. Как, например, слова Гуда, что ни один голландец или немец не видел Дьявола. Ланкастер, очевидно, опасался немцев, а из языков ограничен только английским.
– Гуд? – недоуменно спросил Смайт. – Простите, я не понял.
– Извините меня. Это просто были мысли вслух. – Обуреваемый нервной энергией Мэтью заходил взад‑вперед. – Скажите мне, если возможно, что заставило Ланкастера оставить цирк и когда это было?
– Не знаю. Вся моя семья оставила цирк раньше, чем он.
– А! И с тех пор вы его не видели?
– Нет. И определенно не хотели в этот цирк возвращаться.
Мэтью уловил горькую нотку.
– А почему? Вашего отца уволили?
– Нет, дело не в этом. Он сам хотел уйти. Ему не понравилось, как мистер Сидерхолм – владелец цирка – решил поставить дело. Мой отец – человек весьма достойный, благослови его Бог, и возмутился против представлений уродов.
Мэтью вдруг остановился на ходу:
– Уродов?
– Да. Трех для начала.
– Трех, – повторил Мэтью. – А можно… спросить, что это были за уроды?
– Первый – ящерица с черной кожей, размером с барана. Эту тварь привезли с Островов Южных Морей, и мать чуть не упала в обморок, когда ее увидела.
– Второй, – спросил Мэтью пересохшим ртом, – это не был случайно некий бесенок? Возможно, карлик с детским лицом и длинными белокурыми волосами?
– Да. Именно так. Откуда… откуда вы знаете? – Смайт был действительно поражен.
– А третий, – подсказал Мэтью. – Это было… нечто неназываемое?
– Третий как раз и был тот, из‑за которого отец решил паковать чемоданы. Это был гермафродит с грудью женщины и… инструментами мужчины. Отец сказал, что даже Сатана постыдится глядеть на такое богохульство.
– Вашему отцу интересно было бы узнать, мистер Смайт, что все эти три создания недавно нашли себе работу в Фаунт‑Рояле, с благословения Сатаны. Наконец‑то! Наконец‑то я его поймал!
Мэтью не смог сдержаться, чтобы не стукнуть кулаком по ладони, глаза его горели охотничьим азартом. Но он тут же осадил свой энтузиазм, поскольку увидел, как Смайт шагнул назад и на его лице ясно выразилось опасение, что перед ним сумасшедший.
– У меня к вам просьба. И опять‑таки очень важная. Случайно я знаю, где живет Ланкастер. Это недалеко отсюда, в конце этой улицы. Не согласитесь ли вы пройти туда со мной – прямо сейчас – и посмотреть на него лицом к лицу, чтобы сказать мне определенно: тот ли это человек, что вы утверждаете?
– Я вам уже сказал. Я видел его глаза, их так же нельзя забыть, как его голос. Это он.
– Да, но все же я прошу вас опознать его в моем присутствии.
И еще Мэтью хотел, чтобы Ланкастер поскорее узнал о занесенном над его мерзкими бесчеловечными планами мече и подергался как следует.
– Я… у меня тут есть работа. Может быть, во второй половине дня?
– Нет, – сказал Мэтью. – Сейчас. – Он правильно понял настороженность в глазах Смайта. – Будучи официальным работником суда, я должен вам сказать, что это дело официальное. Кроме того, я уполномочен магистратом Вудвордом заставить вас меня сопровождать.
Это была откровенная ложь, но у Мэтью не было времени для полуправд.
Смайт, как следует, очевидно, усвоивший уроки достойной жизни от своего отца, ответил:
– Заставлять не потребуется, сэр. Раз это требование закона, я буду рад его выполнить.
Мэтью со Смайтом зашагали вдоль улицы Трудолюбия – первый в спешке нетерпения, второй – с понятно умеренным желанием идти – к дому личности, ранее известной как Гвинетт Линч. Смайт замедлил шаг, проходя мимо поля казни, не в силах отвернуться от захватывающего ужасом зрелища столба и костра. Возле груды дров остановилась запряженная волом телега, и двое – один из них мистер Грин, как отметил Мэтью, – стали складывать очередной груз топлива для сожжения ведьмы.
«Стройте, стройте! – подумал Мэтью. – Тратьте зря время и силы, потому что сегодня еще на одну ночную птицу в клетке станет меньше в этом мире, и еще один стервятник займет ее место!»
Вдали показался дом.
– Бог мой! – выдохнул Смайт в ошеломленном отвращении. – Это здесь живет мистер Ланкастер?
– Ланкастер живет внутри, – ответил Мэтью, еще ускоряя шаг. – А снаружи дом отделывал крысолов.
Его начинало грызть разочарование. Из трубы не шел дым, хотя время завтрака давно миновало. Все ставни были закрыты, указывая, что Ланкастера в доме нет. Мэтью выругался про себя, потому что хотел провести опознание по всем правилам, а потом отвести Смайта сразу к Бидвеллу. До него дошло, что, если Ланкастер и в самом деле дома, закрылся от солнца как боящийся света таракан, он мог и озвереть, а оружия для защиты у них нет. Может, лучше было бы взять с собой мистера Грина ради предосторожности. Но тут ему в голову пришла еще одна мысль, и выводы из нее были ужасны.
Что, если Ланкастер, будучи опознан и зная это, сбежал из Фаунт‑Рояла? У него на это было полно времени. Но как выйти за ворота после заката? Это ведь неслыханно! Неужто дозорный выпустил бы его, не уведомив Бидвелла? Да, но ведь Ланкастер мог оседлать лошадь и выехать вчера еще засветло?
– Да вы почти бежите! – сказал Смайт, пытаясь угнаться за Мэтью.
А если Ланкастера нет, то судьба Рэйчел остается неясной. Да уж, конечно, Мэтью почти бежал и на последних двадцати ярдах действительно пустился в бег.
Ударил в дверь кулаком. Ответа он не ожидал, а потому был готов к своему следующему действию: распахнуть дверь и войти.
Но не успел он переступить порог, как получил удар в лицо.
Не реальным кулаком, но ошеломляющим запахом крови. Он инстинктивно отпрянул, ахнув.
Вот что он увидел водоворотом омерзительных впечатлений: свет, бьющий сквозь щели ставней и блестящий на темно‑красной крови, залитые половицы и размазанные коричневые пятна на простыне лежанки; труп Ланкастера, лежащий на полу на правом боку, хватающийся левой рукой за простыню, будто в усилии встать; страшно раскрытый рот и ледяные серые глаза на исполосованном когтями лице; и перерезанное горло, как красногубая пасть от уха до уха. Тщательно прибранный дом разгромлен будто вихрем, одежда из сундука разбросана по полу; вытащенные ящики комода, перевернутые на полу; разбросанные повсюду кухонные принадлежности; и пепел из очага, пригоршнями брошенный на труп, как могильная пыль.
То же увидел и Смайт. Издав сдавленный стон, он отшатнулся, а потом побежал вдоль улицы Трудолюбия к своим спутникам. Лицо его стало белее кости, а изо рта лился безостановочный, дрожащий вопль:
– Убили! Убили!
Может, этот крик и всполошил всех, кто его слышал, но Мэтью он привел в себя, поскольку сообщил, что очень мало времени осталось обследовать место этого мрачного преступления, пока сюда не ворвался народ. И еще он понял, что убитый и так жестоко изуродованный Ланкастер представляет собой то самое зрелище, которое увидели жена преподобного Гроува и Джесс Мейнард, обнаруживший тело Дэниела Ховарта. Не приходится удивляться, что миссис Гроув и Мейнарды сбежали из города.
Перерезанное горло. Лицо, истерзанное когтями демона. И сквозь окровавленные клочья рубахи видно, что так же исполосованы плечи, руки и грудь.
Да, подумал Мэтью. Истинный Сатана здесь поработал.
Желудок ходил ходуном, испуг одолевал мысль, но времени на эти слабости у Мэтью не было. Он оглядел разгром. Ящики комода, все бумаги и вообще все вывалено на пол, чернильница опрокинута. Мэтью хотел до неизбежного прибытия мистера Грина найти два предмета: сапфировую брошь и книгу о Древнем Египте. Но уже нагибаясь, чтобы покопаться в этом месиве крови, чернил и окровавленных бумаг, он точно знал, что именно этих предметов ему никогда здесь не найти.
Секунду‑другую он все же искал, но, вымазав руки в крови, бросил это занятие как бесполезное и неразумное. Силы быстро оставляли его посреди этой бойни, и жажда свежего воздуха и чистого солнца становилась все неодолимее. И пришла в голову мысль, что прав был Смайт: даже мертвый, Ланкастер не напялил бы лохмотьев крысолова – он был в рубашке, когда‑то белой, и в паре темно‑серых бриджей.
Потребность выбраться наружу стала императивной. Мэтью встал, повернулся к двери – она была не распахнута, а открыта как раз настолько, чтобы он смог войти, – и увидел, что написано на ней изнутри свернувшимися чернилами из жил Ланкастера.
МОЯ РЭЙЧЕЛ
НЕ
ОДИНОКА
В долю оглушительной секунды Мэтью покрылся гусиной кожей, волосы поднялись на загривке. И единственные слова, которые пришли на ум, были такие:
Вот… Блин. 
Он так и таращился тупо на эту изобличающую надпись, когда через секунду вошел Ганнибал Грин с мужчиной крестьянского вида, с которым они вместе работали. И сразу же Грин остановился как вкопанный, рыжебородое лицо исказилось ужасом.
– Господи милосердный! – произнес он, ошеломленный до самых подошв четырнадцатидюймовых сапог. – Линч? 
Он посмотрел на Мэтью, тот кивнул, и тут Грин увидел измазанные запекшейся кровью руки клерка.
– Рэндалл! – заревел он. – Приведи сюда мистера Бидвелла! Живо!
Грин готов был счесть Мэтью кровавым убийцей, если бы не вернулся Дэвид Смайт, бледный, но решительный, и не разъяснил, что они оба здесь были, когда увидели труп.
Мэтью воспользовался возможностью вытереть руки о чистую рубашку, вываленную из шкафа вместе с другим бельем, пока Грин был по горло занят, отгоняя привлеченную криком Смайта толпу – в которой были и Мартин и Констанс Адамс.
– Это Ланкастер? – спросил Мэтью у Смайта, который стоял чуть в стороне, не в силах отвести глаз от трупа.
Смайт с трудом проглотил слюну.
– Лицо… так распухло, но… я знаю эти глаза. Их не забыть. Да, этот человек… был Джоном Ланкастером.
– Назад! – требовал Грин от зевак. – Назад, я сказал!
У него не осталось иного выхода, как захлопнуть дверь у них перед носом, и тогда кровавые каракули оказались прямо у него перед глазами.
Мэтью подумал, что Грин сейчас свалится – гигант покачнулся, как от удара молотом. Когда он повернулся к Мэтью, глаза его будто стали меньше и ушли глубоко под лоб. Он едва ли не пискнул:
– Я посторожу дверь снаружи.
И вылетел, как из пушки.
Смайт тоже увидел эту надпись. Рот у него открылся, но не раздалось ни звука. Тут же он опустил голову и так же поспешно вышел за Грином.
Вот теперь кости были брошены по‑настоящему. Оставшийся наедине с трупом зверски убитого крысолова Мэтью знал, что слышит погребальный звон по Фаунт‑Роялу. Как только разнесется весть о декларации на двери – а она уже наверняка пошла по языкам, начав с Грина, – город не будет стоить простывшего плевка.
Мэтью старался не глядеть в лицо Ланкастера, не только страшно исполосованное когтями, но и невыносимо искаженное. Присев, он стал дальше искать книгу и брошь, на этот раз тряпкой разгребая кровавое месиво. Вскоре он заметил какой‑то деревянный ящик и, подняв крышку, нашел внутри инструменты профессии крысолова: тот самый мерзкого вида длинный мешок для складывания крысиных трупов, измазанные замшевые перчатки и разные деревянные банки и стеклянные флаконы с – предположительно – приманкой для крыс. И еще в ящике лежал одинокий нож – чистый и блестящий, – который закреплялся на конце остроги крысолова.
Мэтью поднял глаза от ящика и поискал в комнате. А где сама острога? И – что еще важнее – то страшное приспособление с пятью кривыми лезвиями, которое сковал Хейзелтон?
Нигде не видно.
Мэтью раскрыл кожаный мешок и заметил две капли и мазок засохшей крови возле уже распущенной завязки. Сам мешок был пуст.
Такой фанатик чистоты, как мог Ланкастер не стереть крысиной крови с мешка, укладывая его в ящик? И почему нет среди прочих инструментов приспособления с пятью лезвиями – «полезного устройства», – как называл его Ланкастер?
Теперь Мэтью заставил себя взглянуть на лицо Ланкастера, на следы когтей. Сумев отстраниться от собственного отвращения, он стал разглядывать страшные разрезы на плечах, руках и груди трупа.
Он уже знал.
Прошло еще минут пятнадцать, в течение которых Мэтью безуспешно продолжал искать это приспособление, как дверь открылась – на этот раз очень робко – и хозяин Фаунт‑Рояла заглянул внутрь глазами величиной с чайное блюдце.
– Что… что тут произошло? – спросил он хрипло.
– Мы с мистером Смайтом обнаружили эту сцену. Ланкастера больше с нами нет.
– То есть… Линча?
– Нет. Он никогда не был Гвинеттом Линчем. Его зовут – то есть звали – Джонатаном Ланкастером. Войдите, пожалуйста.
– Это обязательно?
– Я думаю, это необходимо. И закройте, пожалуйста, дверь.
Бидвелл вошел в своем ярко‑синем костюме. Лицо его перекосилось гримасой тошноты. Дверь он закрыл, но остался стоять, крепко прижавшись к ней спиной.
– Вам стоит прочесть, к чему вы прижимаетесь, – сказал Мэтью.
Бидвелл взглянул на дверь и, как недавно Грин, покачнулся и чуть не рухнул. Отдернулся прочь, при этом наступив в кровавую лужу, и целую опасную секунду балансировал на грани падения рядом с трупом. Такая борьба с земным притяжением человека подобной комплекции была довольно интересным зрелищем, но Бидвелл усилием воли – и за счет ужаса и отвращения при мысли вымазать брюки – сумел удержаться на ногах.
– Господи Иисусе! – Он сорвал с себя треуголку вместе с седым завитым париком и промокнул носовым платком посеревшую лысину. – Боже мой… это же нам конец?
– Возьмите себя в руки, – велел Мэтью. – Это сделано рукой человека, а не призрака.
– Человека? Вы с ума сошли?! Только сам Сатана мог такое сотворить. – Он зажал платком нос, спасаясь от запаха крови. – Точно так же было с преподобным и с Дэниелом Ховартом! Точно так же!
– Что должно вас убедить, что все три убийства совершил один и тот же человек. В данном случае, однако, я считаю, что произошла размолвка компаньонов.
– Да о чем это ты теперь болтаешь? – Бледность оставила Бидвелла, и освободившееся место стало заполняться краской гнева. – Ты посмотри на эту дверь! Вот послание от Богом проклятого Дьявола! Господи Боже, мой город еще до заката рассыплется в прах! Ой! – Это был крик раненого зверя, и глаза Бидвелла чуть не вылезли из орбит. – Если ведьма была не одна… то кто тогда другие ведьмы или колдуны?
– Прекратите лепетать и слушайте! – Мэтью подошел к покрытому испариной Бидвеллу, встал с ним лицом к лицу. – Ничего хорошего не будет ни вам, ни Фаунт‑Роялу, если вы позволите себе распускаться! Если вашему городу сейчас что‑то больше всего нужно, так это настоящий руководитель, а не плакса и не крикун!
– Да как… да как ты смеешь…
– Отложите на время ваше уязвленное самолюбие, сэр. Просто слушайте, что я вам говорю. Я так же этим ошеломлен, как и вы, потому что я думал, что Линч – Ланкастер – совершал свои преступления в одиночку. Очевидно – до глупости очевидно, – что я ошибался. Ланкастер и его убийца вместе постарались выставить Рэйчел ведьмой и разрушить ваш город.
– Мальчик, твоя любовь к этой ведьме доведет тебя до костра, на котором ты вместе с ней сгоришь! – заорал Бидвелл, побагровев, и жилы забились у него на висках. Будто назревал взрыв, который сорвет ему черепную крышку. – Если ты хочешь отправиться с ней в Ад, я могу это устроить!
– Эта надпись на двери, – хладнокровно заговорил Мэтью, – сделана рукой человека, твердо решившего покончить с Фаунт‑Роялом одним мощным ударом. Та же рука перерезала Ланкастеру горло и – когда он умер или еще был жив – собственным пятилезвийным приспособлением этого крысолова исполосовала его, создавая впечатление звериных когтей. Этим же приспособлением были нанесены аналогичные раны преподобному Гроуву и Дэниелу Ховарту.
– Да, да, да! Все как ты говоришь, да? Все, как ты говоришь!
– Почти все, – ответил Мэтью.
– Ты же не видел тех других тел, так как ты можешь знать? И что за чушь насчет приспособления с пятью лезвиями?
– Вы его никогда не видели? Да, вряд ли могли видеть. Сет Хейзелтон сковал его для – как он думал – истребления крыс. На самом деле изначально планировалось именно такое его использование.
– Ты спятил! Спятил начисто!
– Я не спятил, – ответил Мэтью, – и не ору, как вы. Чтобы доказать здравость своего рассудка, я попрошу мистера Смайта прийти к вам в дом и описать истинную личность Ланкастера, как он описал ее мне. Я думаю, вы найдете это время затраченным не зря.
– Да? – фыркнул Бидвелл. – Если так, то лучше найди его побыстрее! Когда я проезжал мимо их лагеря, актеры грузились в фургоны!
Вот тут‑то копье ужаса поразило Мэтью в сердце. – Что?
– Именно то! Они торопились, как бешеные, и теперь я понимаю почему! Ничто так не способствует настроениям для веселого спектакля, как обнаружение изуродованного Сатаной трупа и кровавого послания из Ада!
– Нет! Им еще нельзя уезжать!
Мэтью вылетел из двери, перекрыв скорость пушечного выхода Грина. Дорогу ему загораживали человек шесть или семь зрителей, среди которых был и сам Грин. Дальше пришлось протолкаться еще через полдюжины горожан, болтавшихся между домом и улицей Трудолюбия. Гуд сидел на козлах кареты Бидвелла, но поворачивать лошадей с запада на восток было бы слишком долго. Мэтью припустил к лагерю актеров, да так, что по пути потерял левый башмак, но не стал тратить драгоценное время, чтобы его подобрать.
У него вырвался вздох облегчения, когда он добежал и увидел, что, хотя актеры действительно укладывают в фургоны сундуки, костюмы, шляпы с перьями и прочие атрибуты своего искусства, ни одна лошадь еще не запряжена. Но работали все энергично, и Мэтью было очевидно, что рассказ Смайта об увиденном вселил в этих людей страх перед яростью Ада.
– Мистер Брайтмен! – крикнул Мэтью, увидев, как тот помогает другому актеру поднять сундук в фургон. Он подбежал ближе. – Мне срочно нужно поговорить с мистером Смайтом!
– Прошу прощения, мистер Корбетт, но Дэвид ни с кем говорить не будет. – Брайтмен посмотрел поверх плеча Мэтью. – Франклин! Помоги Чарльзу свернуть навес!
– Это необходимо! – настаивал Мэтью.
– Это невозможно, сэр. – Брайтмен направился в другой конец лагеря, и Мэтью побежал за ним. – Прошу меня извинить, но у меня много работы. Мы хотим уехать, как только соберемся.
– В этом нет необходимости. Никому из вашей труппы не грозит опасность.
– Мистер Корбетт, когда мы узнали о вашей… гм… ситуации с ведьмой из одного источника в Чарльз‑Тауне, я не хотел – крайне не хотел – сюда ехать. Мистер Бидвелл – весьма щедрый друг, и потому я дал себя уговорить. – Он остановился и повернулся к Мэтью: – Я сожалею об этом решении, молодой человек. Когда Дэвид рассказал мне, что произошло… и что он увидел в том доме… я тут же приказал сворачивать лагерь. Никакие суммы, которые мог бы выложить мистер Бидвелл, не заставят меня рисковать жизнью моих артистов. Я все сказал.
Он снова зашагал по лагерю, громогласно объявляя:
– Томас! Проверь, чтобы в тот ящик уложили всю обувь!
– Мистер Брайтмен, прошу вас! – Мэтью снова догнал его. – Я понимаю ваше решение уехать, но… пожалуйста… мне абсолютно необходимо поговорить с мистером Смайтом. Надо, чтобы он рассказал Бидвеллу…
– Молодой человек! – Брайтмен резко выдохнул, снова останавливаясь. – Я стараюсь быть как можно вежливее в сложившихся обстоятельствах. Мы должны – повторяю: должны – через час оказаться на дороге. До Чарльз‑Тауна нам засветло не доехать, но я хочу оказаться там раньше, чем наступит полночь.
– Не лучше ли тогда переночевать здесь и двинуться в путь утром? – спросил Мэтью. – Я вам гарантирую, что…
– Боюсь, что ни вы, ни мистер Бидвелл не можете нам ничего гарантировать. В том числе, что мы еще будем живы к утру. Нет. Я думал, у вас тут только одна ведьма, и это уже было достаточно плохо. Но если их неизвестно сколько, и остальные шныряют в темноте, готовые и охочие на убийства ради своего хозяина… нет, на такой риск я идти не могу.
– Хорошо, – сказал Мэтью. – Но могу я попросить, чтобы мистер Смайт поговорил с мистером Бидвеллом? Это займет только несколько минут, и будет…
– Дэвид ни с кем не может говорить, молодой человек. Вы меня слышали? Я сказал: «не может».
– Хорошо, тогда где он? Если я смогу хотя бы сказать ему…
– Вы не слушаете, мистер Корбетт. – Брайтмен шагнул вперед и стиснул плечо Мэтью, как в тисках. – Дэвид уже в фургоне. Даже если бы я позволил вам его увидеть, толку бы не было. Я вам честно сказал, что Дэвид ни с кем говорить не может. Когда он мне рассказал, что видел – особенно про надпись, – у него случился припадок дрожи и рыданий, а потом он замолчал. Вам неизвестно, что Дэвид – очень чувствительный юноша. Опасно чувствительный, могу сказать.
Брайтмен помолчал, пристально глядя в глаза Мэтью.
– У него были трудности с нервами в прошлом. Именно по этой причине он потерял место в театре «Крест Сатурна» и у Джеймса Прю. Его отец – мой старый друг, и когда он попросил в порядке одолжения принять его сына в трупу – и приглядеть за ним, – я согласился. Вид зверски убитого человека поставил его на край… ну, об этом лучше не говорить. Я велел дать ему стакан рому и завязать глаза. Я ни за что не позволю вам с ним видеться, поскольку ему нужен полный отдых и покой, иначе никакой надежды нет, что он оправится.
– Можно мне… только… всего одно…
– Нет, – произнес Брайтмен голосом медной трубы. Рука его отпустила плечо Мэтью. – Мне очень жаль, но чего бы вы ни хотели от Дэвида, это позволено не будет. Ладно, мистер Корбетт: рад был с вами познакомиться и очень надеюсь, что вы благополучно выпутаетесь из этой тяжелой ситуации. Посоветовал бы вам спать ночью с Библией в кровати и держать под рукой свечу. Не помешает также пистолет под подушкой.
Он встал, скрестив руки на груди, ожидая, чтобы Мэтью покинул лагерь.
Мэтью не мог не сделать еще одну попытку.
– Сэр, я умоляю вас. В опасности жизнь женщины.
– Какой женщины?
Мэтью стал было произносить имя, но уже знал, что это не поможет. Брайтмен смотрел с каменным лицом.
– Я не знаю, какие здесь плетутся интриги, – сказал он, – и вряд ли хочу это знать. Мой опыт говорит, что у Дьявола длинные руки. – Он оглядел пейзаж Фаунт‑Рояла, и глаза его погрустнели. – Мне больно это говорить, но сомневаюсь, чтобы следующим летом нам пришлось ехать этой дорогой. Здесь было много хороших людей, и они очень приветливо нас встречали. Но… таковы перемены жизни. Теперь прошу меня извинить, поскольку у меня много работы.
Мэтью нечего было больше сказать. Он смотрел вслед Брайтмену – тот спешил к группе актеров, снимающих желтый навес. Один фургон уже был запряжен, остальные тоже уже запрягали. Мэтью подумал, что он мог бы заявить о своих правах и начать осматривать все фургоны, пока не найдет Смайта, но что потом? Если Смайту так трудно говорить, что тогда толку? Но нет, нельзя, чтобы Смайт покинул Фаунт‑Роял, не рассказав Бидвеллу, кто такой на самом деле был крысолов! Это немыслимо!
Но так же немыслимо схватить человека с нервным расстройством за шкирку, как пса, и трясти, пока не заговорит.
Мэтью с кружащейся головой отошел, пошатываясь, на ту сторону улицы Трудолюбия и сел на краю кукурузного поля. Лагерь сворачивался, грузясь в фургоны. Каждые несколько минут Мэтью давал себе клятву, что сейчас встанет, нагло пройдет по фургонам и найдет Смайта. Но он оставался сидеть, даже когда щелкнул бич, когда раздался крик «Трогай!» и первый фургон со скрипом двинулся в путь.
За ним вскоре последовали другие. Но сам Брайтмен остался с последним фургоном и помог фальстафовского вида артисту загрузить последний сундук и два ящика поменьше. Не успели они это сделать, как показалась карета Бидвелла. Хозяин велел Гуду остановиться, спустился с подножки и пошел говорить с Брайтменом.
Разговор длился не дольше трех‑четырех минут. Потом мужчины пожали друг другу руки, Брайтмен залез на козлы своего фургона, где уже сидел фальстафообразный джентльмен. Щелкнул кнут, Брайтмен бухнул: «Давай, трогай!», и лошади начали свою работу.
Слезы жаркой досады бежали по щекам Мэтью. Он чуть не до крови закусил губу. Фургон Брайтмена удалялся, покачиваясь. Мэтью уставился в землю, потом увидел приближающуюся тень, но даже тогда не поднял голову.
– Я поставил Джеймса Рида охранять дом, – сказал Бидвелл. Голос его был безжизнен и пуст. – Джеймс – человек хороший, надежный.
Мэтью поднял глаза на Бидвелла. Тот снова натянул на голову парик и треуголку, но неровно. Лицо его распухло, щеки стали желтовато‑меловыми, а глаза – как у подраненного животного.
– Джеймс туда никого не пустит, – сказал Бидвелл и нахмурился. – Как же нам теперь быть насчет крысолова?
– Не знаю, – только и мог сказать Мэтью.
– Каждому городу нужен крысолов, – говорил Бидвелл. – Если только город хочет расти. – Он огляделся резко, и тут другой фургон – без верха и нагруженный вещами Мартина и Констанс Адамс – выехал на улицу Трудолюбия, направляясь прочь из города. Мартин правил с решительной миной на лице. Жена его смотрела прямо перед собой, будто боясь даже оглянуться на дом, откуда они бежали. Девочка, Вайолет, сидела между ними, только что не раздавленная.
– Очень это важно, – продолжал Бидвелл странно спокойным голосом. – Крыс надо сдерживать. Я… я велю Эдуарду над этим подумать. Он сможет подать разумный совет.
Мэтью сжал пальцами виски, потом опустил руки.
– Мистер Бидвелл, – сказал он. – Мы имеем дело с человеком, а не Сатаной. С одним человеком. С такой хитрой лисой, что подобных ему я в жизни не видел.
– Они сперва будут бояться, – ответил Бидвелл. – Конечно, сперва будут. Они так ждали актеров.
– Ланкастера убили, потому что убийца знал: его вот‑вот разоблачат. Либо Ланкастер сообщил об этом тому человеку – не обязательно мужчине, это может быть и очень сильная и безжалостная женщина, – что Смайт его опознал… либо убийца был в вашем доме вчера вечером, когда Смайт сказал об этом мне.
– Наверное… кто‑нибудь уедет. Я их понимаю. Но они опомнятся, особенно когда казнь так близко.
– Мистер Бидвелл, послушайте, – заговорил Мэтью. – Постарайтесь услышать, что я говорю. – Он снова опустил голову: ум почти отказывался воспринимать его собственные мысли. – Я не думаю, что мистер Уинстон способен на убийство. Тогда… если убийца действительно был вчера в вашем доме… это оставляет нам только миссис Неттльз и учителя Джонстона.
Бидвелл молчал, но слышно было его тяжелое дыхание.
– Миссис Неттльз… могла подслушать из‑за двери гостиной. Может быть… может быть, что я упустил из виду какие‑то факты насчет нее. Я вспоминаю, она мне говорила нечто важное насчет преподобного Гроува… но не могу это сейчас извлечь. Учитель же… Вы абсолютно уверены, что его колено…
Бидвелл начал смеяться.
Это, быть может, был самый ужасный звук, который Мэтью приходилось слышать. Да, это был смех, но в глубине своей он походил на придушенный визг.
Подняв глаза на Бидвелла, Мэтью испытал еще одно потрясение. Рот Бидвелла смеялся, но глаза – глаза были дырами ужаса, и слезы катились по щекам. Он попятился, смеясь все сильнее и громче. Потом поднял руку и дрожащим указательным пальцем ткнул в сторону Мэтью.
Безумный смех резко прервался.
– Ты! – прохрипел Бидвелл. У него не только слезы – еще и из носа текло. – Ты ведь тоже из них? Послан уничтожить мой город и свести меня с ума. Но я одолею тебя! Одолею всех вас! Я не знал неудач и знать не буду! Ты слышишь? Не знал и не буду знать! И я не стану… не стану… не стану…
– Мистер Бидвелл, сар? – Гуд встал рядом с хозяином и осторожно поддержал под руку. Хотя такое поведение со стороны раба было абсолютно недопустимо, Бидвелл не попытался высвободиться. – Надо ехать, сар.
Бидвелл задрожал, как от холода, на ярком и теплом солнце. Он опустил взгляд и отер слезы с лица тыльной стороной ладони.
– Ох, – сказал он. Скорее даже выдохнул, чем сказал. – Устал я… смертельно устал…
– Да, сар. Вам нужно отдохнуть.
– Отдохнуть. – Он кивнул. – Отдохнуть. Тогда станет лучше. Поможешь мне сесть в карету?
– Да, сар.
Гуд посмотрел на Мэтью и приложил палец к губам, предупреждая дальнейшие попытки. Потом он помог Бидвеллу встать ровнее, и хозяин вместе с рабом пошли к карете.
Мэтью остался на месте. Он смотрел, как Гуд помогает хозяину сесть, потом садится сам, разбирает вожжи. Лошади тронули иноходью.
Когда карета скрылась из виду, Мэтью остался смотреть на опустевшее поле, где только что стоял лагерь актеров, и думал, что и сам сейчас зарыдает.
Надежды освободить Рэйчел рассыпались. Ни малейшей улики, чтобы доказать хоть что‑то из известной ему истины. Без Ланкастера – и без Смайта, который придал бы достоверность его словам, – теория насчет того, как весь Фаунт‑Роял стал жертвой манипуляции, звучала бредом сумасшедшего. Помогло бы, если бы нашлась сапфировая брошь и книга о Древнем Египте, но убийца тоже понимал их важность – и должен был отлично знать об их существовании, – а потому украл их так же умело, как убил Ланкастера. Он – или она, упаси Господь, – даже разорил дом, чтобы никто не узнал об истинных привычках крысолова.
Итак, что же дальше?
Мэтью прошел весь лабиринт до конца – и оказался в тупике. Это, подумал он, значит только одно: надо вернуться по своим следам и искать настоящий выход. Но времени почти не было.
Почти.
Он знал, что хватается за соломинку, обвиняя учителя или миссис Неттльз. Ланкастер мог сказать вчера убийце, что его опознали, и этот хитрый лис дождался очень поздней ночи, чтобы зайти в развалившийся с виду дом. То, что вчера Смайт открыл Мэтью истинную личность крысолова в гостиной Бидвелла, еще не значило, что убийца это слышал.
Мэтью верил миссис Неттльз и не хотел думать, будто она в этом замешана. Но что, если все слова этой женщины – ложь? Что, если она играла им все это время? Может быть, не Ланкастер тогда взял монету, а миссис Неттльз? Она бы могла уложить магистрата замертво, если бы захотела.
И еще учитель. Да, выпускник Оксфорда. Высокообразованный человек. Магистрат видел его изуродованное колено, это правда, и все же…
И вопрос о бородатом землемере и его интересе к источнику. Это важно. Мэтью знал, что важно, но доказать не мог.
Не мог он доказать и того, что источник скрывает пиратский клад, даже того, что там есть хоть одна монета или драгоценность.
А еще он не мог доказать, что никто из свидетелей на самом деле не видел того, что считал правдой, и что Рэйчел не делала этих изобличающих кукол и не прятала их у себя в доме.
И не мог доказать, что Рэйчел была выбрана как идеальный кандидат на ведьму двумя – или больше – людьми, которые мастерски скрывали свое истинное лицо.
И уж точно не мог доказать, что Линч и есть Ланкастер, и что Ланкастер был убит своим сообщником, и что не Сатана писал послание на двери.
Вот теперь он на самом деле был близок к тому, чтобы заплакать. Он знал все – или почти все – о том, как это было сделано, и уверен был, что знает зачем, знал имя одного из тех, кто это сделал…
Но без доказательств он всего лишь нищий попрошайка в доме правосудия и не может рассчитывать даже на медный грош.
Еще один фургон проехал по улице Трудолюбия, увозя какое‑то семейство с его жалкими пожитками подальше от проклятого города. Настали последние дни Фаунт‑Рояла.
Мэтью остро осознавал, что уходят последние часы Рэйчел и что в понедельник утром она будет сожжена, а он всю жизнь – всю свою жалкую оставшуюся жизнь – единственный будет знать правду.
Нет, это не так. Есть еще один человек, который будет ухмыляться при виде рычащего пламени и летящего по ветру пепла, при виде пустеющих домов и погибающей мечты. Будет ухмыляться своей четкой мысли: «Все серебро, все золото и драгоценности… все теперь мое… а эти дураки даже не узнают».
Знал только один дурак. И не в силах был остановить ни поток времени, ни поток жителей, покидающих Фаунт‑Роял.

Глава 12

А вот теперь весь мир действительно затих.
По крайней мере так казалось Мэтью. На самом деле мир затих настолько, что шорох собственных шагов по коридору для Мэтью звучал едва приглушенной канонадой, а случайный скрип половицы казался истошным визгом.
В руке у него был фонарь. Он был одет в ночную рубашку, потому что лег спать несколько часов назад. На самом деле он лег размышлять и ждать. Настал задуманный час, и Мэтью шел в кабинет Бидвелла наверху.
Было уже воскресенье. Мэтью решил, что сейчас где‑то между полуночью и двумя часами. Прошедший день оказался истинным кошмаром, и грядущий обещался быть не меньшим испытанием.
Мэтью видел еще не меньше восьми фургонов, покидающих Фаунт‑Роял. Ворота открывались и закрывались с регулярностью, которая была бы комической, если бы не была так трагична. Бидвелл весь день не выходил из спальни. Уинстон поднимался к нему, и доктор Шилдс, и один раз Мэтью слышал, как Бидвелл ревет и бушует с яростью, заставлявшей предположить, что все демоны Ада заявились к его постели засвидетельствовать свое дьявольское почтение. Может быть, в измученном мозгу Бидвелла так все и было.
В течение дня Мэтью несколько часов просидел возле постели магистрата, читая книгу английских пьес и пытаясь не дать мыслям уходить в сторону Флориды. И еще он должен был охранять магистрата, чтобы тот не узнал о событиях утра, поскольку это могло его глубоко расстроить и опять погрузить в болезнь. Хотя магистрат уже мог намного яснее разговаривать и был уверен в своем выздоровлении, все же он был слаб и нуждался в покое. Доктор Шилдс дал ему еще три дозы своего сильного лекарства, но ему хватило здравого смысла, чтобы при своих посещениях не говорить ни о чем, что могло бы омрачить настроение пациента. Лекарство сделало свое дело: отправило Вудворда в страну снов, где он оставался в неведении о смятении, случившемся в стране яви.
К счастью, магистрат спал – точнее, был опоен, – когда бушевал Бидвелл. К вечеру, когда тьма опустилась на Фаунт‑Роял, а фонарей зажглось намного меньше, чем вчера, Мэтью попросил у миссис Неттльз колоду карт и сыграл с десяток партий в «пять и сорок» с магистратом, который был рад поупражнять ослабевший разум. Во время игры Мэтью напомнил Вудворду про его сон об Оксфорде и как Джонстон обрадовался возможности повспоминать.
– Да, – сказал Вудворд, рассматривая свои карты. – Оксфорд остается с человеком навсегда.
– Хм… – Мэтью решил пропустить одну сдачу и только потом вернул разговор к учителю. – Очень жалко, что у него с коленом так. Такое уродство. Но он вроде бы справляется?
Легкая улыбка шевельнула углы губ магистрата.
– Мэтью, Мэтью! Неужто ты никогда не успокоишься?
– Простите, сэр?
– Пожалуйста, не надо. Не настолько я болен… или слабоумен, чтобы не видеть тебя насквозь. Что на этот раз… насчет его колена?
– Ничего, сэр. Я просто так его вспомнил, походя. Вы же его видели?
– Видел.
– Вблизи?
– Достаточно близко. Запаха я не ощутил… из‑за своего состояния… но помню, мистер Уинстон весьма сильно… шарахался от запаха этой мази на свином сале.
– Но деформацию вы же видели ясно?
– Да, – сказал тогда Вудворд. – Ясно. И этот осмотр… не из тех, которые я хотел бы повторить. А теперь – не вернуться ли нам к игре?
Немного прошло времени, как прибыл доктор Шилдс с третьей дозой для магистрата, и вскоре Вудворд спокойно спал.
Мэтью днем воспользовался возможностью быстро осмотреть кабинет Бидвелла, так что теперь, посреди ночи, проник в него без труда. Он закрыл за собой дверь, прошел по красному с золотом персидскому ковру к столу красного дерева, доминировавшему в комнате. Сев в стоящее за столом кресло, Мэтью тихо выдвинул самый верхний ящик. В нем карты не было, и Мэтью перешел к следующему. Тщательный поиск среди бумаг, сургучных печатей с вензелем «Б», официального вида документов и тому подобного карты не обнаружил. Не было ее в третьем ящике, а также в четвертом и последнем.
Мэтью встал, подошел с фонарем к полкам книг. Скрипнувшая по пути половица заставила его покрыться гусиной кожей. Потом он начал методично перебирать по очереди тома в кожаном переплете, полагая, что карта может быть сложена и помещена между книгами. Конечно, она также может быть вложена внутрь какого‑либо тома, а тогда поиск займет куда больше времени, чем он рассчитывал.
Примерно в середине работы Мэтью услышал шаги на лестнице. Он замер, прислушиваясь. Шаги достигли верха лестницы и тоже замерли. Какое‑то время ни Мэтью, ни человек снаружи не двигались. Потом шаги приблизились к кабинету, щель между дверью и полом осветилась фонарем.
Быстро отодвинув стекло своего фонаря, Мэтью задул свечу и, отойдя под защиту стола, скорчился на полу.
Дверь открылась. Человек вошел внутрь, секунду постоял, и дверь закрылась вновь. На стены лег красноватый отсвет от фонаря – человек водил им из стороны в сторону. Потом раздался голос, но так тихо, что за пределами комнаты его бы не услышали.
– Мистер Корбетт, я знаю, что вы только что задули фонарь. Я слышу запах погашенной свечи. Вам не трудно будет показаться?
Мэтью встал, и миссис Неттльз направила свет лампы на него.
– Может, вам интересно будет, что моя комната как раз под этой, – сказала она. – Я услышала, что кто‑то ходит, и подумала, что это должен быть мистер Бидвелл, поскольку это – его кабинет.
– Простите, я не хотел вас будить.
– Не сомневаюсь, что не хотели, но я уже не спала. Я хотела подняться и посмотреть на него, поскольку днем он был очень не в себе. – Приблизившись, она поставила фонарь на стол. Одета она была в мрачный серый чепец и ночной халат того же оттенка, а на лице ее был размазан призрачно‑зеленый крем для кожи. Мэтью не мог не подумать, что увидь Бидвелл миссис Неттльз в таком виде, он бы решил, что этот лягушкоподобный призрак выполз из адского болота. – Ваше проникновение в эту комнату, – сказала она сурово, – не имеет оправданий. Что вам здесь нужно?
Ничего не оставалось, как сказать правду.
– Из слов Соломона Стайлза я понял, что у Бидвелла есть карта Флориды, нарисованная французским исследователем. Я думал, что она может быть спрятана здесь: либо в столе, либо на книжных полках.
Миссис Неттльз ничего не сказала, но посмотрела таким взглядом, который мог бы просверлить в Мэтью две дыры.
– Я не говорю, что я решился, – продолжал Мэтью. – Я только говорю, что хотел увидеть карту, узнать, что там за территория.
– Территория такая, что она вас убьет, – сказала женщина. – И леди тоже. Она знает, что вы задумали?
– Нет.
– Вы не считаете, что надо было первым делом спросить ее, а потом уже планировать?
– Я не планирую. Я только смотрю.
– Ну, смотреть… как бы там ни было. Может, ей не хочется погибать в пасти диких зверей.
– А что тогда? Лучше погибнуть в огне? Позвольте не поверить!
– Умерьте голос, – предупредила она. – Может, мистер Бидвелл повредился умом, но не слухом.
– Но… если мне и дальше искать карту… может быть, вы уйдете и забудете, что меня здесь видели? Это дело мое, и только мое.
– Нет, вы не правы. Это еще и мое дело, потому что я вас в это втравила. Держала бы я язык за зубами, ничего бы…
– Простите, – перебил Мэтью, – но вынужден не согласиться. Вы меня не втравили, по вашему выражению, а помогли увидеть, что не все в этом городе так, как кажется. Что – знаете вы об этом или нет – огромное преуменьшение. Я бы серьезно усомнился в том, что Рэйчел ведьма, даже если бы вы были одним из свидетелей против нее.
– Ладно, тогда, если вам так очевидна ее невиновность, почему ее не видит магистрат?
– Непростой вопрос, – сказал он. – В ответе следует учесть возраст и жизненный опыт… которые в данном случае оба мешают мыслить ясно. Или, можно сказать, видеть за пределами прямой борозды на кривом поле, на которое вы так образно указали при нашей первой встрече. А теперь: вы мне позволите продолжать поиски карты?
– Нет, – ответила она. – Если уж вы так настропалились ее найти, я вам на нее покажу. – Она подняла фонарь и направила его свет на стену позади стола. – Вон она висит.
Мэтью взглянул. И действительно, на стене висела коричневая пергаментная карта, растянутая в деревянной раме. Она была около пятнадцати дюймов в ширину и десяти в высоту, расположенная между портретом маслом парусного корабля и рисунком углем, изображавшим лондонские доки.
– Ох! – сказал Мэтью смущенно. – Спасибо вам.
– Вы лучше проверьте, то ли это, что вам нужно. Я знаю, что там по‑французски, но никогда особо не обращала внимания.
Она протянула Мэтью фонарь.
Почти сразу Мэтью увидел, что это он и искал. Это была часть большей карты, и она отображала территорию примерно от тридцати миль к северу от Фаунт‑Рояла до области, надписанной выцветшими чернилами «Le Terre Florida». Между Фаунт‑Роялом и испанской территорией старинное перо нарисовало обширный лес с отдельными полянами, меандрами рек и множеством озер. Только эта карта была с фантазией, поскольку одно озеро было изображено в виде морского чудовища и названо составителем «Le Lac de Poisson Monstre». Болото – обозначенное символами травы и воды вместо символов деревьев, – тянувшееся вдоль всего побережья от Фаунт‑Рояла до Флориды, было названо «Marais Perfide». И еще одна зона болот, миль пятьдесят‑шестьдесят к юго‑западу от Фаунт‑Рояла, носила название «Le Terre de Brutalite».
– Это вам поможет? – спросила миссис Неттльз.
– Скорее обескуражит, чем поможет, – ответил Мэтью. – Но некоторая польза действительно есть.
Он увидел что‑то вроде поляны в чаще милях в десяти от Фаунт‑Рояла, которая имела – по странным и перекошенным масштабам карты – где‑то мили четыре в длину. Еще одна поляна, несколько миль в длину, лежала к югу от первой, и на этой находилось озеро. Третья, самая большая из всех, была к юго‑западу. Они походили на следы ног какого‑то первобытного великана, и Мэтью подумал, что если действительно существуют эти свободные от леса зоны – или хотя бы такие, где чаща не столь perfide, то они представляют собой путь наименьшего сопротивления до Флориды. Может быть, это и есть тот «самый прямой путь», о котором говорил Соломон Стайлз. В любом случае идти по ним казалось несколько легче, чем день за днем прорываться через девственный лес. Мэтью еще заметил несколько мелких надписей «Indien?» в трех далеко отстоящих друг от друга местах, ближайшее из которых было в двадцати милях к юго‑западу от Фаунт‑Рояла. Он предположил, что знак вопроса отмечает возможную встречу либо с живым индейцем, либо местонахождение какого‑либо индейского предмета, или даже услышанный грохот барабанов племени.
Это будет непросто. На самом деле – невероятно трудно.
Можно ли добраться до Флориды? Да, можно. Держа на юго‑запад, на юг, снова на юго‑запад и перебираясь между этими менее заросшими следами великана. Но, как он сам понимал, он никак не кожаный чулок, и простейший просчет в определении положения солнца может завести его и Рэйчел в Terre Brutalite.
Но тут все – terre brutalite. Разве не так?
«Это сумасшествие! – подумал он, обескураженный грубой реальностью. – Полное сумасшествие!» Как он даже мог вообразить себе такое? Заблудиться в этих страшных лесах – это же тысячу раз погибнуть!
Он вернул фонарь миссис Неттльз.
– Спасибо, – сказал он, и она услышала в его голосе признание полного поражения.
– Ага, – сказала она, принимая фонарь. – Зверски трудно.
– Не зверски трудно. Просто невозможно.
– Так вы это, выбросите из головы?
Он провел рукой по лбу:
– А что мне делать, миссис Неттльз? Можете вы мне сказать?
Она покачала головой, глядя на него с печальным сочувствием.
– Очень жаль, но не могу.
– И никто не может, – безнадежно проговорил он. – Никто, кроме меня. Сказано, что нет человека, который был бы, как остров… но у меня такое чувство, что я по меньшей мере – отдельный доминион. Не пройдет и тридцати часов, как Рэйчел поведут на костер. Я знаю, что она невиновна, и ничего не могу сделать, чтобы ее спасти. Поэтому… что я должен делать, кроме как строить дикие планы добраться до Флориды?
– Вам нужно ее забыть, – сказала миссис Неттльз. – Жить своей жизнью, а что умерло, то умерло.
– Это разумный ответ. Но во мне тоже что‑то умрет в понедельник утром. То, что верит в правосудие. И когда оно умрет, миссис Неттльз, я не буду стоить ни гроша.
– Вы оправитесь. Все живут, как должны жить.
– Все живут, – повторил он с оттенком горькой насмешки. – Это да. Живут. С искалеченным духом и сломанными идеалами живут. Проходят годы, и забывается, что их изувечило и сломало. Принимают это как дар, когда становятся старше, будто увечье и перелом – королевская милость. А тот самый дух надежды и идеалы юной души считают глупыми, мелкими… и подлежащими увечьям и слому, потому что все живут, как должны жить. – Он посмотрел в глаза женщины: – Скажите мне, в чем смысл этой жизни, если правда не стоит того, чтобы за нее сражаться? Если правосудие – пустая оболочка? Если красоту и грацию сжигают дотла, а зло радуется пламени? Должен я рыдать в тот день и сходить с ума или присоединиться к ликованию и потерять душу? Сидеть у себя в комнате? Или пойти на долгую прогулку – только куда мне идти, чтобы не осязать этот дым? И жить дальше, миссис Неттльз, как все живут?
– Я думаю, – сказала она мрачно, – что выбора у вас нет.
На эти слова, раздавившие его своей железной правдой, у него не было ответа.
Миссис Неттльз вздохнула, опустив голову. Ее огромная тень от лампы качнулась.
– Идите спать, сэр, – сказала она. – Уже ничего больше сделать нельзя.
Он кивнул, взял свой потушенный фонарь и сделал два шага к двери. Остановился.
– Знаете… я на самом деле думал, хотя бы очень недолго, что смог бы это сделать. Смог бы, если бы как следует осмелился.
– Что сделать, сэр?
– Стать борцом за правду, – задумчиво сказал он. – Защитником Рэйчел. И когда Соломон Стайлз мне сказал про тех двух рабов, что сбежали – про брата и сестру – и что они почти добрались до Флориды… я подумал… что это возможно. Но я ведь ошибся? Невозможно, и никогда возможно не было. Ну ладно. Так мне пойти лечь? – У него было чувство, что он мог бы проспать год и проснуться с бородой и потеряв ощущение времени. – Доброй ночи. Или уже… доброе утро.
– Брат и сестра? – переспросила миссис Неттльз с озабоченным лицом. – Вы о тех двух рабах, что сбежали… помнится… в самый первый год?
– Да. Стайлз мне говорил, что это было в первый год.
– Те двое, что почти добрались до Флориды? Мистер Корбетт, это же были почти дети!
– Дети?
– Да, сэр. Оукли Ривз и его сестра Дальчин. Я помню, они сбежали, когда умерла их мать. Она была кухаркой. Мальчику было тринадцать, сэр, а сестре – не больше двенадцати.
– Что? Но… Стайлз мне говорил, что их заковали в кандалы. Я думал, они были взрослые!
– О, их действительно заковали, хотя у парнишки была сломана нога. Их посадили в фургон и увезли. Я знала, что они удрали, но понятия не имела, что они добрались так далеко.
– Дети, – повторил Мэтью. Он моргнул, пораженный откровением. – Боже мой! Если двое детей смогли столько пройти…
Он взял фонарь у нее из руки и снова стал рассматривать карту французского исследователя – на этот раз с молчаливым вниманием, говорящим о многом.
– Им было нечего терять, – сказала миссис Неттльз.
– Мне тоже.
– Им было все равно, жить или умереть.
– Мне хочется, чтобы Рэйчел осталась жить. И я тоже.
– И не сомневаюсь, что им кто‑то помогал. Кто‑то старший, из рабов, собрал им все, что нужно.
– Да, – согласился Мэтью. – Наверное, так и было.
Он повернулся к ней, глаза его горели яростной решимостью.
– А вы не согласитесь сделать то же для меня, миссис Неттльз?
– Нет, не соглашусь! Я намертво против!
– Ну хорошо. Вы выдадите меня, если я сам соберу необходимые предметы? В частности, спички, кремень, нож, одежду и обувь для меня и для Рэйчел и запас еды. Я бы взял все это в доме.
Миссис Неттльз не ответила. Она нахмурилась, и лягушачье зеленоватое лицо иначе как устрашающим назвать было нельзя.
– Я прошу вас только о том, о чем вы однажды просили меня.
– Бог свидетель, не могу я видеть, как вы пуститесь в такое безумие и загубите свою молодую жизнь. А как же магистрат? Вы его бросите?
– Я благодарю Бога, который ваш свидетель, что магистрат Вудворд на пути к выздоровлению. И я ничем не могу ускорить этот процесс.
– Но если вы его так бросите, вы можете его сломать. Об этом вы подумали?
– Подумал. Это горький выбор – между Рэйчел и магистратом. Но перед этим выбором я стою. Я собираюсь написать ему письмо, в котором все объясню. Мне остается только надеяться, что он прочтет и полностью поймет мои рассуждения. Если нет… то нет. Но я надеюсь – верю, – что магистрат поймет.
– А время? Сейчас глубокая ночь.
– Все надо будет собрать и приготовить за двадцать четыре часа. Я хочу ее оттуда забрать и уйти задолго до рассвета.
– Это безрассудство! – сказала она. – Как вы собираетесь получить у Грина ключ? Он же не откроет вам дверь, не пустит туда и обратно!
– Это еще надо будет обдумать.
– И потом куда? Прямо к воротам?
– Нет, – ответил Мэтью. – Через болото, как шли те рабы.
– Ха! Да если пять миль пройдете, будете везучий, как Ангус Мак‑Куди!
– Я понятия не имею, кто это, но полагаю, что какой‑то удачливый персонаж, ваш земляк. Если это благословение, я за него благодарен. – Он поставил фонарь на стол и измерил пальцами свободной руки расстояния по карте. – Нужен компас, – решил он. – Без него я дороги не найду. – Ему пришла в голову мысль. – Скорее всего компас был у Пейна. Вряд ли он возразил бы, чтобы я поискал у него в доме. И увы, миссис Неттльз, мне придется освободить эту карту из плена.
– Вы мне такого не говорите. Я не хочу знать.
– Хорошо, я ее оставлю пока на месте. Нет смысла афишировать свои намерения.
– За вами погонятся, – сказала она. – Скорее всего погоню поведет мистер Стайлз. Не успеете оглянуться, как вас поймают.
– А зачем за нами гнаться? Ни Рэйчел, ни я ничего для Бидвелла не значат. Он даже больше обрадуется, что никогда не увидит меня, чем ее. Думаю, он пошлет Стайлза поискать на скорую руку, но лишь для очистки совести.
– А я вам говорю, что вы ошибаетесь. Мистер Бидвелл хочет, чтобы все увидели ее сожжение.
– Сомневаюсь, что много останется народу смотреть это представление. – Мэтью вынул свечу из своего фонаря и зажег от горящего фонаря миссис Неттльз. Потом вставил свечу обратно. – Когда я доставлю Рэйчел туда – в безопасное место, в поселок или какой‑нибудь форт, – и вернусь, я ему все объясню.
– Постойте. – Миссис Неттльз посмотрела на Мэтью так, будто у него череп треснул сильнее, чем она думала. – Вы что говорите? Вернетесь?
– Правильно. Я отведу Рэйчел во Флориду, но сам там оставаться не собираюсь. Если я по карте и компасу дойду туда, то смогу и вернуться обратно.
– Молодой дурак! Вас никто не отпустит обратно! Нет уж, сэр! Как только испанцы наложат на вас лапы – на граждан Англии, – они вас тут же отправят в собственную проклятую страну! Нет, с Рэйчел они будут обращаться прилично, поскольку она португалка, но вас проведут по улицам, как танцующую обезьяну!
– Это только если они – по вашему выражению – наложат на меня лапы. Я сказал, что отведу Рэйчел в поселок или форт, но не говорил, что сам туда войду. Да… еще одна вещь мне нужна: палка, леска и крючок, чтобы рыбу ловить.
– Вы же городской парнишка, что вы знаете насчет «рыбу ловить»? Ладно, в лесу ваше безумие быстро излечится. Помоги Бог вам и этой бедной женщине, и благослови Он ваши кости, когда они с высосанным мозгом будут лежать в логове какого‑нибудь зверя!
– Приятный образ на сон грядущий, миссис Неттльз. А теперь я должен оставить ваше общество, поскольку день у меня обещается напряженный.
Он взял фонарь и пошел к двери, стараясь ступать полегче.
– Минутку, – сказала она. Глаза ее смотрели в пол, на скулах ходили желваки. – Если вы еще об этом не подумали… то подумайте, не зайти ли к ней в дом и не прихватить ли оттуда одежду. Все ее пожитки еще там, думаю. Если же вам нужна лишняя пара сапог… я могла бы помочь.
– Любая помощь будет принята с благодарностью.
Она посмотрела на него острым взглядом:
– Идите спать, а утром на свежую голову подумайте еще раз. Слышите?
– Да. И благодарю вас.
– Вам бы надо меня проклясть, а благодарить, только если я вас сковородкой по голове съезжу!
– Это наводит на мысль о завтраке. Вы меня не разбудите в шесть утра? И можно мне дополнительную порцию бекона?
– Да, – мрачно ответила она. – Сэр.
Мэтью вышел и вернулся к себе. Он залез в кровать, потушил фонарь и лег на спину. В темноте он слышал, как миссис Неттльз идет по коридору к комнате Бидвелла и тихо открывает дверь. Какое‑то время ничего не было слышно. Мэтью представил себе, как женщина держит фонарь над кроватью, глядя на своего спящего – и почти безумного – хозяина. Потом послышались ее шаги, идущие по коридору и вниз по лестнице, и все стихло.
Оставалось спать меньше четырех часов, и надо было ими воспользоваться. Действительно, многое предстояло сделать завтра, и почти все не только трудно, но и весьма опасно.
Как получить ключ у Грина? Может быть, что‑нибудь придет на ум. Мэтью на это надеялся. И компас – вопрос жизни и смерти. И одежда и обувь для Рэйчел – тоже. Потом следует добыть еды, предпочтительно – вяленую говядину, хотя, если она будет сильно просолена, воды понадобится больше. Надо написать письмо магистрату, и это – самая трудная из работ.
– Бог мой, – шепнул он. – Что же это я делаю?
По крайней мере сто сорок миль. Пешком. Через земли жестокие и коварные, идя путем наименьшего сопротивления, обозначенным давно умершим картографом. До самой Флориды, где он отпустит свою ночную птицу на свободу. А потом обратно? Одному?
Миссис Неттльз права. Он ни черта не знает о том, как ловить рыбу.
Но когда‑то он, предоставленный сам себе, выжил четыре месяца в гавани Манхэттена. Он дрался за крошки, воровал и питался падалью в этих городских джунглях. Он выдержал все лишения, потому что должен был выдержать. И то же было на пути с магистратом через мокрый лес по раскисшей земле от таверны Шоукомба. Он заставлял магистрата идти, когда Вудворд хотел все бросить и сесть прямо в грязь. И Мэтью сделал это, потому что должен был сделать.
Двое детей добрались почти до самой Флориды. И добрались бы, не сломай мальчик ногу.
Это возможно. Должно быть возможно. Другого ответа нет.
Но остался вопрос, и он не давал покоя, прогонял сон.
Что же это я делаю? 
Мэтью перевернулся на бок, свернулся как младенец, которому предстоит изгнание из утробы в жестокий мир. Он был испуган до мозга тех самых костей, что, по предсказанию миссис Неттльз, будут лежать разгрызенные в логове лесного зверя. Он боялся, и горячие слезы страха жгли глаза, но он смахивал их рукой раньше, чем они могли пролиться. Да, он не борец, не кожаный чулок, не рыбак.
Но он, видит Бог, умеет выживать. И он сделает так, что Рэйчел тоже выживет.
Это можно сделать. Можно. Можно.
Можно! 
Он повторял это сотни раз, но на рассвете под крик петухов страх был не меньше, чем в безжалостной темноте.

Глава 13

– Мэтью, что с тобой? Только честно.
Мэтью смотрел из открытого окна комнаты магистрата, откуда видны были омытые солнцем крыши и сверкающая синяя вода источника. Стоял полдень, и только что Мэтью видел, как очередной фургон проехал сквозь далекий свет жаркого дня. Сегодня с самого утра почти непрерывно уезжали фургоны и телеги. Скрип колес, глухой топот копыт, пылевая дымка, повисшая занавесом возле ворот. Но самое грустное зрелище являл собою Роберт Бидвелл, в пыльном парике, с выбившейся позади рубашкой, стоявший посреди улицы Гармонии и умолявший жителей не покидать дома. Потом Уинстону и Джонстону удалось увести его к Ван‑Ганди, хотя сегодня и было воскресенье. Сам Ван‑Ганди уже погрузил пожитки – в том числе свою дурацкую лиру – и отряхнул от ног прах Фаунт‑Рояла. Мэтью предположил, что сколько‑то бутылок в таверне еще осталось, и в них Бидвелл и пытается утопить муку провидимого поражения.
Мэтью был бы удивлен, если бы из Фаунт‑Рояла уехали меньше шестидесяти человек. Конечно, опасения встретить ночь между поселком и Чарльз‑Тауном убавляли поток по мере того, как утро сменялось днем, но нашлись, очевидно, и такие, которые предпочли рискнуть ночной поездкой, чем провести хоть один вечер в городе, где правит ведьма. Мэтью предвидел такое же бегство и на следующее утро, вопреки даже тому, что это будет утро казни Рэйчел, поскольку из декларации, столь умно написанной в доме Ланкастера, следовало, что любой сосед может оказаться слугой Сатаны.
Церковь сегодня опустела, но лагерь Исхода Иерусалима переполнился перепуганными жителями. У Мэтью мелькнула мысль, что Иерусалиму воистину свалился в руки горшок с золотом. Громовой голос проповедника взлетал и падал, как терзаемое штормом море, и взлетали и падали в унисон с ним горячечные крики и вопли утонувшей в страхе публики.
– Мэтью, что с тобой? – снова спросил лежащий на кровати Вудворд.
– Я просто задумался, – ответил Мэтью. – Подумал, что… хотя солнце ярко светит и небо синее… день сегодня очень пасмурный.
С этими словами он закрыл ставни, которые только минуту назад открыл. Потом он вернулся к стулу у кровати магистрата и сел.
– Что‑нибудь… – Вудворд запнулся, потому что голос у него все еще был слаб. Горло снова заметно болело, ныли кости, но он не хотел приставать к Мэтью с этими тревожащими вестями накануне казни. – Что‑нибудь случилось? У меня слух, похоже, отказывает, но… кажется, я слышал колеса фургонов… и сильную суматоху.
– Некоторые жители решили уехать из города, – объяснил Мэтью, стараясь говорить небрежно. – Подозреваю, что это как‑то связано с сожжением. На улице произошла неприглядная сцена, когда мистер Бидвелл встал посередине, пытаясь их отговорить.
– Ему это удалось?
– Нет, сэр.
– Ах, бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. – Вудворд положил голову на подушку. – Он сделал все, что мог… но Дьявол смог больше.
– Согласен, сэр.
Вудворд повернулся получше посмотреть на своего клерка.
– Я знаю, что мы последнее время… во многом были несогласны. Я сожалею о любых сказанных мною суровых словах.
– Я тоже.
– Я также понимаю… какие у тебя сейчас должны быть чувства. Подавленность и отчаяние. Потому что ты все еще веришь в ее невиновность. Прав ли я?
– Вы правы, сэр.
– И ничем… ничего я не могу сказать или сделать, чтобы тебя переубедить?
Мэтью вымученно улыбнулся:
– А я вас, сэр?
– Нет, – твердо ответил Вудворд. – И я подозреваю, что… мы никогда в этом деле не найдем общий язык. – Он вздохнул, на лице его отразилось страдание. – Ты, конечно, не согласишься… но я призываю тебя отложить в сторону очевидные эмоции и рассмотреть факты, как это сделал я. Свой приговор я вынес… на основании этих фактов, и только фактов. Не на основе физической красоты обвиняемой… или ее мастерстве выворачивать слова… или злоупотреблять разумом. На фактах, Мэтью. У меня не было иного выбора… как объявить ее виновной, и приговорить именно к такой смерти. Как ты не можешь понять?
Мэтью не ответил – смотрел на собственные сложенные руки.
– Никто никогда мне не говорил, – тихо сказал Вудворд, – что быть судьей легко. На самом деле мне было обещано… моим учителем… что это как железный плащ: раз надев его, никогда не снимешь. Оказалось, что это – вдвойне правда. Но… я всегда старался быть справедливым и старался не ошибаться. Что еще я могу сделать?
– Больше ничего, – ответил Мэтью.
– А! Тогда, быть может… мы все‑таки еще найдем общий язык. Ты это будешь понимать куда лучше… когда сам наденешь железный плащ.
– Не думаю, что это случится, – прозвучал ответ, который Мэтью даже не успел обдумать.
– Это ты говоришь сейчас… и это в тебе говорят молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство… правоты и неправоты. Тебе сейчас видна темная сторона луны, Мэтью. Казнь заключенного… никогда не бывает радостным событием, каково бы ни было преступление. – Он закрыл глаза: силы покидали его. – Но какая радость… какая легкость… когда удается найти истину и возвратить свободу невиновному. Одно это… оправдывает железный плащ. Ты это сам увидишь… когда Бог даст.
Легкий стук в дверь объявил о посетителе.
– Кто там? – спросил Мэтью.
Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс со своим саквояжем. Мэтью заметил, что со времени убийства Николаса Пейна доктор так и ходил осунувшись, с запавшими глазами – такой, каким нашел его Мэтью тогда в лазарете. Если честно, то Мэтью казалось, будто доктор страдает под собственным железным плащом. Чуть влажное лицо Шилдса стало молочно‑бледным, глаза слезились и покраснели под увеличительными стеклами очков.
– Извините за вторжение, – произнес он. – Я принес магистрату дневную дозу.
– Входите, доктор, входите! – Вудворд даже сел в постели, с нетерпением ожидая целительного средства.
Мэтью встал и отошел, чтобы доктор Шилдс мог дать лекарство. Доктор сегодня утром еще раз – как вчера – предупредил, чтобы магистрату не говорили о происходящих в Фаунт‑Рояле событиях, на что у Мэтью хватило бы собственного здравого смысла без всяких предупреждений. Доктор согласился с Мэтью, что, хотя магистрат, кажется, и поправляется, лучше будет не напрягать его здоровье разрушительными новостями.
Когда лекарство было проглочено и Вудворд снова улегся ожидать драгоценного сна, Мэтью вышел за доктором Шилдсом в коридор и закрыл дверь.
– Скажите мне, – начал Мэтью осторожно, – ваше честное и профессиональное мнение: когда можно будет увезти магистрата?
– Ему с каждым днем все лучше. – Очки съехали вниз по носу, и доктор подвинул их на место. – Я очень доволен его реакцией на лекарство. Если все пойдет хорошо… я бы сказал, через две недели.
– Что значит «если все пойдет хорошо»? Он ведь вне опасности?
– Его состояние было весьма серьезным. Угрожающим, как вы отлично понимаете. Сказать, что он вне опасности, было бы излишним упрощением.
– Я понял вас так, что вы довольны его реакцией на лекарство.
– Да, доволен, – с упором произнес Шилдс. – Но я должен вам кое‑что сказать про это средство. Я его создал сам из того, что у меня есть. И намеренно усилил его настолько, насколько осмелился, чтобы подстегнуть тело увеличить кровоток, и тем самым…
– Да‑да, – перебил Мэтью. – Насчет застойной крови я все это знаю. Что там с лекарством?
– Оно… как бы это лучше сказать… весьма экспериментальное. Я никогда не давал именно эту пропись и именно в таких сильных дозах.
Мэтью теперь начинал понимать, к чему ведет доктор.
– Да, я слушаю.
– Лекарство создано достаточно сильным, чтобы улучшить его самочувствие. Уменьшить болевые ощущения. Вновь… разбудить природные процессы исцеления.
– Другими словами, – сказал Мэтью, – это сильный наркотик, который дает ему иллюзию хорошего состояния?
– Слово «сильный» – это, боюсь… гм… недооценка. Правильный термин – «геркулесовский».
– То есть без этого средства он вернется к состоянию, в котором был до того?
– Этого я не знаю. Но я знаю определенно, что лихорадка отступила и дыхание стало намного свободнее. Также улучшилось состояние горла. Итак: я сделал то, что вы от меня требовали, молодой человек. Я вернул магистрата от врат смерти… и он заплатил за это зависимостью от лекарства.
– Что означает, – мрачно добавил Мэтью, – что магистрат зависим также и от изготовителя лекарства. На всякий случай, если в будущем я вздумаю преследовать вас за убийство Николаса Пейна.
Шилдс вздрогнул и приложил палец к губам, прося Мэтью умерить голос.
– Нет, вы ошибаетесь, – сказал он. – Я клянусь вам. При составлении лекарства это не учитывалось. Я уже сказал: я воспользовался тем, что было в наличии, в тех дозах, которые я счел достаточными для данного случая. Что же касается Пейна… не будете ли вы так любезны мне о нем более не напоминать? Извините, но я требую, чтобы это прекратилось.
Мэтью увидел в глазах доктора вспышку, будто в нем повернулся нож боли, – мимолетную, тут же исчезнувшую, будто ее и не было.
– Хорошо, – сказал он. – Что будет дальше?
– Я собираюсь, когда свершится казнь, начать разбавлять дозу. Останутся те же три стакана в день, но один из них будет иметь половинную силу. Далее, если все пойдет без осложнений, мы снизим до половины силу второго стакана. Айзек – сильный человек с сильной конституцией. Я надеюсь, что его тело продолжит выздоровление собственными силами.
– Но вы не станете возвращаться к ланцету и банкам?
– Нет. Эти дороги мы уже прошли.
– А что вы скажете о его перевозке в Чарльз‑Таун? Выдержит он ее?
– Возможно, да, возможно, нет. Я не могу сказать.
– И ничего больше для него сделать невозможно?
– Невозможно, – подтвердил Шилдс. – Теперь все зависит от него… и от Бога. Но у него лучше самочувствие и лучше дыхание. Он может разговаривать. Это – учитывая, как мало у меня под рукой было лекарств, – я бы назвал своего рода чудом.
– Да, – согласился Мэтью. – Согласен с вами. Я… не хотел бы казаться неблагодарным за все, что вы сделали. И понимаю, что в этих обстоятельствах вы проявили искусство, достойное восхищения.
– Спасибо, сэр. Быть может, здесь было больше удачи, чем искусства… но я сделал все, что мог.
Мэтью кивнул.
– Да… вы уже осмотрели тело Линча?
– Осмотрел. Судя по свертыванию крови, я считаю, что его убили в промежутке от пяти до семи часов до того, как нашли тело. Рана на горле наиболее страшная, но еще он получил две колотые раны в спину. Удары были направлены сверху вниз, обе раны проникают в привое легкое.
– Так что его ударил кто‑то, стоявший над ним и за спиной?
– Похоже на то. Потом, я думаю, ему оттянули голову назад и нанесли рану на горле.
– Наверное, он сидел за столом, – сказал Мэтью. – Разговаривал с тем, кто его убил. А потом, когда он лежал на полу, были сделаны все эти разрезы.
– Да. Когтями Сатаны. Или какого‑то неизвестного демона.
Мэтью не собирался вступать по этому поводу в спор с доктором Шилдсом и потому сменил тему.
– А как мистер Бидвелл? Пришел в себя?
– К сожалению, нет. Он сидит сейчас в таверне с Уинстоном и напивается сильнее, чем мне приходилось его видеть. Не могу его осудить. Все вокруг рассыпается в прах, и теперь, когда появились новые, еще не опознанные ведьмы… город вскоре опустеет. В эту ночь я спал – это, кстати, был очень недолгий сон – с Библией в обоих концах кровати и с кинжалом в руке.
Мэтью подумал, что в руках Шилдса ланцет – куда более смертоносное оружие, чем кинжал.
– Нет нужды бояться. Удар нанесен, и лисе не нужно больше ничего делать, как только ждать.
– Лисе? То есть вы хотите сказать – Сатане?
– Я хотел сказать то, что сказал. Извините, доктор, у меня тут кое‑какие дела.
– Да, конечно. Увидимся ближе к вечеру.

* * *

Мэтью вернулся к себе. Выпив воды, он взял в руки компас черного дерева, найденный утром в доме Пейна. Это был прекрасный прибор размером с ладонь, с синей стальной иглой над напечатанной на бумаге диаграммой, указывающей градусы направления. Мэтью понимал, что этот компас – главный пример явления магнетизма: иголка магнетизируется – способом, который Мэтью до конца не понимал, – таким образом, что указывает на север.
В обескровленном доме Пейна Мэтью ждали и другие открытия – помимо пятна размером с человека на полу под лежанкой, где половицы были отодраны, а потом наспех приколочены на место. Матерчатый мешок с кожаной лямкой содержал эти другие находки: нож с семидюймовым лезвием и рукояткой слоновой кости, замшевые ножны с поясом, пара сапог до колен, вполне пригодных, если подложить тряпок в носок. Еще Мэтью нашел пистолет Пейна и шомпол для заряжания, но так как он абсолютно ничего не знал о том, как заряжать, взводить и пускать в ход это своенравное оружие, попытки его использовать могли привести к тому, что он прострелил бы себе голову.
Еще многое надо было сделать, поскольку решение Мэтью принял.
Около полудня это решение – до той минуты еще нетвердое – застыло окончательно. Он прогулялся к полю казни и подошел прямо к костру со столбом. Здесь он стоял, представляя себе этот ужас, но не настолько было испорчено его воображение, чтобы дать полную и красочную картину. Фаунт‑Роял ему не спасти, но он еще может не дать лисе сожрать жизнь Рэйчел.
Это возможно, и он это сделает.
Мэтью направлялся к тюрьме, известить Рэйчел, как вдруг замедлил шаги. Конечно, она должна знать заранее… должна ли? А если к вечеру его решимость дрогнет, а она будет ждать в темноте защитника, который так и не придет? Если не удастся ни хитростью, ни силой отобрать у Грина ключ, следует ли Рэйчел ждать в надежде на свободу?
Нет. От такой пытки он ее избавит.
И Мэтью повернул прочь от тюрьмы, далеко не дойдя до ее двери.
Сейчас, у себя в комнате, Мэтью сел за стол с ящиком документов в руках. Открыв его, он аккуратно выложил на стол три чистых листа бумаги, перо и чернильницу.
Еще секунду он приводил в порядок мысли. Потом начал писать.
Дорогой Айзек! 
Вы уже знаете, что я вывел Рэйчел из тюрьмы. Я сожалею об огорчениях, которые доставил Вам этот мой поступок, но я не мог поступить иначе, поскольку знаю о ее невиновности и не могу представить доказательства. 
Мне теперь известно, что Рэйчел была пешкой в планах людей, желающих уничтожения Фаунт‑Рояла. Это было осуществлено с помощью техники манипуляции сознанием, которую называют «животным магнетизмом» и которая, насколько я понимаю, будет для Вас такой же загадкой, какой была для меня. Крысолов Фаунт‑Рояла был не тем, за кого он себя выдавал, а мастером подобных манипуляций. Он обладал способностью рисовать в воздухе картины и показывать их людям. Эти картины могли казаться истинной реальностью, если не считать отсутствия некоторых важных деталей, на которые я указывал в нашем разговоре. Увы, доказать это я не могу. Об истинной личности Линча я узнал от мистера Дэвида Смайта из театра «Красный Бык», а мистер Смайт знал так называемого Линча… 
Мэтью остановился. Все это звучало полным безумием! Что подумает магистрат, читая этот лепет?
Пиши дальше, подстегнул он себя. Пиши.
…по цирку в Англии, где они служили несколько лет назад. Я не хочу продолжать эти путаные речи и тревожить Вас; достаточно сказать, что я был уничтожен, когда мистер Смайт со всеми актерами покинул город, поскольку он был моей последней надеждой доказать невиновность Рэйчел. 
Я весьма беспокоюсь о безопасности мистера Бидвелла. Человек, который убил Линча, сделал это, чтобы не открылась его истинная личность. Это тот самый человек, который все время стоял за планами уничтожения Фаунт‑Рояла. Я думаю, что мне известна причина, но так как у меня нет доказательств, то это не важно. Так вот о безопасности мистера Бидвелла: если в ближайшее время Фаунт‑Роял не опустеет полностью, жизнь мистера Бидвелла окажется под угрозой. Чтобы спастись, ему, быть может, придется оставить свое творение. Мне горестно передавать такие мысли, но очень важно, чтобы мистер Уинстон оставался рядом с мистером Бидвеллом днем и ночью. Мистеру Уинстону я доверяю полностью. 
Пожалуйста, поверьте мне, сэр, когда я говорю Вам: я не сошел с ума и не попал под власть чар. Но я не могу и не буду смотреть на такое грубое поругание правосудия. Я отведу Рэйчел во Флориду, где она сможет объявить себя сбежавшей рабыней или пленницей англичан и тем самым получить убежище на испанской территории. 
Да, я слышу Ваш негодующий рев, сэр. Прошу Вас, успокойтесь и дайте мне объяснить. Я собираюсь вернуться. Когда – не знаю. Что со мной будет после возвращения, я также не знаю. Об этом будете судить Вы, и я предаю себя в Ваши руки. В то же время я буду надеяться, что удастся найти мистера Смайта и побудить его говорить, поскольку он разъяснит Вам все. И еще, сэр, очень важно вот что: обязательно попросите мистера Смайта объяснить, отчего его семья ушла из цирка. Вы тогда многое поймете. 
Как я уже сказал, я обязательно собираюсь вернуться. Я – английский подданный и не желаю отказываться от этого звания. 
Мэтью остановился. Следующие фразы надо было обдумать.
Сэр, на случай, если по прихоти судьбы или по воле Божией я не вернусь, я хочу здесь и сейчас поблагодарить Вас за то, что Вы были в моей жизни. Хочу поблагодарить Вас за Ваши уроки, Ваши труды и… 
Пиши дальше, сказал он себе.
…Вашу любовь. Быть может, Вы в тот день пришли в приют не для того, чтобы искать сына, но Вы нашли его. 
Или, точнее говоря, сэр, Вы его создали. Мне бы хотелось думать, что я был Вам таким же хорошим сыном, каким был бы Томас. Видите, сэр, Вы достигли огромных успехов в формировании человека, если позволено так громогласно говорить о себе самом. Вы дали мне то, что я считаю величайшим даром: чувство собственной ценности и понимание ценности других. 
И только потому, что я понимаю таковую ценность, я решил освободить Рэйчел из тюрьмы и избавить от несправедливой участи. Это решение принял я, и только я. Когда сегодня ночью я пойду в тюрьму за нею, она не будет знать о моих намерениях. 
Вы действительно никоим образом не могли знать, что Рэйчел невиновна. Вы уверенно следовали правилам и ограничениям закона, предписанным для дел такой природы. Поэтому Вы пришли к единственному возможному для Вас выводу и предприняли необходимые действия. Делая то, что сделал я сегодня ночью, я надел на себя собственный железный плащ и предпринял единственное действие, которое было мне доступно. 
Кажется, это все, что я должен был сказать. Закончу тем, что пожелаю Вам доброго здоровья, долгой жизни и неомраченного счастья, сэр. Я надеюсь снова увидеть Вас в будущем. И еще раз прошу: озаботьтесь безопасностью мистера Бидвелла. 
Остаюсь Вашим покорным слугой, 
Мэтью 
Он хотел надписать собственную фамилию, но вместо этого поставил последнюю точку.
Мэтью. 
Аккуратно сложив листы, он сунул их в конверт, взятый из стола в кабинете Бидвелла. На передней стороне конверта он надписал «Магистрату Вудворду», потом взял свечу и запечатал письмо несколькими каплями воска.
Сделано.

* * *

Наползал вечер – постепенно, как свойственно вечерам. В выцветающих лиловых сумерках с последним смелым алым мазком солнца на изнанке облаков западного горизонта Мэтью взял фонарь и вышел.
Хотя шел он медленно и небрежно, у него была иная цель, помимо разглядывания вида умирающего города на закате. За ужином он спросил у миссис Неттльз, где живет Ганнибал Грин, и был информирован об этом короткой и неодобрительной фразой. На улице Трудолюбия стоял небольшой выбеленный дом, очень близко к перекрестку и к источнику. К счастью, это было куда ближе лагеря Иерусалима, освещенного огнем, от которого доносились то громогласные, то визгливые ламентации, предназначенные для отпугивания демонов ночи. Справа от дома Грина виднелся ухоженный цветочный сад, указывая, что либо великан‑тюремщик имеет разнообразные интересы, либо что он благословен женой, обладающей – да, это так – умением обращаться с зеленью.
Ставни были приоткрыты всего на несколько дюймов. Изнутри пробивался желтый свет лампы. Мэтью обратил внимание, что ставни всех еще обитаемых домов закрыты – в такой теплый вечер исключительно для того, чтобы защититься от вторжения демонов, которых сейчас разгонял преподобный Иерусалим. Улицы были пустынны, если не считать нескольких бродячих собак да иногда – человека, быстро перебегавшего откуда‑то куда‑то. Мэтью также не мог не заметить тревожащее число фургонов, набитых мебелью, домашней утварью, корзинами и прочим, готовых отбыть на рассвете. Интересно, сколько сейчас семейств лежат на голом полу, коротая бессонную ночь до восхода?
Мэтью стоял посередине улицы Трудолюбия и глядел от дома Грина в сторону особняка Бидвелла, рассматривая окна, видные в этом ракурсе. Рассмотрев то, что хотел увидеть, он направился обратно.
Когда он пришел, Уинстон и Бидвелл сидели в гостиной. Первый читал цифры из гроссбуха, а второй сидел, обмякший, с посеревшим лицом, в кресле, закрыв глаза, и рядом с ним на полу стояла пустая бутылка. Мэтью подошел спросить, как Бидвелл себя чувствует, но Уинстон поднял руку, предупреждая вопрос, и Мэтью по выражению его лица понял, что хозяин Фаунт‑Рояла не будет рад проснуться под чужими взглядами. Мэтью вышел и тихо поднялся по лестнице.
У себя в комнате он обнаружил на комоде пакет, обернутый белой вощеной бумагой. Развернув его, он увидел каравай плотного черного хлеба, кусок вяленой говядины размером с кулак, дюжину ломтей солонины и четыре колбасы. Он также увидел, что на кровати у него лежат три свечи, пакет спичек, заткнутая пробкой бутылка с водой и – подумать только! – моток кетгутовой лески с небольшим свинцовым грузиком и уже привязанным крючком, острый конец которого был закрыт кусочком пробки. Миссис Неттльз сделала все, что в ее силах, а палку для удилища предстояло найти ему.
Позже вечером пришел доктор Шилдс дать магистрату третью дозу. Мэтью остался у себя, лежа на кровати и глядя в потолок. Где‑то через час раздался буйный голос пьяного Бидвелла, потом его шаги вверх по лестнице, и шаги человека – нет, двух, – помогавших ему подняться. Мэтью слышал, как произносится в качестве ругательства имя Рэйчел, а также имя Божие поминается всуе. Голос Бидвелла постепенно затихал и наконец смолк. Дом беспокойно засыпал накануне казни.
Мэтью ждал. Когда уже долго не было слышно никаких звуков и внутренние часы подсказали, что полночь миновала, Мэтью тяжело вздохнул, выдохнул и встал.
Ему было страшно, но он был готов.
Он зажег спичку, засветил фонарь и поставил его на комод, потом намылился и побрился. Про себя он отметил, что следующая такая возможность представится лишь через несколько недель. Он воспользовался ночным горшком, а потом вымыл руки, надел пару чистых чулок, песочного цвета бриджи и чистую белую рубашку. Разорвал другую пару чулок и засунул их в носки сапог. Всунул ноги в сапоги и туго натянул голенища на икры. В мешок, ставший тяжелым от еды и прочих предметов, он сунул кусок мыла и смену одежды. Письмо с объяснением он положил на видное место, на кровать. Потом закинул лямку мешка на плечо, взял фонарь и тихо открыл дверь.
Панический страх ударил в сердце. Еще можно передумать, мелькнула мысль. Сделать два шага назад, закрыть дверь и… забыть?
Нет.
Мэтью вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он зашел к магистрату и зажег фонарь с двумя свечами, который ранее сюда принес снизу. Открыв ставни, он поставил фонарь на подоконник.
Магистрат издал неразборчивый звук. Не стон – просто какая‑то фраза в приснившемся зале суда. Мэтью постоял возле кровати, глядя на лицо Вудворда и видя не магистрата, но того человека, который приехал в приют и вывел Мэтью в такую жизнь, какая ему и присниться не могла.
Он чуть не коснулся плеча Вудворда жестом нежности, но сдержался. Вудворд дышал хорошо, хотя несколько хрипло, слегка приоткрыв рот. Мэтью мысленно произнес быструю молитву, прося Бога защитить здоровье и счастье этого доброго человека, и больше медлить не было времени.
В кабинете Бидвелла опять скрипнула эта проклятая половица, и Мэтью чуть не выскочил из украденных сапог. Он снял карту с гвоздя, аккуратно вынул из рамы, сложил и сунул в мешок.
Внизу – после мучительно медленного спуска, стараясь избежать предательских тресков и скрипов, от которых Бидвелл мог бы, шатаясь, вывалиться в коридор, – Мэтью остановился в гостиной и посветил фонарем на каминные часы. Было почти без четверти час.
Он вышел из особняка, закрыл дверь и, не оборачиваясь, зашагал под звездным полем. Фонарь он держал сбоку и низко, закрывая его своим телом, чтобы дозорный у ворот – если в городе остался человек, настолько храбрый или безрассудный, что готов сидеть на башне всю ночь, – не заметил движущийся огонь и не поднял тревогу.
На перекрестке он свернул на улицу Истины и направился прямо к дому Ховартов. Дом пришел в запустение без людей и был еще страшнее от того, что поблизости был найден зверски убитый его хозяин. Открывая дверь и переступая порог при свете фонаря, Мэтью не мог не подумать о возможном призраке с разорванным горлом, который бродит внутри в вечных поисках Рэйчел.
Призраков не обнаружилось, зато крыс было в избытке. Мэтью был встречен блеском красных глазок и острых зубов под подрагивающими усами: он точно не был желанным гостем. Крысы метнулись по норам, и хотя увидел Мэтью только штук пять‑шесть, казалось, что целая армия их оккупировала стены. Поискав, Мэтью нашел половицу, которую поднимали, чтобы обнаружить спрятанных кукол, а потом вышел в другую комнату, где стояла кровать. Одеяло и простыни, скомканные, так и валялись, частично свалившись на пол, с того мартовского утра, когда увели Рэйчел.
Мэтью нашел пару сундуков – в одном были вещи Дэниела, в другом – Рэйчел. Он выбрал для нее два платья, оба с длинным подолом и рукавами – как ради моды, так и ради удобства. Одно было кремовое, легкое, которое, как решил Мэтью, подойдет для передвижения в теплую погоду. А другое – потемнее и поплотнее, из синей набивной ткани, которое показалось ему универсальным. На дне чемодана обнаружились две пары простых башмаков. Мэтью сунул одну пару себе в мешок, одежду перекинул через руку и с радостью оставил этот печальный разбитый дом его нынешним обитателям.
Следующим местом его назначения была тюрьма. Но внутрь он пока входить не стал. Осталось еще одно, главное препятствие, и оно носило имя Ганнибал Грин. Капельки пота выступили у Мэтью на щеках и на лбу, а внутренности превратились в студень при мысли обо всех возможных неудачах.
Одежду и мешок с лямкой он оставил в высокой траве возле тюрьмы. Если все пойдет так, как он надеется, то он не будет отсутствовать настолько долго, чтобы крысы нашли и обследовали пакет с едой.
Потом Мэтью настроился на предстоящую ему работу и зашагал к дому Грина.
Шагая на запад по улице Истины, он оглядывался по сторонам, просто на всякий случай – и вдруг остановился как вкопанный, и сердце сделало бешеный скачок. Мэтью вперился назад, в темноту, в сторону тюрьмы.
Свет. Его уже не было, но Мэтью видел очень короткую вспышку на правой стороне улицы, в семидесяти или восьмидесяти футах.
Он остановился в ожидании, сердце стучало так, что Мэтью испугался, как бы Бидвелл не проснулся от стука и не решил, что в город входит корпус ночных барабанщиков.
Но если этот свет и показался, то уже погас. Или скрылся, когда тот, кто его нес, нырнул под защиту изгороди или стены, мрачно подумал Мэтью.
И пришла еще одна мысль, на этот раз имеющая мрачные последствия: а если это кто‑то из жителей увидел его фонарь и вышел за ним проследить? Он подумал, что его можно было принять либо за воплощение самого Сатаны, либо за мелкого демона, рыщущего в глухую ночь по Фаунт‑Роялу в поисках новой жертвы. Один пистолетный выстрел способен положить конец его планам и, быть может, жизни, и даже один крик может иметь те же последствия.
Мэтью ждал. Очень хотелось погасить лампу, но это значило бы воистину признать, что он занят нечестивым делом. Мэтью вгляделся. Больше света не было, если он вообще был.
Время шло. Надо продолжать, что начал. Мэтью пошел дальше, то и дело оглядываясь, но признаков слежки не замечал. Вскоре он оказался перед домом Грина.
Вот и настал момент истины. Если в ближайшие секунды Мэтью постигнет неудача, все будет кончено.
Он проглотил ком застывшего в груди страха и подошел к двери. Потом, пока не утратил решимости, сжал кулак и постучал.

Глава 14

– Кто… кто там?
Мэтью оторопел. В голосе Грина звучал самый настоящий испуг. Такова была двойная сила убийства и страха – люди стали бояться даже в своих домах.
– Это Мэтью Корбетт, сэр, – ответил он, ободренный ужасом в голосе Грина. – У меня к вам дело.
– Корбетт? Господи, парень! Да ты знаешь, который сейчас час?
– Да, сэр, знаю. – Тут начиналась необходимая ложь. – Меня послал магистрат Вудворд.
Поразительно, как гладко слетает ложь с отчаявшегося языка!
Что‑то произнес в доме женский голос, неразборчиво, и Грин ответил:
– Это клерк магистрата! Надо открыть!
Слетела щеколда, дверь приоткрылась. Грин выглянул: рыжая грива спутана, борода – как воронье гнездо. Убедившись, что перед дверью стоит всего лишь Мэтью, а не демон восьми футов ростом, он открыл пошире.
– Чего там надо, парень?
Мэтью увидел крупную, но не уродливую женщину, стоявшую в дверях позади Грина. В одной руке она держала фонарь, а на другой – рыжего и большеглазого ребенка лет двух или трех.
– Магистрат желает, чтобы к нему привели мадам Ховарт.
– Как? Сейчас?
– Да, сейчас. – Мэтью огляделся. В соседних с Грином домах свет не зажегся: свидетельство либо страха, либо того, что там не осталось людей.
– Ее же через три‑четыре часа поведут на костер!
– Вот почему он желает видеть ее сейчас, чтобы дать ей последнюю возможность раскаяться. Так требует закон. – Еще одна легко произнесенная ложь. – Он ее ждет.
Мэтью показал в сторону особняка Бидвелла. Грин нахмурился, но наживку проглотил. Он вышел из дверей в длинной серой рубахе. Посмотрел в сторону особняка и в окне наверху увидел свет.
– Он бы предпочел сам прийти в тюрьму, но слишком болен, – пояснил Мэтью. – Поэтому мне придется пройти с вами в тюрьму, забрать осужденную, а потом мы с вами отведем ее к магистрату.
Грин был весьма не в восторге, но так как он был тюремщиком, а это – официальное дело, отказаться он не мог.
– Ладно, – сказал он. – Погоди минутку, я оденусь.
– Если можно, у меня к вам вопрос, – сказал Мэтью раньше, чем Грин скрылся за дверью. – Не скажете, сегодня есть люди на дозорных башнях?
Грин фыркнул:
– А ты бы стал там сидеть один, когда на тебя того и гляди что‑нибудь сверху рухнет и устроит, как с беднягой Линчем? Каждый житель Фаунт‑Рояла – мужчина, женщина или ребенок – из тех, что еще остались, – сегодня сидит у себя в доме за запертыми дверьми и ставнями!
– Вот я о том же, – сказал Мэтью. – Нехорошо получается, что вам приходится оставлять жену и ребенка одних. В смысле, без защиты. Но дело официальное, ничего не попишешь.
Грин был ошарашен этой мыслью, но буркнул:
– Вот именно. Так что нечего тут зря пережевывать.
– Ну… вообще‑то у меня есть предложение, – проговорил Мэтью. – Времена сейчас очень опасные, я сам знаю. Поэтому можете просто дать мне ключ, и я отведу мадам Ховарт к магистрату. До казни ее вряд ли придется уводить обратно в камеру. Конечно, я не решусь к ней подойти без пистолета или шпаги. У вас они есть?
Грин уставился на Мэтью.
– А ну‑ка постой, – сказал он. – Слыхал я толки, что ты неровно дышишь к ведьме.
– Да? Ну… в общем, так это было. Было. Она меня ослепила, и я не видел ее истинной сути, пока сидел за решеткой. Но с тех пор я – с помощью магистрата – понял глубины ее коварства.
– Еще говорят некоторые, что ты сам обращен в демона, – сказал Грин. – Лукреция Воган такое говорила на воскресной службе в лагере преподобного.
– Правда?
«Чертова баба!»
– Ага, и говорила, что ты можешь быть с ведьмой заодно. А преподобный Иерусалим сказал, что ты возжелал ее плоти.
Очень трудно было Мэтью сохранять внешнее спокойствие, когда внутри все бушевало.
– Мистер Грин, – проговорил он, – это я прочел ведьме приговор о казни. Будь я на самом деле демоном, я бы просто заворожил магистрата и не дал бы ему признать ее виновной. У меня для этого были все возможности.
– А преподобный говорил, что это ты мог напустить болезнь на Вудворда, чтобы он помер, не успев вынести приговор.
– Я был главным предметом тирад преподобного? Если так, надо мне у него хотя бы долю попросить в тех монетах, что он нажил на моем имени!
– Главным предметом был Дьявол, – ответил Грин. – И как нам выбраться из этого города, сохранив на себе шкуры.
– Когда преподобный сделает свою работу, шкуры на вас останутся, но кошельков не будет. – Мэтью уклонялся от главной своей задачи, а это нехорошо. – Но, пожалуйста… давайте выполним просьбу магистрата. Как я уже сказал, вы можете дать мне ключ, а я…
– Нет, – прервал его Грин. – Уж как мне ни неохота сейчас покидать дом, заключенная на моей ответственности, и ни одна рука не откроет ее замок, кроме моей. Потом я отведу вас обоих к магистрату.
– Но, мистер Грин… я думаю, что в свете причин для вас остаться и… – Мэтью говорил в пустоту, потому что великан‑тюремщик уже скрылся в своем доме.
План, так тщательно продуманный, начал расползаться. Очевидно, Грин сомневается в намерениях Мэтью. Кроме того, рыжебородый монолит верен долгу настолько, что готов оставить жену и ребенка в вечер сатанинской охоты. Мэтью мог бы похвалить этого человека, если бы не честил его сейчас на все лады.
Через несколько минут Грин появился снова, в той же ночной рубахе поверх бриджей и сапог. На шее у него висел кожаный шнурок с двумя ключами. В левой руке он держал фонарь, а правая лапища, к большой тревоге Мэтью, тащила палаш, которым быка можно было бы обезглавить.
– Не забудь, – сказал Грин жене, – держи дверь на запоре! И если кто‑нибудь попытается влезть, ори так, чтобы легкие лопнули! – Он закрыл дверь, накинул щеколду и повернулся к Мэтью. – Ладно, пошли! Ты впереди!
Настало время, подумал Мэтью, прибегнуть к запасному плану.
Единственная проблема состояла в том, что запасного плана у него не было.
Мэтью провел Грина к тюрьме. Он не оборачивался, но, судя по тому, как шевелились волосы у него на загривке, Грин держал палаш острием ему в шею. На улице Гармонии залаяла собака, другая ответила ей с Трудолюбия, и эта мелодия тоже вряд ли успокоила нервы тюремщика.
– А почему мне об этом не сказали? – спросил Грин, уже подходя к тюрьме. – Если это необходимое требование закона. Что, нельзя было сделать это днем?
– Закон гласит, что осужденному по делу о колдовстве должна быть предоставлена возможность покаяния не более чем за шесть и не менее чем за два часа до казни. Это называется закон о… гм… конфессиато. – Если Иерусалиму сошел с рук обряд санктимонии, то почему бы Мэтью не воспользоваться той же стратегией? – Обычно магистрат приходит в камеру осужденного вместе со священником, но в данном случае это невозможно.
– Да, теперь понятно, – согласился Грин. – Но все равно – почему меня не предупредили?
– Вас должен был предупредить мистер Бидвелл. Он этого не сделал?
– Нет. Он болен.
– Ну вот, видите сами. – Мэтью пожал плечами.
Они вошли в тюрьму – Мэтью по‑прежнему впереди. Рэйчел обратилась к огням, а не к людям, которые их несли, и голос ее был усталый и обреченный:
– Уже пора?
– Почти, мадам, – сурово ответил Мэтью. – Магистрат желает видеть вас, чтобы предоставить вам возможность покаяться.
– Покаяться? – Она встала. – Мэтью, что это значит?
– Я предлагаю вам молчать, ведьма, ради вашего же блага. Мистер Грин, откройте камеру.
Он отступил в сторону, лихорадочно думая, что же делать дальше, когда ключ повернется.
– А ну‑ка встань там, от меня подальше, – потребовал Грин, и Мэтью подчинился.
Рэйчел подошла к решетке, с грязными волосами и лицом, и пронзила Мэтью янтарными глазами.
– Я вам задала вопрос. Что все это значит?
– Речь идет о вашей жизни после того, как вы отсюда выйдете, ведьма. О послежизни в далеком отсюда царстве. А теперь будьте добры придержать язык.
Грин вложил ключ в замок, повернул и открыл дверь камеры.
– Порядок. Выходите. – Рэйчел стояла, держась за прутья решетки. – Так велит закон конфессиато! Идите, магистрат ждет!
Мысли Мэтью метались как бешеные. Перед ним были два ведра в камере Рэйчел – одно для воды, другое для телесных отправлений. Немного, но ничего другого ему придумать не удалось.
– Видит Бог! – сказал он. – Кажется, ведьма хочет нам бросить вызов, мистер Грин! Она, похоже, отказывается выходить! – Он ткнул в нее пальцем, показывая в дальний угол камеры. – Ведьма, вы выйдете сами или нам вас вытащить?
– Я не…
– Видит Бог, мистер Грин! Она оскорбляет магистрата даже в этот последний час! Вы выйдете или будете создавать затруднения? 
Последние слова он подчеркнул и увидел, что Рэйчел, все еще недоумевая, все же поняла, чего он от нее хочет. Она отступила от решетки и остановилась, лишь упершись спиной в стену.
– Мэтью? – спросила она. – Что это за игра?
– Игра, о которой вы пожалеете, мадам! И не думайте, что ваше фамильярное обращение ко мне помешает мистеру Грину войти и вытащить вас оттуда! Мистер Грин, действуйте!
Грин не шевельнулся, опираясь на меч.
– Я не пойду туда, рискуя, что мне глаза выцарапают или еще чего похуже. Это вам она так нужна, так и тащи ее сам.
Мэтью почувствовал, как обвисают его паруса. Получался фарс, будто написанный в горячке мертвецки пьяным драматургом.
– Хорошо, сэр. – Он стиснул зубы и протянул руки. – Ваш палаш, попрошу.
Грин сощурился.
– Я войду и ее вытащу, – напирал Мэтью, – но неужто вы думаете, что я войду в логово тигра без оружия? Где ваше христианское милосердие?
Грин ничего не сказал и не сдвинулся с места.
– Мэтью! – позвала Рэйчел. – Что это…
– Молчать, ведьма! – огрызнулся Мэтью, не сводя глаз с гиганта.
– Ну уж нет! – Губы Грина мимолетно скривились в полуулыбке. – Нет, сэр. Я оружие не отдам. Не такой я полный дурак, чтобы его из рук выпустить.
– Ну хорошо: кто‑то должен туда войти и ее вытащить! И по всему выходит, что это должен быть человек с оружием! – Мэтью превратился просто в озеро пота. Но Грин все еще колебался. Тогда Мэтью с раздраженным видом сказал: – Так что, мне пойти к магистрату и сказать, что казнь откладывается из‑за невозможности выполнить закон конфессиато?
– Да ей плевать на раскаяние! – сказал Грин. – И магистрат ее не заставит!
– Смысл закона не в этом. Он гласит… – думай, думай! – …вот что: «осужденному должна быть предоставлена возможность в присутствии магистрата покаяться, независимо от того, желает он того или нет». Давайте дело делать, мы время теряем.
– Чертовски дурацкий закон, – буркнул Грин. – Какие‑то умники сочинили. – Он наставил меч на Рэйчел. – Ладно, ведьма! Если не хочешь по‑хорошему, пойдешь с колючкой в заднице!
Блестя вспотевшим лицом, он вошел в камеру.
– Смотрите, как она пятится! – Мэтью быстро поставил фонарь на пол и вошел вслед за Грином. – Смотрите, как хватается за стены! Упорствует, дьяволица!
– Выходи! – Грин остановился, показывая мечом. – Вылезай, будь ты проклята!
– Не дайте ей себя одурачить! – настаивал Мэтью. Он посмотрел на ведра и сделал выбор в пользу наполовину полного водой. – Действуйте!
– А ты меня не понукай, сопляк! – огрызнулся Грин.
Рэйчел пятилась от него вдоль стены к решетке камеры, которую занимал Мэтью во время своего заключения. Грин шел за ней, но осторожно, держа фонарь в левой руке, а меч в правой.
Мэтью поднял ведро с водой. «О Боже! – подумал он. – Теперь или никогда!»
– Я хочу обойтись без крови, – предупредил Грин, приближаясь к Рэйчел, – но если надо будет…
– Смотрите, мистер Грин! – вдруг крикнул Мэтью. Огромный тюремщик резко повернулся. Мэтью уже был в движении. Сделав два шага, он плеснул водой Грину прямо в лицо.
Вода залила его, на миг ослепив, но Мэтью и нужен был только миг слепоты. Вслед за водой последовало ведро, с размаху опустившееся на голову Грина. Бум! – раздался звук дерева по черепу, и победил череп. Крепкое ведро разлетелось на щепки, оставив у Мэтью в руках кусок веревки, служивший ручкой этого ведра.
Грин пошатнулся, мимо Рэйчел, которая шарахнулась в сторону. Он уронил фонарь и налетел на прутья решетки с такой силой, что воздух с шумом вышибло из легких. Глаза закатились, меч выпал из руки. Потом Грин рухнул на колени, и пол задрожал от удара.
– Вы… вы с ума сошли?
Это все, что смогла сказать Рэйчел.
– Я вас отсюда вывожу, – ответил Мэтью.
Он наклонился, подобрал палаш – тяжелый, зараза! – и вытолкнул его через решетку в соседнюю камеру.
– Меня… выводите? Что это вы…
– Я не дам вас сжечь, – сказал он, оборачиваясь к ней. – У меня для вас одежда, есть припасы. Я вас отведу во Флориду.
– Во… Флориду… – Она шагнула назад, и Мэтью подумал, что сейчас она рухнет, как Грин. – Вы… вы точно сошли с ума!
– Испанцы предоставят вам убежище, если выдадите себя за рабыню или пленницу англичан. А сейчас нам вряд ли стоит тратить время на дебаты, потому что я уже перешел ту грань, за которой нет возврата.
– Но… но почему вы…
Ее прервал стон приходящего в себя тюремщика, все еще стоящего на коленях. Мэтью с тревогой посмотрел на Грина и увидел, что у него дрожат веки. Потом вдруг широко раскрылись налитые кровью глаза. Они взглянули на Мэтью, на Рэйчел и снова на Мэтью – и пасть Грина раскрылась для вопля, который разбудил бы не только Фаунт‑Роял, но и весь Чарльз‑Таун.
В мгновение ока Мэтью схватил две пригоршни соломы и забил Грину в рот раньше, чем вопль нашел дорогу наружу. Разве что какой‑то слог успел вылететь, опередив сотому. Грин стал кашлять и задыхаться, а Мэтью добавил к своим действиям удар по лицу, который, кажется, не причинил вреда никому, кроме рук Мэтью. Грин, все еще не оклемавшись, схватил Мэтью за рубашку и за левое предплечье и, оторвав от пола, поднял, как одну из тех демонических кукол, и швырнул в стену.
Теперь пришла очередь Мэтью терять дыхание, налетев на бревна. Он соскользнул на пол с почти вдавленными внутрь ребрами и сквозь дымку боли в глазах увидел, что Грин тянется сквозь решетку за рукоятью меча, и солома летает вокруг его лица, пока он старается ее выплюнуть. Пальцы Грина сомкнулись на рукояти, и он стал подтягивать меч к себе.
Мэтью посмотрел на Рэйчел, слишком ошеломленную поворотом событий, чтобы реагировать. Потом увидел за нею деревянную скамью и заставил себя встать.
Грин уже почти вытащил меч. Огромная лапа, схватившая рукоять, застряла между прутьями. Великан дернул ее на себя, обдирая кожу, и вдруг снова оказался вооруженным.
Мэтью схватил скамью и ударил Грина по голове и плечам изо всей силы. Скамья развалилась при ударе, как было с ведром. Грин вздрогнул и замычал все еще забитым ртом, и снова меч выпал из судорожно дергающихся пальцев.
Мэтью потянулся к этому проклятому клинку, чтобы снова его выкинуть, и руки Грина – правая почернела и распухла от борьбы с прутьями – схватили Мэтью за горло.
На пятнисто‑багровом лице Грина глаза лезли из орбит от ужаса и ярости, струйка крови бежала с макушки по бровям и застрявшей в зубах соломе. Он встал во весь рост, подняв Мэтью за горло, и стал его душить столь же неумолимо и верно, как виселица. Мэтью дрыгал ногами, упирался обеими руками в бородатый подбородок Грина, но великан не разжимал хватку.
Рэйчел поняла, что должна действовать, или Мэтью умрет. Она видела меч, но не желала убивать ради спасения. Вместо этого она бросилась на спину Грина как дикая кошка, колотя и царапая ему лицо. Он оглянулся, небрежным жестом смахнул ее с себя и вернулся к своим целеустремленным действиям, а Мэтью только бесполезно бился у него в руках.
Зрение стало заволакивать дрожащим красным туманом. Он замахнулся правым кулаком, решая, куда ударить, чтобы было как можно больнее. Вряд ли это имело значение. Грин только мельком глянул на угрожающий кулак и презрительно усмехнулся соломенным ртом, а руки его сжались еще сильнее.
Удар обрушился с таким звуком, будто топор влетел в дерево. Голова Грина опрокинулась назад, рот открылся, оттуда вылетел зуб, а за ним – выплеск крови.
Тут же хватка великана ослабла. Мэтью рухнул на пол. Он схватился руками за горло, тяжело дыша.
Грин как‑то странно повернулся, будто танцевал рил с невидимым партнером. Кашлянул раз, другой, солома полетела изо рта фонтаном. Глаза превратились в налитые красным белки, он рухнул, как вол под молотом, и растянулся на полу.
Адский был удар.
Однако нанесен он был раньше, чем удар самого Мэтью. Миссис Неттльз плюнула на костяшки пальцев и повертела кистью.
– Ну и ну! – сказала она. – В жизни не приходилось стучать по такой твердой башке!
– Вы? – хрипло выдавил из себя Мэтью.
– Я, – ответила она. – Услышала, как вы там ходите по кабинету мистера Бидвелла. И решила потащиться приглядеть, чтобы все было в порядке. Вы чуть мой фонарь не заметили, да я его припрятала. – Она поглядела на Рэйчел, потом неодобрительным взглядом окинула помещение. – Господи, что за помойная яма!
Рэйчел была так поражена всем, что произошло, когда она готовила себя к последнему утру, что не могла избавиться от чувства, будто все это ей снится, хотя она с вечера не спала.
– Пошли. – Миссис Неттльз нагнулась, схватила Мэтью за руку и подняла на ноги. – Вам бы побыстрее свалить отсюда. А я постараюсь, чтобы мистер Грин помолчал.
– Но вы же не будете причинять ему вред? В смысле… помимо того, что уже сделано?
– Нет, я просто его раздену догола и свяжу ему руки и ноги. И рот заткну. Из этой ночной рубахи получатся неплохие веревки. А он и знать не будет, что я вообще здесь была. Ну, уматывайте отсюда, вы оба!
Рэйчел покачала головой, все еще не в силах поверить.
– Я думала… что сегодня мне предстоит сгореть.
– Еще сгорите, и этот молодой человек тоже, если не поторопитесь.
Миссис Неттльз уже стаскивала рубаху с бесчувственного тела Грина.
– Действительно, надо спешить. – Все еще растирая горло, Мэтью взял Рэйчел за руку и повел к порогу. – У меня там за дверью одежда и обувь для вас.
– Вы‑то зачем это делаете? – спросила Рэйчел у миссис Неттльз. – Вы же слуга Бидвелла!
– Не, девонька, – был ответ. – Я работаю у мистера Бидвелла, а слуга я только самой себе. А это я делаю, потому что никогда не считала тебя виновной, что бы ни говорили. И еще… исправляю старую кривду. Ну, брысь отсюда!
Мэтью поднял фонарь.
– Спасибо, миссис Неттльз! – сказал он. – Вы мне жизнь спасли!
– Нет, сэр. – Она продолжала методично раздевать Грина, не глядя на Мэтью. – Я приговорила вас обоих… к тому, что вас там ждет.
На улице Рэйчел пошатнулась и раскинула руки, будто обнимая ночь и звезды. По лицу ее текли слезы. Мэтью снова схватил ее за руку и поспешил туда, где оставил мешок, одежду и обувь.
– Переодеться сможете когда мы выберемся, – сказал он, закидывая лямку на плечо. – Не понесете вот это? – Он протянул ей одежду. – Я подумал, что легкое платье будет хорошо для дороги.
Она тихо вскрикнула, принимая платья, и погладила кремовое так, будто это было возвращенное сокровище. Как и было на самом деле.
– Мэтью… ты принес мое свадебное платье!
Если бы на это было время, он мог бы засмеяться или заплакать, но не знал, что лучше.
– Башмаки, – сказал он, подавая их ей. – Наденьте, нам придется идти по неровной дороге.
Они двинулись в путь. Мэтью вел ее мимо дома Бидвелла и невольничьих хижин. Он подумал было пойти через главные ворота, поскольку дозорного не было, но запорное бревно слишком тяжело для одного человека, тем более такого, которому только что чуть не переломали ребра и чуть не задушили.
Он поднял глаза на фонарь в окне у Айзека, и ему захотелось, чтобы этот человек понял, чем он был для Мэтью. Увы, записка – плохое прощание, но другое было недоступно.
Через невольничий квартал Мэтью и Рэйчел пробирались темными скользящими тенями. Может быть, дверь Джона Гуда приотворилась на несколько дюймов, а может, и нет.
Впереди ждала свобода, но сначала надо было пройти болото.

Глава 15

Эта земля была и Богом, и Дьяволом.
Такая мысль возникла у Мэтью в третий час светлого времени, когда они с Рэйчел остановились у ручейка наполнить бутылку для воды. Рэйчел опустила подол свадебного платья в воду и приложила к лицу влажную ткань – белую в день свадьбы, но потемневшую в сыром воздухе Каролины до теперешнего кремового цвета. Потом зачерпнула пригоршню воды, журчащей на плоских камнях и тихо уходящей в траву и камыши, и убрала мокрой рукой густые эбеновые волосы со лба. Мэтью посмотрел на нее, наполняя бутылку, и вспомнил мерзкую идею Лукреции Воган насчет волос Рэйчел.
Рэйчел сняла башмаки и опустила натруженные ноги в согретую солнцем воду.
– А‑ах, – выдохнула она, закрыв глаза. – А‑ах, как хорошо!
– Нам нельзя слишком долго здесь мешкать.
Мэтью уже смотрел назад, в лес, откуда они пришли. Лицо его было в красных полосах от неудачного соприкосновения с терновником до восхода солнца, на рубашке темнели мокрые пятна пота. Здесь точно была страна не для конного, а потому Соломон Стайлз и кто еще там может с ним быть тоже пойдут пешком. Дорога трудная, как бы ни был опытен кожаный чулок. И все же не стоило недооценивать следопытское умение Стайлза, если Бидвелл действительно пошлет его в погоню.
– Я устала. – Рэйчел склонила голову. – Страшно устала. Вот так бы свалилась в траву и спала.
– Я бы тоже. Вот почему нам надо продолжать идти.
Она открыла глаза, посмотрела на него, и на лице у нее играли солнечные блики и тени листьев.
– Вы знаете, что вы пожертвовали всем?
Мэтью не ответил. Она уже задавала этот вопрос, на лиловом рассвете, но он не ответил и тогда.
– Вы это сделали, – сказала она. – Зачем? Ради меня?
– Ради правды.
Он вытащил бутылку из ручья и заткнул ее пробкой.
– Она вам так дорога?
– Да. – Он сунул бутылку в заплечный мешок и сел на жесткую траву, потому что – хотя дух требовал – усталые ноги еще не были готовы двигаться. – Я думаю, что знаю, кто убил преподобного Гроува и вашего мужа. Тот же человек ответственен и за убийство крысолова.
– Линча убили?
– Да, но не переживайте из‑за него. Он был такой же негодяй, как и его убийца. Почти. Но я думаю, что знаю мотив и знаю, как эти так называемые свидетели были настроены против вас. Они действительно думали, будто видели вас… гм… в нечестивых отношениях, так что они не лгали. – Он зачерпнул воды из ручья и смочил лицо. – Или по крайней мере не осознавали, что лгут.
– Вы знаете, кто убил Дэниела? – В глазах ее мелькнула тень гнева. – Кто это?
– Если я назову имя, вашей реакцией будет неверие. Потом, когда я объясню свои рассуждения, – гнев. Вооруженная новым знанием, вы захотите вернуться в Фаунт‑Роял и представить убийцу правосудию… но это, боюсь, невозможно.
– Почему? Если вы в самом деле знаете имя?
– Потому что эта хитрая лиса стерла все следы, – ответил Мэтью. – Убила их, фигурально говоря. Доказательств нет никаких. Так что если я назову вам имя, вы всю жизнь будете страдать, что ничего нельзя сделать – как и я. – Он покачал головой. – Пусть уж только один из нас выпьет эту отравленную чашу.
Она подумала минутку, глядя на текущую воду, и потом сказала:
– Да. Я бы захотела вернуться назад.
– Лучше вам забыть Фаунт‑Роял. Тем более что все равно безумие Бидвелла доигрывает последнюю сдачу.
Он собрался и, вспомнив, что собирается до заката оставить за спиной еще не менее десяти миль, заставил себя подняться. Минуту он изучал карту и ориентировался по компасу, а Рэйчел тем временем надевала башмаки. Потом она тоже встала, морщась из‑за затекших ног.
Она оглядела море зеленых деревьев, потом лазурное небо. Просидев столько времени под замком, она все еще была оглушена пахнущим сосной воздухом свободы.
– Я ощущаю себя такой… незначительной, – сказала она. – Вряд ли достойной такой жертвы, как жизнь молодого человека.
– Если от молодого человека что‑нибудь будет зависеть, – ответил он, – это не будет жертвой. Вы готовы?
– Да.
Они снова тронулись в путь, перейдя ручей и направляясь в чащу леса. Мэтью, пусть и не Кожаный Чулок, но справлялся неплохо. Даже очень хорошо, подумалось ему. Он подвесил замшевые ножны с ножом на пояс в лучших традициях индейцев и скаутов, чтобы рукоять была под рукой.
Индейцев они и следа не видели. Из диких зверей, если не считать чирикающих птиц на деревьях, попадались только белки в изобилии да черная змея, свернувшаяся на нагретом солнцем камне. Пока что самой трудной частью пути оказались две мили по болоту после выхода из Фаунт‑Рояла.
Эта земля – и Бог, и Дьявол, продолжал думать Мэтью, потому что она такая красивая и пугающе просторная под солнцем – но ночью, он знал, демоны неведомого приползут на огонь костра, и шорохи ужаса зашелестят за пределами круга света. Он никогда не был в местах, где вообще нет троп, а только огромные дубы, вязы да большие сосны с шишками размером с пушечное ядро, ковер опавших листьев и сосновых иголок кое‑где по щиколотку, и ощущение, что уцелеть или погибнуть здесь – чистый каприз Судьбы. Благодарение Богу за карту и компас, иначе бы он уже утратил чувство направления.
Местность стала подниматься – полого, но довольно неровно. В конце подъема, наверху, с выхода красных скал открывался вид на девственную чащу, расстилавшуюся сколько хватал глаз. Бог говорил с Мэтью и рассказывал ему о будущей стране, такой великой, что даже вообразить трудно; в другое ухо говорил Дьявол о том, что эти огромные, страшные пространства будут усеяны костями грядущих поколений.
Они пошли на спуск, Рэйчел в нескольких шагах позади Мэтью, а он прокладывал путь в доходящей до пояса траве. Свадебное платье шуршало, мелкие колючие репьи язвили ей ноги и цеплялись к подолу.
Солнце продолжало свой подъем, день становился теплее. Мэтью и Рэйчел шли через лес гигантских первобытных деревьев, где на секунду появлялось горячее солнце, пробиваясь сквозь ветви в семидесяти футах над головой, а в следующую секунду в темно‑зеленой тени становилось прохладно, как в пещере. Здесь они увидели первых крупных зверей: четырех пасущихся оленух и большого настороженного оленя с пятифутовым размахом рогов. Оленухи подняли головы посмотреть на людей, олень фыркнул и встал между своими самками и незваными пришельцами, а потом все пять животных вдруг повернулись и скрылись за зеленым занавесом.
Прошло немного времени, и Рэйчел с Мэтью снова остановились на границе света и тени.
– Что это такое? – спросила Рэйчел напряженным голосом.
Мэтью подошел к ближайшему дубу. Это был Голиаф среди деревьев, футов сто в высоту и тридцать в обхвате, но он никак не был самым большим в этом древнем лесу. Мхи и лишайники свисали с коры. А в ней были вырезаны пиктограммы в виде человечков, спиральных символов и каких‑то острых предметов, которые могли означать наконечники стрел. Мэтью увидел, что это не единственный украшенный ствол – резьба была еще на дюжине, и там тоже были фигуры людей, оленей, чего‑то вроде солнца или луны и волнистые линии, вероятно, означающие ветер или воду, и еще всякие разнообразные символы.
– Это индейские знаки, – сказала Рэйчел, отвечая сама себе, а Мэтью провел пальцами по расположенному на высоте человеческого роста рисунку, который означал либо огромного роста человека, либо медведя. – Наверное, мы на их территории.
– Да, наверное.
Впереди, в темнеющем лесу, за линией украшенных деревьев виднелись еще изрезанные стволы, а за ними дальше шли дубы без резьбы. Мэтью снова сверился с картой и компасом.
– Наверное, надо сменить направление, – предложила Рэйчел.
– Не думаю, чтобы этого было достаточно. Согласно компасу, мы двигаемся туда, куда нужно. И еще я думаю, что трудно будет отличить индейскую территорию от неиндейской. – Он тревожно огляделся. Ветер шевелил листву над головой, вызывая игру света и теней. – Чем скорее мы это место минуем, тем лучше, – сказал Мэтью и зашагал дальше.
Через час трудного пути, встретив еще тридцать пасущихся оленей, они вышли из зеленого леса на широкую поляну и были встречены потрясающим зрелищем. Невдалеке паслось в траве стадо диких индеек размером с овцу каждая, и вторжение людей бросило их в неуклюжий полет. Ветер от их крыльев пригнул на поляне траву, а шум был как от налетающего урагана.
– Ой! – вскрикнула Рэйчел. – Посмотри туда!
Она показала пальцем, и Мэтью, проследив за ее рукой, увидел небольшое озерцо, где отражалось синее небо и золотое солнце.
– Я хочу здесь отдохнуть, – сказала Рэйчел, глядя измученным взглядом. – Хочу искупаться и смыть с себя тюремный запах.
– Надо идти дальше.
– А не можем ли мы встать здесь лагерем на ночь?
– Могли бы, – сказал Мэтью, оценивая высоту солнца, – но впереди еще масса светлого времени. Я не собирался вставать лагерем до темноты.
– Прости, но мне необходимо отдохнуть, – настаивала она. – Я едва ноги чувствую. И помыться мне тоже необходимо.
Мэтью почесал затылок. Он тоже был вымотан до последней степени.
– Ладно. Можем, я думаю, часок здесь отдохнуть. – Он скинул с плеча лямку мешка и, достав кусок мыла, протянул его изумленной Рэйчел. – Пусть никто не скажет, что я не принес в глушь цивилизацию.
Их отношения казались ближе, чем в браке, и Мэтью счел бы полной чушью уходить в лес и дать Рэйчел уединение. Да и она этого не ожидала. Мэтью лег на спину и стал смотреть на небо, а она сняла башмаки и вылинявшее свадебное платье. Потом, обнаженная, вошла в воду по колено. Стоя спиной к берегу, она намылила интимные места, потом живот и груди. Мэтью случайно глянул… потом второй раз… и третий, уже не случайно… на смуглое тело, отощавшее на тюремной похлебке. У нее все ребра можно было пересчитать. И хотя тело ее было неоспоримо женственным, была в нем жесткая целеустремленность, отчетливая воля к жизни. Она вошла в воду глубже, на тугой коже выступили пупырышки, хотя солнце и пригревало. Рэйчел наклонилась и намочила волосы, потом стала их мылить, втирая пену.
Мэтью сел и подтянул колени к груди. Исцарапанное терновником лицо залилось краской: ему представились его собственные руки, блуждающие по изгибам и впадинам ее тела, как исследователи неведомой территории. Какое‑то крылатое насекомое зажужжало у него в голове, и это помогло изменить направление мыслей.
Вымыв волосы и ощущая собственную чистоту, Рэйчел вновь заметила Мэтью. И вновь вернулось чувство приличия, будто тюремная грязь защищала ее от взглядов, а сейчас она действительно голая. Присев и погрузившись по шею в воду, она приблизилась к берегу.
Мэтью жевал половину ломтя солонины из пакета с едой, а другую половину отложил для Рэйчел. Увидев, что она собирается выйти из воды, он повернулся спиной. Она вышла из озера нее стекала вода – и встала обсушиться, повернувшись лицом к солнцу.
– Боюсь, тебе придется что‑нибудь придумать, когда окажешься в испанском городе или форте, – сказал Мэтью, болезненно чувствуя, насколько она близко. – Сомневаюсь, чтобы даже испанцы пожелали дать убежище осужденной ведьме. – Он доел мясо и облизал пальцы, глядя на тень Рэйчел на земле. – Тебе придется назвать себя сбежавшей служанкой или просто женой, которой надоели британские правила. Как только они узнают о твоей родине, все должно быть в порядке.
Опять зажужжало рядом насекомое – нет, два насекомых, и он отмахнулся рукой.
– Постой, – сказала она, поднимая с земли свадебное платье. – Ты говоришь только обо мне. А как же ты?
– Я помогаю тебе добраться до Флориды… но не собираюсь там оставаться.
Рэйчел стала надевать платье, постигая эту мысль.
Он видел, как ее тень оделась, и потому снова повернулся к ней. От ее красоты – густых мокрых черных волос, красивого и гордого лица и пристальных янтарных глаз – у него сильнее забилось сердце. Зов ночной птицы оказался днем еще неодолимее.
– Я англичанин, – сказал он. – Связанный условностями и законами английской жизни, нравятся мне они или нет. В чужой стране мне не выжить. – Мэтью сумел выдавить полуискреннюю короткую улыбку. – Я буду слишком тосковать по ростбифу с вареной картошкой. К тому же… испанский – не мой язык.
– Не понимаю я тебя, – ответила она. – Что ты за человек – сделать то, что ты сделал, и не ждать ничего взамен?
– Ну нет, ты ошибаешься, я кое‑чего ожидаю. Я ожидаю, что смогу теперь жить в мире с самим собой. Ожидаю, что ты вернешься в Португалию или Испанию и заново построишь свою жизнь. Ожидаю снова увидеть магистрата Вудворда и представить ему свое дело.
– Боюсь, что ты окажешься за решеткой покрепче той, за которой сидела я.
– Есть такая возможность, – признал он. – Очень правдоподобная. Но долго я там не пробуду. А вот, хочешь? – Он протянул ей порцию солонины.
Она приняла.
– Какими словами мне тебе объяснить, Мэтью, как много это для меня значит?
– Что? Половина ломтика солонины? Если он для тебя столько значит, возьми целый.
– Ты меня понял, – не поддалась она. – Я о том, что ты сделал. Об этом неимоверном риске. – Лицо ее было сурово и решительно, но на нем блестели слезы. – Боже мой, Мэтью! Я была готова к смерти. Я пала духом. Как я смогу вернуть тебе такой долг?
– Это я у тебя в долгу. В Фаунт‑Роял я пришел мальчишкой. А ушел взрослым мужчиной. Ты бы села да отдохнула.
Она села, прижалась к нему, будто их стискивала толпа в тысячи человек, а не сидели они одни посреди этой страны, созданной Богом и тронутой Дьяволом. Он попытался отодвинуться, смущенный собственной реакцией на такую ее близость, но она мягко взяла его за подбородок левой рукой.
– Послушай, – сказала Рэйчел почти шепотом. Глаза ее смотрели в его глаза, лица их разделяли лишь несколько дюймов ненужного воздуха. – Я очень любила мужа. Я ему отдала сердце и душу. И все же, я думаю… я могла бы любить тебя так же… если бы ты позволил.
Дюймы воздуха сжались. Мэтью не знал, кто первый к кому наклонился, да и важно ли это было? Кто‑то наклонился, кто‑то подался навстречу, и это была и геометрия, и поэзия поцелуя.
Мэтью никогда раньше этого не делал, но поцелуй показался ему вполне естественным действием. Только тревожила скорость, с которой билось сердце – если бы оно было лошадью, то доскакало бы до Бостона еще до первой звезды. Что‑то внутри будто растаяло – как раскаленное до синевы стекло меняет форму силой горна. Он становился и крепче, и слабее одновременно, в восторге и в ужасе – снова то соединение Бога и Дьявола, которое казалось ему сутью всех вещей.
Этот миг он запомнит на всю жизнь.
Губы их сплавились воедино, растопленные жаром крови и ритмом сердца. Кто первый отодвинулся, Мэтью тоже не знал, потому что время размыло свои границы, как река и дождь.
Мэтью смотрел в глаза Рэйчел. Потребность заговорить была сильна, как стихия. Он знал, что сейчас скажет.
– Я…
Крылатое насекомое село на плечо платья Рэйчел. Мэтью на миг отвлекся на него и увидел, что это пчела.
Насекомое зажужжало и взлетело, и тут Мэтью заметил еще несколько, жужжащих вокруг.
– Я… – снова начал он – и вдруг забыл все слова. Она ждала, но он оставался безмолвен.
Он еще раз заглянул ей в глаза. Что он там увидел – желание любить его или желание отблагодарить за дар жизни? Знала ли она сама, какое чувство властвует в ее сердце? Мэтью не был в этом уверен.
Хотя они шли вместе, но двигались в противоположных направлениях. Это было горькое осознание, но истинное. Рэйчел направляется туда, где он не сможет жить, а он должен жить там, куда она не может направиться.
Он отвел глаза. Она тоже понимала, что нет будущего на двоих у таких, как они, что Дэниел еще так же близко к ней, как то платье, которое надела она в день их свадьбы. Она отодвинулась от Мэтью и тогда тоже заметила кружащих пчел.
– Пчелы, – сказал Мэтью.
Он оглядел поляну в поисках того, о чем подумал, – и вот оно!
Два сгоревших дуба – наверное, от удара молнии, – стояли чуть поодаль от опушки леса, в пятидесяти ярдах от края озера. У вершины одного из них зияло широкое дупло. И воздух вокруг был темной, живой, шевелящейся массой. Под солнцем стекающая по стволу струйка казалась золотой.
– Где есть пчелы, – заключил Мэтью, – там есть мед.
Он вынул из мешка бутылку, вылил воду – поскольку пресная вода была здесь в изобилии – и встал.
– Посмотрим, не получится ли добыть немного.
– Я помогу.
Она хотела встать, но Мэтью положил ей руку на плечо.
– Отдохни, пока можешь, – посоветовал он. – Очень скоро двинемся дальше.
Рэйчел кивнула и снова опустилась на траву. Действительно, надо будет собрать все силы перед продолжением пути, и проход к мертвому дереву и обратно, пусть даже за манящей сладостью меда, ей трудно было себе представить.
Но Мэтью был настроен решительно – особенно после поцелуя и боли отрезвления реальностью, последовавшей за ним. Пока он шел к дереву, Рэйчел предупредила:
– Смотри, чтобы тебя не изжалили! Мед того не стоит.
– Согласен.
Но он заметил издали, что по стволу из каких‑то очень обильных сотов стекает золотой нектар, и был уверен, что сможет набрать бутылку, не вызвав ярости пчел.
А производительность у этих пчел была весьма высокой. Мед стекал с высоты сорока футов до самой земли, где налилась липкая лужица. Мэтью вытащил нож из ножен, откупорил бутылку и подставил ее под струйку, одновременно проталкивая клинком липкий эликсир – природное лекарство от всех болезней, как мог бы сказать доктор Шилдс. Несколько пчел гудели вокруг, но не пытались жалить и вроде бы просто любопытствовали. Но слышен был ровный и более зловещий гул большой темной массы над головой, занятой своим делом возле сотов.
Наполняя бутылку, Мэтью вернулся мыслями к магистрату. Письмо сейчас давно уже прочитано. Усвоено или нет – это сказать намного труднее. Мэтью слушал пение птиц в лесу, и возникла мысль, слышит ли магистрат сейчас такую же песню и видит ли солнце на небе в этот безоблачный день. О чем сейчас думает Айзек? Мэтью горячо надеялся, что написал письмо достаточно связно – и убедительно, – чтобы уверить Айзека, что он в своем уме и что Смайта надо найти во что бы то ни стало. Если этот человек согласится говорить, многое можно будет…
Мэтью прервал работу, хотя бутылка наполнилась лишь наполовину. Что‑то изменилось, подумал он.
Что‑то.
Он прислушался. По‑прежнему было слышно гудение работающих пчел, но… птицы. Почему не слышно их?
Мэтью глянул на тенистый край леса.
Птицы замолкли.
Движение слева отвлекло его. Из листвы вспорхнули три вороны и полетели, громко каркая, через поляну.
Возле озера дремала, лежа на спине, Рэйчел. Услышав голоса ворон, она открыла глаза и проводила их взглядом.
Мэтью застыл неподвижно, вглядываясь в стену листвы, откуда вылетели вороны.
И еще одно движение обратило на себя его внимание. Высоко в небе медленно кружил одинокий стервятник.
Слюна пересохла у Мэтью во рту, превратившись в холодный пот на лице. Ощущение опасности ударило, как кинжал.
Он твердо знал, что из леса за ним наблюдают.
Нарочито медленно, хотя нервы вопили, требуя повернуться и бежать, Мэтью закрыл бутылку пробкой. Правая кисть сжалась на рукояти ножа. Он стал отступать от медового дерева шаг за шагом. Взгляд его тревожно бегал по стене коварного леса.
– Рэйчел? – позвал он, но голос сел. – Рэйчел? – повторил он и оглянулся посмотреть, слышала ли она.
Вдруг что‑то большое и тяжелое вырвалось из укрытия на опушке. Рэйчел увидела это первой и испустила вопль, разодравший ей горло.
Теперь и Мэтью его видел. Ноги будто приросли к земле, глаза полезли на лоб, рот открылся в беззвучном крике ужаса.
Чудовищный медведь, рысящий в его сторону, был старый воин, весь серый. Пятна пепельной разъедающей парши виднелись на плечах и лапах. Челюсти распахнулись навстречу человеческому мясу, струйка слюны болталась позади вымпелом. В какую‑то долю секунды Мэтью заметил, что левая глазница медведя пуста и сморщена, и понял.
Сейчас его схватит Одноглазый.
Мод… в таверне Шоукомба…
«Одноглазый – не простой медведь. Тут, в этой земле, все темное, злое, жестокое».
– Рэйчел! – вскрикнул он, оборачиваясь к ней и бросаясь в бегство. – Беги в воду!
Она ничем не могла ему помочь, только молить Бога, чтобы он успел добежать до воды. Сама она бросилась в озеро и в свадебном платье поплыла на глубину.
Мэтью не смел оглянуться. Ноги бешено молотили землю, лицо перекосилось от страха, сердце готово было лопнуть. Он слышал громовой топот настигающих лап и с ужасной ясностью до него дошло, что к озеру ему не успеть.
Сжав зубы, Мэтью бросился влево – на слепую сторону медведя, одновременно завизжав изо всей силы и надеясь, что этот визг заставит зверя хоть вздрогнуть и даст выиграть время. Одноглазый пролетел мимо, вспахивая землю когтями задних лап. Передняя лапа взмахнула, и воздух между человеком и зверем взвихрился.
Мэтью снова бежал к озеру, на каждом шагу виляя из стороны в сторону. И снова задрожала земля позади. Медведь был больше самого большого коня, какого только Мэтью видел, и просто наступив, мог переломать Мэтью все кости.
Мэтью метнулся влево прыжком, от которого чуть не вывихнулись колени, едва не упал, и медведь пронесся мимо, дернув запаршивленной головой в его сторону. Челюсти сомкнулись с треском мушкетного выстрела. Пахнуло едкой звериной вонью, и Мэтью вблизи увидел четыре сломанных древка стрел, торчащих из медвежьего бока. Он снова устремился к озеру, моля Бога дать ему быстроту вороны.
И снова Одноглазый почти догнал. Снова Мэтью метнулся в сторону, но на этот раз неверно оценил и геометрию, и гибкость собственных колен. Он прыгнул под слишком острым углом, и земля выскользнула из‑под ног. Мэтью упал в траву на правый бок. Сквозь грохот в голове очень издалека доносились крики Рэйчел. Серая стена Одноглазого встала перед ним, и Мэтью пошатнулся, ловя равновесие.
Что‑то его ударило.
Ощущение было такое, будто мир перевернулся вверх дном. Жгучей болью вспыхнуло левое плечо. Мэтью осознавал, что летит кувырком, но сделать ничего не мог. Потом он рухнул с размаху на спину, воздух вышибло из груди. Он попытался отползти, и снова над ним встала серая стена. Левая рука не слушалась.
По ребрам слева ударило раскаленное докрасна пушечное ядро, и Мэтью отлетел, как мешок с зерном. Что‑то зацепило его по лбу, пока он кувыркался, – мушкетная пуля, наверное, подумал он, здесь на поле боя, и красной пленкой залило глаза. Кровь, подумал он. Кровь. Он рухнул на землю, и снова его потащило и бросило. Мэтью стиснул зубы. Это смерть, подумал он. Прямо здесь. В солнечный ясный день. Смерть.
Левая рука уже была мертвой. Легкие свистели и булькали. Серая стена в пятнах парши снова нависла над ним, и в ней торчало древко стрелы.
Он решил, почти спокойно, что тоже что‑нибудь воткнет.
– Эй! – заорал он, и собственный голос поразил его мощью отчаяния. – Эй!
Подняв нож, он ударил, дернул, повернул ударил дернул повернул ударил дернул повернул и зверь ухнул заревел заревел дыхание жарче Пекла вонь гнилого мяса вонь гнилых зубов ударил дернул повернул красная кровь на сером струями славный вид сдохни гад гад гад!
Одноглазый был огромен, но не дожил бы до столь зрелого возраста, будь он глуп. Удары ножа сделали свое дело, и медведь отступил от комара.
Мэтью стоял на коленях. Нож в правой руке залило кровью. Слышалась капель, и Мэтью опустил глаза на свертывающуюся кровь, стекающую с пальцев левой руки на измазанную красным траву. Его сжигал разложенный кем‑то у него внутри костер, но не дикая боль в плече и в ребрах и на лбу заставила его всхлипнуть. Он обмочил бриджи, а другой пары у него с собой не было.
Одноглазый обходил его слева. Мэтью поворачивался вместе со зверем, черные волны все сильнее заполняли голову. Он слышал из другого мира голос женщины, Рэйчел ее звали, да, Рэйчел, Рэйчел, она звала его по имени, звала и плакала. Он видел кровь, булькающую у ноздрей медведя, алую слипшуюся шерсть на горле. Мэтью готов был потерять сознание и знал, что, когда это случится, он умрет.
Вдруг медведь вскинулся на задние лапы на высоту восемь футов или больше и раскрыл пасть с поломанными зубами. И оттуда донесся хриплый, громоподобный, сотрясающий душу рев, полный до краев муки и, быть может, осознания собственной смертности. Две обломанные стрелы торчали из гноящегося брюха зверя подле окровавленной раны от когтей, оставленной, наверное, кем‑то из его сородичей. Еще Мэтью заметил приличный вырванный кусок на плече Одноглазого – омерзительная рана позеленела от заражения.
Он понял сквозь пелену боли и осознание неминуемого расставания с миром, что Одноглазый тоже умирает.
Зверь рухнул на корточки. И тогда Мэтью заставил себя встать, покачнулся, упал, снова поднялся и заорал «А‑а‑а‑а‑а!» в самую пасть медведя.
После чего снова свалился в лужу собственной крови. Одноглазый, пуская ноздрями кровавые пузыри, двинулся к нему, шатаясь и разинув пасть.
Но Мэтью еще не был готов умирать. Пройти такой путь, чтобы умереть на чистой полянке под солнцем и синим Божиим небом? Нет. Не сейчас.
Он поднялся, движимый только силой отчаяния, и загнал клинок под челюсть зверя, резко, из последних сил рванул нож. Одноглазый взревел, фыркнул кровью прямо Мэтью в лицо и отдернулся, унося в себе нож. Мэтью упал на живот и задергался от боли в ребрах, как раздавленный червь.
И снова медведь стал обходить его слева, тряся головой в тщетных усилиях избавиться от жала, вонзившегося в горло. Кровавые флаги разлетались в воздухе от его ноздрей. Мэтью, даже лежа на брюхе, поворачивался ползком, чтобы медведь не оказался сзади. Вдруг Одноглазый снова вздыбился, и Мэтью подобрался, закрывая лицо правой рукой, чтобы защитить что там осталось у него от черепа.
От этого маневра медведь отвернул в сторону. Одноглазый попятился, единственный глаз его моргал и таращился. Зверь потерял равновесие на миг, зашатался и чуть не упал. Он стоял ближе пятнадцати футов от Мэтью, глядя на него в упор, и тяжело ходили пронзенные стрелами бока. Вывалился серый язык, облизывая окровавленный нос.
Мэтью кое‑как поднялся на колени, правой рукой держась за ребра с левой стороны. Это казалось ему сейчас всего важнее в мире – держать там руку, чтобы внутренности не потекли наружу.
Мир, озверевший и окрасившийся в красное, сузился до пятнадцати футов между человеком и животным. Они смотрели друг на друга, подсчитывая боль, кровь, жизнь и смерть – каждый по‑своему.
Одноглазый не издал ни звука. Но древний раненый воин принял решение.
Внезапно он отвернулся от Мэтью. Потом то ли зашлепал, то ли захромал через поляну туда, откуда пришел, мотая головой в напрасном желании избавиться от ножа. Еще миг – и зверь исчез в глуши.
И не стало Одноглазого.
Мэтью рухнул на окровавленное поле битвы, глаза его закрылись. Уплывая в призрачное царство, он вроде бы услышал высокий, пронзительный крик: «Ха‑а‑а‑ай! Ха‑а‑а‑ай! Ха‑а‑а‑ай!» Крик стервятника, подумал он. Стервятника, пикирующего сверху.
Устал. Очень… очень… устал. Рэйчел. Что… теперь… будет…
Пикирующий стервятник.
Вопль.
«Ха‑а‑а‑ай! Ха‑а‑а‑ай! Ха‑а‑а‑ай!»
И Мэтью почувствовал, что покидает землю, устремляясь в ту даль, исследовать которую уходили многие, но откуда невозможно вернуться.

Глава 16

Первым ощущением Мэтью от спуска в Ад был запах.
Крепкий, как демонский пот, и в два раза противнее. Он входил в ноздри раскаленными щипцами, проникал в самую глотку, и вдруг Мэтью понял, что его колотит приступ кашля, а начала приступа он не слышал.
Когда запах исчез и кашель кончился, он попытался открыть глаза. Веки отяжелели, будто отягощенные монетами, причитающимися Харону за переправу через Стикс. Поднять их не удалось. Слышался нарастающий и стихающий говор – это могли быть только неисчислимые души, сетующие на горькую судьбу. Язык казался латинским, но ведь латынь – язык Бога. Наверное, греческий – он более приземлен.
Еще несколько вдохов, и Мэтью ознакомился не только с запахом, но и с муками Ада. Свирепая, колющая, добела раскаленная боль забилась в левом плече и ниже в руке. Ребра с той же стороны взрывались при каждом вдохе и выдохе. Болел и лоб, но это было еще милосердно по сравнению с прочим. Снова Мэтью попытался открыть глаза – и снова не смог.
Не мог он и двинуться в этом состоянии вечного проклятия. Кажется, он попытался шевельнуться, но не был в этом уверен. Столько было боли, растущей с каждой секундой, что Мэтью решил сдаться и беречь энергию: она ему наверняка понадобится, когда он войдет в серную долину. Он услышал потрескивание огня – а чего же еще? – и ощутил давящий, пекущий жар, будто его поджаривали над плитой.
Но тут в нем стало возникать другое чувство: злость. И она грозила разгореться в бушующий гнев, от которого Мэтью здесь окажется самое место.
Он считал себя христианином и изо всех сил старался держаться путей Господних. И обнаружить себя вот так в Аду, без суда, который выслушал бы его дело, означало непростительный и необъяснимый грех. В растущей ярости Мэтью подумал, что же он такого сделал, что обрекло его на вечные муки. Бегал с беспризорниками и молодыми хулиганами по гавани Манхэттена? Запустил конским яблоком в голову купца, украл несколько монет из грязного кармана бесчувственного пьяницы? Или какой‑то более поздний проступок, например, проникновение в сарай Сета Хейзелтона с последующим нанесением ему телесных повреждений. Да, наверное. Что ж, он тогда будет здесь, чтобы встретить этого кобыльего любовника, когда тот прибудет, а тем временем Мэтью достигнет определенного положения в этом логове юристов.
Боль стала невыносимой, и Мэтью стиснул зубы, но все равно крик рвался из пересохшего горла. Он сейчас завопит, и что тогда будет думать компания diabolique о его стойкости?
Рот его раскрылся, но вместо вопля донесся лишь сухой скрежещущий шепот. Однако этого хватило, чтобы силы кончились. Но бормотание вокруг стихло.
Рука – такая шершавая, будто покрытая древесной корой, – тронула его лицо, пальцы прошли по подбородку и по правой щеке. Снова раздалось напевное бормотание на том же непонятном языке. Что‑то, ощущавшееся как большой и указательный пальцы, прошло к правому глазу и стало поднимать веко.
Мэтью больше не хотел этой слепоты. Он, ухнув от усилия, заставил себя открыть глаза сам.
И тут же пожалел об этом. В пляшущем красном свете и нависшем дыме Ада пред ним предстал истинный демон.
У этой твари было узкое коричневое лицо с длинным подбородком, маленькие черные глазки, кожа сморщенная и обветренная, как старое дерево. Синие извивы украшали впалые щеки, а в самой середине лба – ярко‑желтый, как солнце, – красовался нарисованный третий глаз. На крюках, вставленных в мочки ушей, болтались желуди и раковины улиток. На лысой голове имелась лишь одна длинная прядь седых волос, растущая на затылке и украшенная зелеными листьями и костями мелких зверей.
И чтобы еще сильнее впечатлить Мэтью прибытием в Ад, демон раскрыл пасть, показав два ряда зубов, которые могли служить пилами.
– Айо покапа, – произнес он и кивнул. По крайней мере так услышал Мэтью. – Айо покапа, – повторил демон и поднес ко рту что‑то вроде половины разбитого глиняного блюда, от содержимого которого шел густой дым. Быстрой затяжкой он набрал дыма в рот и выдул ядовитые клубы – тот самый противный запах демонского пота – прямо Мэтью в ноздри.
Мэтью попытался отвернуться и только тогда почувствовал, что его голова чем‑то привязана к тому жесткому предмету, на котором он лежал. Уклониться от дыма было невозможно.
– Янте те напха те, – забормотал демон. – Саба те напха те.
Он стал медленно раскачиваться, полузакрыв глаза. Свет адских огней пробивался сквозь плотные слои дыма, плавающие в воздухе у Мэтью над головой. Раздался звук, будто стрельнула в огне сосновая веточка, потом послышалось шипение полной комнаты гремучих змей откуда‑то из‑за спины бормочущегося и качающегося дьявольского создания. Едкий дым густел, и Мэтью испугался, что остатки воздуха, которые еще удавалось втянуть в себя, скоро будут отравлены.
– Янте те напха те, саба те напха те, – бормотал и бормотал взлетающий и падающий голос. Снова повторился обряд с разбитым блюдом и вдыханием дыма, и снова – будь проклят этот Ад, если такую вонищу здесь придется обонять целую вечность – вдули клубы дыма в ноздри Мэтью.
Он не мог шевельнуться и решил, что не только голова его привязана, но еще и лодыжки и запястья. Он хотел бы вести себя как подобает мужчине, но слезы навернулись на глаза.
– Аи! – произнес демон и потрепал его по щеке. – Моук такани соба се ха ха.
И снова занялся раскачиванием и бормотанием и снова вдул дым в ноздри Мэтью.
После полудюжины таких вдуваний Мэтью перестал ощущать боль. Зубчатые колесики, поддерживающие у него в голове ощущение времени, завертелись вразнобой, и одно качание демона тянулось медленно, как ползали улитки, висящие у него в ушах, другое мелькало в мгновение ока. Мэтью будто плыл в дымной красно‑огненной пустоте, хотя и ощущал под спиной твердую лежанку.
Потом Мэтью понял, что действительно сошел с ума, потому что вдруг заметил совершенно дикое свойство той разбитой тарелки, с которой вдыхал дым этот бормочущий демон.
Она была белой. И разрисованной красными сердечками.
Да, он спятил. Окончательно спятил и готов для адского Бедлама. Ведь именно эту тарелку Лукреция Воган швырнула в источник, только тогда она была целой и содержала сладкий пирог с бататом.
– Янте те напха те, – бормотал демон, – саба те напха те.
Мэтью снова исчезал, растворялся в разбухающей тьме.
Реальность – такая, как она есть в Стране Хаоса, – разваливалась на кусочки и пропадала, будто темнота была живая и пожирала сперва звук, потом свет и, наконец, запахи.
Если возможно умереть в стране мертвых, то именно это Мэтью сумел исполнить.
Но оказалось, что эта смерть быстротечна, и покоя в ней очень мало. Снова нахлынула боль и снова отступила. Мэтью открыл глаза, увидел шевелящиеся размытые силуэты теней и закрыл в страхе при мысли о том, кто это явился. Он подумал, что заснул, или умер, или ему приснился кошмар, как Одноглазый гоняется за ним по окровавленной поляне, а крысолов сидит верхом на медведе и тычет в него острогой с пятью клинками. Он проснулся в весеннем половодье пота и заснул снова, сухой, как осенний лист.
Дышащий дымом демон вернулся продолжать свою пытку. Мэтью еще раз увидел, что разбитое блюдо – белое с красными сердечками. Он попытался заговорить с этим созданием, слабым испуганным голосом спросил:
– Кто ты?
Ответом ему было то же распевное бормотание.
– Кто ты? – снова спросил Мэтью. И снова не получил ответа.
Он спал и просыпался, спал и просыпался. Время потеряло смысл. С ним возились еще два демона, эти скорее в женском обличье, с длинными черными волосами, тоже украшенными листьями и костями. Они сняли с него накидку, сплетенную из травы, мха, перьев и прочего, покрывавшую его наготу, вычистили там, где надо было вычистить, накормили его серой кашеобразной пищей, сильно отдающей рыбой, и поднесли к губам деревянный ковш с водой.
Огонь и дым. Шевелящиеся тени во мраке. Бормочущая, распевная скороговорка. Да, не иначе как Ад, думал Мэтью.
А потом настал момент, когда он открыл глаза и увидел, что в этом царстве пламени и дыма стоит рядом с ним Рэйчел.
– Рэйчел! – шепнул он. – Ты тоже? Бог мой… медведь…
Она ничего не сказала, только приложила палец к губам. Ее глаза, пусть мертвые, были ярче золотых монет. Волосы эбеновыми волнами спадали на плечи, и Мэтью солгал бы, если бы не признал, что свет адского пламени придал ей щемящую красоту. Она была одета в темно‑зеленый наряд, украшенный вокруг шеи тонким бисерным шитьем. Он смотрел, как бьется жилка у нее на горле, видел испарину, выступившую у нее на щеках и на лбу.
Следует сказать, что демоны необычайно искусно создали эту иллюзию жизни.
Он попытался повернуться к ней, но голова все еще была привязана, как и конечности.
– Рэйчел… прости меня, – шепнул он. – Ты не должна быть здесь. Свой срок в Аду… ты уже отбыла на земле.
Палец к губам, умоляя его молчать.
– Ты сможешь… сможешь когда‑нибудь меня простить? – спросил он. – Что я привел тебя… к такому печальному концу?
Дым плавал между ними, где‑то за спиной Рэйчел трещал и шипел огонь.
Ответ Рэйчел был красноречив. Наклонившись, она прижалась губами к его губам. Поцелуй длился, становился требовательным.
Его тело – все же иллюзия тела – отреагировало на поцелуй так, как отреагировало бы и в царстве земном. Что не удивило Мэтью, поскольку всем известно, что Небеса будут полны небесных лютней, а Ад – земных флейт. В этом смысле он может оказаться и не так уж неприятен.
Рэйчел отодвинулась. Ее лицо осталось у него перед глазами, губы ее были влажны. Глаза ее сияли, тени огня играли на щеке.
Она завела руки за спину и что‑то там сделала. Вдруг темное вышитое платье соскользнуло и упало на землю.
Руки ее показались снова и сняли с Мэтью плетеное покрывало. Потом Рэйчел встала на что‑то вроде помоста и медленно, нежно опустилась обнаженным телом на тело Мэтью, потом накрыла их обоих тем же покрывалом и с жадностью поцеловала Мэтью в губы.
Он хотел спросить ее, знает ли она, что делает. Хотел спросить, любовь это или страсть, или она смотрит на него, а видит лицо Дэниела.
Но не спросил. Он сдался этой минуте – точнее, эта минута подчинила его. Мэтью ответил на поцелуй с той же из души идущей жадностью, и ее тело прижалось к нему в неоспоримой потребности.
Поцелуй длился, а рука Рэйчел нашла инструмент писца. Пальцы ее сомкнулись на нем. Медленными движениями бедер она вставила его в себя, в раскаленное влажное отверстие, раскрывшееся для входа и сомкнувшееся снова, когда он вошел в глубь ножен.
Мэтью не мог шевельнуться, но Рэйчел ничто не связывало. Ее бедра вначале задвигались медленно, почти лениво, по кругу, и эти движения прерывались резкими толчками вниз. Стон вырвался изо рта Мэтью от невероятного, невообразимого ощущения, и Рэйчел откликнулась таким же стоном. Они целовались, будто хотели слиться друг с другом. Дым клубился вокруг, и горел огонь, а губы искали, держали, а бедра Рэйчел поднимались и опускались, вбирая его все глубже, и Мэтью вскрикнул от наслаждения на грани боли. И даже этот главный акт, подумал он в горячечном припадке, есть сотрудничество Бога и Дьявола.
Потом он перестал думать и отдался на волю природы.
Движения Рэйчел постепенно становились сильнее. Ртом она прижималась к нему, пахнущие сосной волосы рассыпались по его лицу. Она дышала резко и быстро. Сердце Мэтью рвалось из груди, и с другой стороны стучалось в нее сердце Рэйчел. Она еще два раза дернулась, и у нее выгнулась спина, голова запрокинулась назад с крепко зажмуренными глазами. Она затрепетала, рот ее раскрылся в долгом, тихом стоне. И через миг это ощущение наслаждения передалось Мэтью белой вспышкой боли, молнией, ударившей от макушки через весь позвоночник. В этой буре ощущений он чувствовал, как взрывается сам внутри стягивающей влажности Рэйчел, и этот взрыв вызвал судорогу лица и крик. Рэйчел впилась в него поцелуем таким пылким, будто хотела поймать этот крик и заключить его в себе навеки, как золотой медальон в тайной глубине собственной души.
С бессильным вздохом она прильнула к нему, но опиралась на локти и колени, будто не хотела давить всей тяжестью. Он все еще был в ней, все еще твердый. Его девственность осталась в прошлом, и расставание с ней оставило сладко ноющую боль, но пламя еще не погасло. Как, не приходилось сомневаться, и у Рэйчел, потому что она глядела ему в лицо, и невероятные глаза сверкали в свете пламени, и волосы были влажны от усилий, и она снова задвигалась на нем.
Если это действительно Ад, подумал Мэтью, то неудивительно, что каждый так старается обеспечить себе здесь место.
Второй раз прошел медленнее, хотя даже сильнее первого. Мэтью мог только лежать и тщетно пытаться отвечать движениям Рэйчел. Даже если бы он не был связан, слабость одолела все мышцы, кроме одной, которая забрала себе всю силу.
И наконец она прижалась к нему, и он – хотя старался сдержаться как можно дольше – снова испытал эту почти ослепляющую комбинацию наслаждения и боли, предупреждающих о неостановимом приближении того, к чему так энергично стремились оба любовника.
Потом, когда в теплом и влажном «после» слышалось усталое дыхание, когда длился нежный поцелуй и игра языков, Мэтью понимал, что карету следует по необходимости вернуть в сарай, поскольку лошади дальше не повезут.
Вскоре он закрыл глаза и снова задремал. Когда он их открыл опять – кто знает, сколько прошло времени, – рядом с ним сидел демон с желтым третьим глазом, белым камнем дробя неприятного вида смесь семян, ягод и чего‑то еще вонючего – это самое «что‑то еще» и было самым неприятным, – в небольшой деревянной ступе. Потом демон издал последовательность ворчащих и свистящих звуков и поднес щепоть этого зелья ко рту Мэтью.
«Ага! – подумал Мэтью. – Вот теперь‑то и начнутся настоящие пытки».
Смесь, которую его заставляли есть, выглядела как собачьи экскременты, а пахла как блевотина. Мэтью крепко сжал губы. Демон стал толкать щепоть ему в рот, ворча и присвистывая в явном раздражении, но Мэтью стойко отказывался это принимать.
Из дыма вынырнула какая‑то женщина и остановилась возле лежанки Мэтью. Он посмотрел ей в лицо. Она, ничего не говоря, взяла щепотку этого эксквизитного мусора, положила в рот и стала жевать, показывая, что с ним надо делать.
Мэтью не мог поверить своим глазам. Не потому что она добровольно это ела, но потому что перед ним стояла темноволосая немая девушка из таверны Шоукомба. Только она сильно изменилась, как в поведении, так и в одежде. Вымытые волосы блестели, скорее светло‑, чем темно‑каштановые, а на голове была тиара из плотно сплетенных выкрашенных красным трав. Мазки румян лежали на скулах. Глаза тоже смотрели не тупо и остекленело, а осмысленно. И еще на ней было платье из оленьей кожи, украшенное спереди узором красных и лиловых бисерин.
– Это ты?! – поразился Мэтью. – Что ты здесь де…
Щепоть метнулась вперед, сунув порцию зловонной каши ему между губ. Первым побуждением Мэтью было сплюнуть, но демон зажал ему рот ладонью, а второй стал поглаживать горло.
У Мэтью не было выбора, кроме как проглотить. Вещество было странно маслянистым по консистенции, но Мэтью приходилось есть сыр и похуже. А эта смесь вкусовых ощущений, кисловатого со сладковатым, производила такое действие… да, оно просило вторую порцию.
Девушка – Девка, ответил Абнер со смехом, когда Мэтью спросил, как ее зовут, – отошла в тень, и он не успел больше ничего спросить. Демон продолжал кормить его, пока не опустела миска.
– Где я? – спросил Мэтью, языком выковыривая мелкие семена из зубов. Ответа не было. Демон взял свою миску и тоже стал отодвигаться. – Я в Аду?
– Се хапна та ами, – ответил демон и издал кудахчущий звук.
Мэтью почувствовал, что остался один. Над собой сквозь слои дыма он мог разглядеть что‑то вроде деревянных балок, скорее даже небольших сосновых стволов, неошкуренных.
Немного времени потребовалось, чтобы веки отяжелели снова. Сон навалился недолимо, опрокинулся на Мэтью зеленой морской волной и унес его в неведомые глубины.
Без сновидений. Глубокий. Сон на столетия, абсолютный в своем покое и тишине. А потом голос:
– Мэтью?
Ее голос.
– Ты меня слышишь?
– А‑ах, – ответил он освобождающим выдохом.
– Ты можешь открыть глаза?
С весьма небольшим усилием – но с сожалением, потому что отдых был такой приятный, – он открыл их. Над ним, склонившись к нему лицом, стояла Рэйчел. Он ясно видел ее в бликах огня. Густой дым развеялся.
– Они хотят, чтобы ты попробовал встать, – сказала она.
– Они? – Во рту ощущался вкус чего‑то горелого, пепла. – Кто?
Тот самый демон, только уже без третьего глаза, вошел и встал рядом с ней. Сделав движение ладонями вверх, будто что‑то поднимает, и ухнув, он явно показал, что требуется от Мэтью.
Появились те два существа женского пола, которые служили Мэтью, и стали что‑то делать возле его головы. Что‑то разрезали – быть может, кожаный ремень, – и вдруг голова освободилась, отчего мышцы шеи тут же свело судорогой.
– Хочу тебе сообщить, – сказала Рэйчел, пока два существа перерезали путы, удерживающие Мэтью на сосновой лежанке, – что ты был страшно ранен. Медведь…
– Да, я знаю, – перебил Мэтью. – Он убил меня и тебя тоже.
– Что? – нахмурилась она.
– Медведь. Он же убил… – Мэтью почувствовал, как с левого запястья сняли веревки, потом с правого. А замолчал он потому, что заметил: на Рэйчел свадебное платье. А на нем – следы травы. Он с трудом проглотил слюну. – Так мы… не погибли?
– Нет, мы вполне живы. Хотя ты чуть не погиб. Если бы они тогда не появились, ты бы истек кровью. Один из них тебе перевязал руку и остановил кровь.
– Руку. – Мэтью теперь вспомнил страшную боль в плече и кровь, капающую с пальцев. Пальцами левой руки он не мог пошевелить и даже их не чувствовал. Под ложечкой вдруг свернулся ледяной ком. Боясь даже глянуть туда, Мэтью спросил: – Она у меня осталась?
– Да, – серьезно ответила Рэйчел, – но… рана была очень нехороша. До кости, а кость сломана.
– А еще что?
– Левый бок. Туда пришелся страшный удар. Два, три или больше ребер… не знаю, сколько сломано.
Мэтью поднял правую руку, не поврежденную, если не считать ссадины на локте, и осторожно ощупал бок. Там он обнаружил большую глиняную заплату, закрепленную каким‑то коричневым липким веществом, и под ним бугор, указывающий, что что‑то приложено прямо к ране.
– Доктор поставил припарку, – сказала Рэйчел. – Травы, табачные листья и… не знаю, что еще.
– Какой доктор?
– Гм! – Рэйчел посмотрела в сторону наблюдающего демона. – Вот это у них врач.
– Бог мой! – произнес ошеломленный Мэтью. – Нет, я все‑таки в Аду! Иначе где же?
– Нас доставили, – спокойно объяснила Рэйчел, – в индейскую деревню. Как далеко отсюда до Фаунт‑Рояла, я не знаю. От того места, где на тебя напал медведь, мы шли час.
– Индейская деревня? То есть… меня лечил индеец? 
Это было немыслимо! Уж лучше демонический врач, чем дикарский!
– Да. И хорошо лечил. Они со мной очень хорошо обращались, Мэтью, и у меня не было причин их бояться.
– Пок! – сказал доктор, жестом веля Мэтью встать. Две женщины перерезали путы на его лодыжках, потом отодвинулись. – Хапапе пок покати! – Он протянул руку, снял плетеное покрывало с тела Мэтью и отбросил его, оставив юношу голым, как кочерга. – Пух! Пух! – настаивал врач, похлопывая пациента по ногам.
Мэтью рефлекторно закрыл интимные места обеими руками. Правая довольно быстро повиновалась, но в левое плечо ударила жгучая боль в ответ только на приказ нервам заставить мышцы двигаться. Мэтью скрипнул зубами, лицо покрылось потом, и он заставил себя посмотреть на рану.
От плеча и до локтя рука была обернута глиной и предположительно подложенными под нее так называемыми лекарствами. Глина была намазана на деревянный лубок, и рука обездвижена в слегка согнутом положении. От края глины и до кончиков пальцев кожа покрылась страшными черно‑лиловыми кровоподтеками. Зрелище впечатляющее, зато все‑таки рука у него осталась. Мэтью поднял здоровую руку ко лбу. Там тоже лежала глиняная повязка, закрепленная липким кашеобразным веществом.
– У тебя был глубоко рассечен лоб, – сказала Рэйчел. – Как ты думаешь, стоять сможешь?
– Да, если не развалюсь на куски. – Он посмотрел на доктора. – Одежду! Понимаете? Одежду!
– Пух! Пух! – повторил доктор, похлопывая Мэтью по ногам.
Мэтью обратил свой призыв к Рэйчел.
– Ты не могла бы мне добыть какую‑нибудь одежду?
– У тебя ее нет, – ответила она. – Все, что на тебе было, пропиталось кровью. Они над ней выполнили какой‑то обряд в первый же вечер, и сожгли.
Эти слова вошли в мозг как копье.
– В первый вечер? Сколько времени мы здесь?
– Сегодня пятое утро.
Целых четверо суток в лапах индейцев! Мэтью не мог в это поверить. Четверо суток, и у них все еще скальпы на голове! Может, они ждут, пока он оправится, чтобы убить его и Рэйчел одновременно?
– Я думаю, – сказала она, – нас пригласил сюда их мэр, или вождь, или кто он там. Я еще его не видела, но тут начались какие‑то приготовления.
– Пух! Пух! – настаивал доктор. – Се хапапе та моок!
– Ладно, – сказал Мэтью, решив принять неизбежное. – Я попробую встать.
С помощью Рэйчел он слез с лежанки на земляной пол. Скромность взывала к нему, но ответить он не мог. Ноги все же держали его, хотя прилично окостенели. Глиняная повязка на сломанной руке тянула вниз, но угол, под которым держал руку лубок, делал это терпимым. Ребра слева бухнули тупой болью под повязкой и припаркой – впрочем, это тоже можно вынести, если не пытаться дышать слишком глубоко.
Он знал, что был бы убит на месте, если бы Одноглазый сам не был так стар и болен. Встретиться с этой зверюгой в ее молодые годы означало бы быстрое обезглавливание или медленную мучительную смерть от выпотрошенных внутренностей, какую встретил муж Мод.
Индейский доктор – тоже совершенно голый, если не считать небольшого ремня из оленьей кожи и набедренной повязки, – пошел вперед, к дальней стене прямоугольного деревянного строения, где стояло несколько лежанок. Мэтью понял, что это местный лазарет. В яме, обложенной камнями, горел небольшой огонь, но, судя по кучам золы, именно здесь бушевал дымный ад.
Мэтью опирался на Рэйчел, пока его ноги не привыкли снова держать его вес. А в голове все еще плыл туман. Непонятно было, эта любовная встреча с Рэйчел произошла на самом деле или в горячечном бреду, вызванном ранами. Уж конечно, она не полезла бы на этот помост заниматься любовью с умирающим! И сейчас не было никаких признаков, что между ними что‑нибудь произошло.
И все же… могло такое быть?
Но вот нечто реальное, что он считал причудой своих снов: на полу среди глиняных чашек, деревянных мисок и костяных резных трубок у огня валялась отломанная половинка тарелки Лукреции Воган.
Целитель‑дикарь – который заставил бы своего коллегу доктора Шилдса побледнеть от ужаса – отодвинул тяжелую оленью шкуру с черной шерстью от входа в лазарет.
Пол залило ослепительным солнечным светом; Мэтью зажмурился и пошатнулся.
– Я тебя держу, – сказала Рэйчел, прислоняясь к нему, чтобы он не упал.
Снаружи раздался возбужденный шум, состоящий из визга, криков, хохота. Перед Мэтью возникла стена улыбающихся лиц, она напирала. Индейский доктор что‑то крикнул, и по раздраженному тону было ясно, что слова универсальны: «Отодвиньтесь, дайте дышать!»
Рэйчел вывела Мэтью, голого и ошеломленного, на свет Божий.

Глава 17

Собравшиеся – а было их человек восемьдесят, если не сто или больше – стихли, когда появился Мэтью. Те, кто стоял впереди, попятились, подчиняясь непрекращающимся выкрикам доктора. Мэтью и Рэйчел шли за целителем в набедренной повязке, а индейцы пристроились за ними, и крики, смех и возбужденные возгласы возобновились с новой силой.
Мэтью и в бочке рома не могло бы присниться, что он предстанет миру голый, цепляясь за Рэйчел и проходя мимо орды смеющихся и вопящих индейцев. Зрение вернулось, хотя свет по‑прежнему ошеломлял. Он увидел пару десятков деревянных хижин, обмазанных высохшей глиной или заросших мхом, с крышами, где трава росла так же густо, как на земле. Мелькнул засеянный кукурузой участок, перед которым встали бы на колени фермеры Фаунт‑Рояла. Две собаки – серая и темно‑коричневая – подошли обнюхать ноги Мэтью, но после окрика доктора бросились прочь. То же случилось со стайкой голых коричневых ребятишек, сунувшихся к бледнокожему пациенту, – они унеслись прочь, визжа и подпрыгивая.
Мэтью заметил, что почти все мужчины – такие же узколицые, тощие и с пучком волос на лысой голове, как доктор, – были почти голыми, но женщины облачены либо в оленьи шкуры, либо в ярко окрашенные одежды, вроде бы сплетенные из хлопка. Некоторые из них предпочитали оставлять грудь обнаженной – от такого зрелища жители Фаунт‑Рояла попадали бы в обморок. Ноги у всех были либо босы, либо обуты в сшитые оленьи шкуры. Многих мужчин украшала изобретательная синяя татуировка, и некоторых из старших женщин – тоже. Татуировки имелись не только на лице, но и на груди, на руках, на бедрах и – предположительно – на всех других местах.
Настроение было карнавальное. Взрослые ликовали, как дети, а дети – которых было много – как мелькающие белки. Живности тоже было достаточно: свиньи, куры, лающий хор собак.
Доктор подвел Мэтью и Рэйчел к хижине, расположенной посередине деревни, отвел в сторону шкуру, украшенную тиснением, предлагая войти, и сопроводил гостей в прохладное, тускло освещенное помещение.
Свет давали небольшие огни, горевшие в глиняных плошках с маслом, расставленных по кругу. Лицом к этому кругу, на возвышении, установленном на трех деревянных ножках и укрытом звериными шкурами, сидел, скрестив ноги, человек.
При виде этого человека Мэтью застыл как вкопанный. У него отвисла челюсть и зубы чуть не выпали – так он был потрясен.
Человек – явно вождь, губернатор, властитель, или как там его называли, этой деревни – был одет в набедренную повязку из оленьей кожи, едва прикрывающую гениталии. Но это было уже привычно. А потрясло Мэтью то, что на голове у вождя находился длинный, белый, туго завитый судейский парик, а грудь покрывал…
«Я сплю! – подумал Мэтью. – Не в своем уме надо быть, чтобы вообразить такое!»
…шитый золотом камзол магистрата Вудворда.
– Пата не. – Доктор жестами показал Мэтью и Рэйчел, что надо войти в круг, а потом сесть. – Оха! Оха!
Рэйчел повиновалась. Мэтью попытался опуститься, но боль ударила в ребра, и он с перекошенным лицом схватился за глиняную повязку.
– Уг! – провозгласил вождь. У него было узкое лицо с длинной челюстью, вытатуированные круги на обеих щеках, татуировки на руках, как голубые лианы, и они же покрывали кисти. Кончики пальцев выкрашены в красный цвет. – Се на оха! Паг ке не су на оха сау папа!
Повелительный голос заставил доктора действовать – то есть схватить Мэтью за правую руку и выпрямить. Увидев это, Рэйчел подумала, что вождь хочет, чтобы и она встала, но как только она попыталась это сделать, доктор довольно решительно посадил ее на место.
Вождь встал на своем помосте. Ноги от колен до босых ступней покрывала татуировка. Он поставил руки на бедра, глубоко посаженные глаза вперились в Мэтью с серьезным выражением, как того требовало высокое положение их обладателя.
– Те те вейа, – сказал вождь. Доктор отступил, пятясь, и вышел из хижины. Следующие слова были обращены к Мэтью: – Урн та ка па пе не?
Мэтью только покачал головой. Он видел, что драгоценный камзол Вудворда на вожде расстегнут, и грудь тоже украшают татуировки. Хотя у чужого народа трудно определить возраст, Мэтью подумал, что вождь молод, всего на пять‑шесть лет старше его самого.
– Оум? – спросил вождь, хмурясь. – Ка тайнай калмет?
Опять‑таки Мэтью мог только головой покачать.
Вождь на минуту вперил взгляд в землю, потом скрестил руки на груди. Вздохнув, он погрузился в размышления. Небось о том, подумал Мэтью, как лучше убить пленников.
Вождь снова поднял глаза и произнес:
– Quel chapeau portez‑vous?
Вот тут Мэтью чуть не рухнул. Индеец говорил по‑французски. Вопрос, конечно, чудной, но уж таковы французы. Вождь спрашивал, какую шляпу носит Мэтью.
Мэтью пришлось взять себя в руки. То, что этот дикарь говорит на классическом европейском языке, в голове не укладывалось. Такое было потрясение, что Мэтью даже на секунду забыл о своей полной наготе. Он ответил:
– Je ne porte pas de chapeau.
То есть «Я не ношу шляпу».
– Аг аг! – Вождь искренне улыбнулся, что несколько осветило и согрело помещение. Он хлопнул в ладоши, пораженный и обрадованный, что Мэтью понимает этот язык. – Tous les hommes portent des chapeaus. Mon chapeau est Nawpawpay. Quel chapeau portez‑vous?
Теперь Мэтью понял. Вождь утверждал, что каждый человек носит шляпу. Он говорил, что его шляпа – Навпавпэ, и спрашивал, какая шляпа у Мэтью.
– Oh! – ответил Мэтью, кивнув. – Mon chapeau est Mathieu.
– Mathieu, – повторил Навпавпэ. – Mathieu… Мэтью, – продолжал он так же по‑французски. – Странная шляпа.
– Может быть, но эту шляпу дали мне при рождении.
– А! Но сейчас ты возродился вновь, поэтому тебе следует дать новую шляпу. Я сам тебе ее дам: Победитель Демона.
– Победитель Демона? Я не понял.
Он посмотрел на Рэйчел, которая – не зная ни слова по‑французски – оказалась полностью выключена из разговора.
– Разве ты не победил демона, который чуть не отобрал у тебя жизнь? Этот демон бродил по земле уже… о… только мертвые знают сколько, и среди них – мой отец. Не могу сказать, сколько братьев и сестер увели от нас эти клыки и когти. Но мы пытались убить этого зверя. Да, мы пытались. – Он кивнул, лицо его вновь помрачнело. – А тогда демон насылал на нас зло. За каждую стрелу, которая попадала в его тело, он посылал десять проклятий. Умирали младенцы мужского пола, чахли посевы, рыба ходила мимо сетей, а нашим провидцам являлся во снах конец времен. И мы перестали пытаться, чтобы спасти свою жизнь. Тогда стало лучше, но зверь был вечно голоден. Понимаешь? Никто из нас не мог его победить. Лесные демоны стоят друг за друга.
– Но ведь зверь остался жив, – сказал Мэтью.
– Нет! Охотники рассказали мне, что увидели вас и пошли за вами. И тут напал зверь! Мне рассказали, как он налетел на тебя, как ты остался стоять перед ним и испустил громкий боевой клич. Жаль, что я не видел этого сам! Мне сказали, что зверь был ранен. Я послал охотников, и они нашли его мертвым в логове.
– А… я понимаю. Но… он был стар и болен. Думаю, он уже умирал.
Навпавпэ пожал плечами:
– Может быть, и так, Мэтью, но кто нанес последний удар? Они нашли твой нож, он все еще торчал вот тут. – Вождь показал пальцем себе под подбородок. – А если тебя беспокоят лесные демоны, то можешь спать спокойно и знай, что они преследуют только наш род. Твоего рода они боятся.
– В этом я не сомневаюсь, – сказал Мэтью.
Рэйчел больше не могла выдержать.
– Мэтью, что он говорит?
– Они нашли медведя мертвым и считают, что убил его я. Он мне дал новое имя: Победитель Демона.
– Это вы по‑французски говорите?
– Да. Я понятия не имею как…
– Прошу прощения, перебью, – сказал Навпавпэ. – Откуда ты знаешь язык короля Ла Пьера?
Мэтью еще раз перешел мысленно с английского на французский.
– Короля Ла Пьера?
– Да, из королевства Франз‑Европэ. Ты из его племени?
– Нет, из другого.
– Но ты с ним говорил? – Сказано было с пылающей надеждой. – Когда он вернется в эти земли?
– Ну… гм… я точно не знаю, – ответил Мэтью. – Когда он здесь был в последний раз?
– О, это было во времена отца моего деда. Он оставил свою речь в моей семье и сказал, что это язык королей. Я хорошо на нем говорю?
– Да, очень.
– А! – Навпавпэ просиял, как мальчишка. – Я его повторяю про себя, чтобы не забыть. Король Ла Пьер показал нам палочки, которые добывают огонь, он ловил наши лица в пруду, который лежал у него в сумке. И еще у него была… маленькая луна, которая пела. И все это вырезано на дощечке. – Навпавпэ озабоченно нахмурился. – Я так хочу, чтобы он вернулся увидеть все эти чудеса, как видел их отец моего деда. Мне этого не хватает. Ты не из его рода? Почему же ты тогда говоришь на языке короля?
– Я его узнал от человека из племени короля Ла Пьера, – решил ответить Мэтью.
– Теперь я понял! Когда‑нибудь… когда‑нибудь… – он поднял палец, подчеркивая важность своих слов, – я поплыву по большой воде в облачном корабле туда, где Франз‑Европэ. Я пойду в ту деревню и сам увижу хижину короля Ла Пьера. Какое там должно быть богатство! Не меньше ста свиней!
– Мэтью! – Рэйчел готова была взбеситься от этого разговора, в котором не могла принять участие. – Что он говорит?
– Печально об этом говорить, но твоя женщина, кажется, не цивилизована, как мы с тобой, – определил Навпавпэ. – Она говорит грязные слова, как та белая рыба, которую мы поймали.
– Белая рыба? – спросил Мэтью. Жестом он показал Рэйчел, чтобы сидела тихо. – Какая белая рыба?
– Не стоит слов. Вообще ничего не стоит, потому что он убийца и вор. Самая нецивилизованная тварь, которую мне выпало несчастье видеть. Так что ты можешь мне рассказать про ту деревню во Франз‑Европэ?
– Я тебе расскажу все, что я о ней знаю, – ответил Мэтью, – если ты мне расскажешь про эту белую рыбу. Вот эту… свою одежду… и головной убор ты нашел в его хижине?
– Эти? Да. Разве они не чудесны? – Вождь развел руки в стороны, улыбаясь, чтобы лучше был виден шитый золотом камзол.
– Можно спросить, что еще ты там нашел?
– Другие вещи. Наверное, их как‑то используют, но я просто люблю на них смотреть. И еще… конечно… я там нашел мою женщину.
– Твою женщину?
– Мою невесту. Мою принцессу. – Улыбка грозила развалить его лицо пополам. – Молчаливую и прекрасную. О, ей будут принадлежать наравне со мной все мои сокровища, и она нарожает мне полную хижину сыновей! Но сначала, конечно, надо будет ее откормить потолще.
– А белая рыба? Где он?
– Неподалеку. Были еще две рыбы – старые, – но они ушли.
– Ушли? Куда?
– Всюду, – ответил Навпавпэ, снова разводя руки в стороны. – В ветер, в землю, в деревья, в небо. Сам знаешь.
Мэтью опасался, что действительно знает.
– Но ты сказал, что белая рыба еще здесь?
– Да, он еще здесь. – Навпавпэ поскреб подбородок. – Твоя природа полна вопросов, правда?
– Нет, просто… может быть, я его знаю.
– Его знают только нецивилизованные твари и пожиратели падали. Он нечист.
– Согласен, но… почему ты сказал, что он убийца и вор?
– Потому что так и есть! – Навпавпэ сложил руки за спиной и стал подпрыгивать на цыпочках, как ребенок. – Он убил человека моего племени и украл у него солнце мужества. Другой человек из моего племени это видел. Мы его взяли. Взяли их всех. Все они виновны. Все, кроме моей принцессы. Ты знаешь, как я это узнал? Потому что она единственная пошла с нами добровольно.
– Солнце мужества? – Мэтью понял, что вождь говорит о золотой монете. – А что это такое?
– Это то, что дает дух воды. – Он перестал подпрыгивать. – Пойди посмотри на белую рыбу, если хочешь. Увидишь, знаешь ли ты его, и спросишь, какие преступления он совершил.
– Где я могу его найти?
– Вон там. – Навпавпэ показал влево от Мэтью. – Хижина стоит рядом с кучей дров. Сам увидишь.
– Куда он показывает, Мэтью? – спросила Рэйчел. – Он хочет, чтобы мы куда‑то пошли?
Она начала подниматься.
– О нет, нет! – быстро сказал Навпавпэ. – Женщина не будет стоять передо мной в моей хижине.
– Рэйчел, пожалуйста, останься где сидишь. – Мэтью положил руку ей на плечо. – Очевидно, таковы правила у вождя. – Он повернулся к Навпавпэ: – Можно ли ей пойти со мной увидеть белую рыбу?
– Нет. В ту хижину женщинам нельзя. Ты иди и возвращайся.
– Я уйду ненадолго, – сказал Мэтью Рэйчел. – Тебе надо будет остаться здесь. Хорошо?
– Куда ты идешь? – Она схватила его за руку.
– Здесь есть другой белый пленник, и я хочу на него взглянуть. Это будет недолго. – Он сжал ей руку и улыбнулся ободряюще, хотя и напряженно.
Рэйчел кивнула и неохотно отпустила его.
– Да… еще одно, – обратился Мэтью к вождю. – Можно мне какую‑нибудь одежду?
– Зачем? Тебе холодно в такой жаркий день, как сегодня?
– Не холодно. Просто неуютно, когда так много воздуха.
Он показал рукой на свои обнаженные гениталии.
– А, понимаю. Хорошо, я сделаю тебе подарок.
Навпавпэ снял с себя набедренную повязку и протянул Мэтью.
Мэтью надел ее, осторожно балансируя, поскольку мог действовать только одной рукой.
– Я скоро вернусь, – обещал он Рэйчел и вышел, пятясь, из хижины на яркое солнце.
Хижина и куча дров находились не дальше пятидесяти футов от резиденции вождя. Стайка стрекочущих улыбчивых детей прицепилась по дороге к тени Мэтью, и двое из них бегали вокруг, будто посмеиваясь над его медленной неловкой походкой. Однако увидев, куда он идет, тут же отпрянули и убежали.
Навпавпэ был прав, когда сказал, что Мэтью сам поймет.
Кровь измазала наружные стены странными узорами, по которым христианин сделал бы вывод о сатанинской природе индейцев. На запекшейся крови пировали мухи, они жужжали у входа, закрытого черной медвежьей шкурой.
Мэтью минуту постоял снаружи, собираясь с духом. Вид был весьма не заманчивый. Потом он дрожащей рукой отвел шкуру в сторону. В лицо пахнуло едким дымом. Внутренность хижины едва освещало что‑то красное – наверное, догорающие угли угасшего огня.
– Шоукомб? – позвал Мэтью. Ответа не было. – Шоукомб, вы меня слышите?
Ничего.
В дыму лишь приблизительно угадывались контуры.
– Шоукомб? – еще раз позвал Мэтью, но молчание сказало ему, что придется переступить этот ужасный порог.
Набрав в легкие едкого воздуху, он вошел. Медвежья шкура за ним опустилась на место. На секунду Мэтью остался стоять где стоял, ожидая, чтобы глаза привыкли к темноте. Страшный удушающий жар бросил его в пот. Справа можно было разглядеть глиняный горшок, полный тлеющих углей – это от них шел жар и дым.
Что‑то шевельнулось – медленно, тяжело – слева.
– Шоукомб? – спросил Мэтью.
Глаза его жгло. Он двинулся влево, куда удалялись клубы дыма.
Почти сразу, напрягая зрение, он смог разглядеть какой‑то предмет. Он был похож на ободранный окровавленный бок говяжьей туши, который повесили вялить, и действительно, он висел на шнурах, закрепленных в потолочных балках.
Мэтью подошел. Сердце у него грохотало.
Что бы тут ни висело, сейчас это был кусок освежеванного мяса без рук и без ног. Мэтью остановился. Щупальца дыма плыли мимо лица. Ближе он подойти не мог, потому что уже знал.
Может быть, он издал какой‑то звук. Застонал, ахнул, еще что‑нибудь. Но – медленно, как пытка во внутреннем круге Ада – шевельнулась скальпированная и покрытая коркой крови голова этого бруска. Она качнулась набок, потом подбородок поднялся.
Глаза были на месте, вылезали из орбит на этом безобразно распухшем, покрытом синяками и черной коркой крови лице. Век не было. Нос отрезали, губы и уши – тоже. Тысячи мелких порезов нанесены на избитый торс, гениталии выжжены, запекшаяся рана покрылась блестящей черной коркой. Точно так же страшным огнем прижгли обрубки рук и ног. Обрубленную тушу оплетали веревки с узлами.
Если есть описание последнего ужаса, который обрушился на Мэтью, то известно оно лишь самому богохульнейшему из демонов и святейшему из ангелов.
Движения этого приподнятого подбородка хватило, чтобы тело качнулось на веревках. Они заскрипели в балках писком тех крыс, что одолевали таверну Шоукомба.
Туда‑сюда, туда‑сюда.
Раскрылся безгубый рот. Язык Шоукомбу оставили, чтобы он мог молить о милосердии с каждым порезом ножа, с каждым ударом топора, с каждым поцелуем огня.
Он заговорил сухим дребезжащим шепотом, едва различимым при крайнем напряжении слуха.
– Папочка? – Слово вышло изуродованным, как его рот. – Это не я котеночка убил, это Джейми… – Грудь его задрожала, донесся душераздирающий всхлип. Вытаращенные глаза смотрели в пустоту. Это от Шоукомба исходил тихий, раздавленный писк испуганного ребенка. – Не надо, пожалуйста, папочка, не бей меня больше…
Изуродованный громила зарыдал.
Мэтью повернулся – глаза его жгло дымом – и выбежал, пока разум его не развалился на части, как тарелка Лукреции Воган.
Он оказался снаружи, ослепленный и дезориентированный сиянием солнца. Пошатнулся, заметил еще несколько голых детишек, носящихся вокруг него со стрекотом, и лица у них были радостные, хотя они танцевали совсем рядом с хижиной пыток. Мэтью чуть не упал, выскакивая наружу, и его резкие неловкие движения, чтобы сохранить равновесие, вызвали у ребятишек вопли восторга, будто он присоединился к их танцу. По лицу бежал холодный пот, внутренности бунтовали, и Мэтью пришлось наклониться и сблевать на землю, отчего детишки засмеялись и запрыгали вокруг с новыми силами.
Он зашагал дальше, пошатываясь. К веселой компании малышей присоединился одноухий рыжий пес. На Мэтью спустился туман, и он не ведал, в ту ли сторону идет среди хижин. Его движение привлекло жителей постарше, прекративших собирать семена и плести корзины, чтобы присоединиться к веселой цепочке, будто он какой‑то вельможа или властитель, чья слава затмевает само солнце. Смех и вопли нарастали, как и число последователей, и от этого лишь сильнее становился ужас Мэтью. Гавкали в спину собаки, шныряли под ногами дети. Ребра болели смертельно, но разве это боль? В остолбенении он понял, что никогда не знал боли, даже грана ее не ведал, если сравнить с тем, что выносит сейчас Шоукомб. За коричневыми улыбающимися лицами заблестели солнечные блики, и вдруг перед ним оказалась вода. Мэтью упал на колени, сунул лицо в воду, не обращая внимания на дикую боль, пронзившую до костей.
Он пил, как животное, и дрожал, как животное. Горло перехватило, он бешено закашлялся, вода хлынула из ноздрей. Потом Мэтью сел на корточки, с мокрого лица капала вода, а толпа позади разворачивалась в веселье.
Он сидел на берегу озерца. Оно было вдвое меньше фаунт‑роялского источника, но вода в нем была такой же синей. Мэтью увидел невдалеке двух женщин, наполняющих мехи из шкур. Золотом переливалось солнце на поверхности, напоминая день, когда Мэтью увидел такое же солнце, сияющее над источником Бидвелла.
Он сложил ладонь чашечкой, набрал воды и приложил к лицу, ощущая, как она стекает по горлу, по груди. Горячка разума остывала, зрение прояснилось.
Индейская деревня, понял он, была зеркальным образом Фаунт‑Рояла. Как и создание Бидвелла, деревня разместилась здесь – кто знает, когда это было, – поближе к источнику пресной воды.
Мэтью услышал, что шум толпы стих. Чья‑то тень легла на него и произнесла:
– На унхуг паг ке не!
Двое мужчин взяли Мэтью, осторожно, чтобы не потревожить раны, и помогли ему встать. Потом Мэтью повернулся к говорившему, но он уже знал, кто отдал приказ.
Навпавпэ был на четыре дюйма ниже Мэтью, но высота судейского парика придавала ему солидность. Золотые полоски камзола сияли под ярким солнцем. Добавить сюда еще эти тщательные татуировки, и Навпавпэ становился зрелищем – глаз не оторвать, при этом весьма внушительной личностью. В нескольких шагах у него за спиной стояла Рэйчел, и глаза ее тоже были цвета испанского золота.
– Прости мой народ, – сказал Навпавпэ речью королей. Он пожал плечами и улыбнулся: – Мы не часто принимаем гостей.
Мэтью все еще не пришел в себя. Он медленно моргнул, поднес руку к лицу:
– А то… что вы сделали… с Шоукомбом… с белой рыбой… входит в прием?
Навпавпэ был просто шокирован:
– О нет! Разумеется, нет! Ты не так понял, Победитель Демона! Ты и твоя женщина – почетные гости здесь за то, что ты сделал для моего народа! А белая рыба – грязный преступник!
– Вы так с ним поступили за воровство и убийство? Может быть, закончить эту работу и проявить немного милосердия?
Навпавпэ помолчал, обдумывая.
– Милосердия? – спросил он, морща лоб. – Что такое это самое «милосердие»?
Очевидно, это понятие французский географ, выдававший себя за короля, не смог или не захотел объяснить.
– Милосердие, – начал Мэтью, – проявляется, когда… – он задумался, подыскивая слова, – когда наступает время положить конец чьему‑то страданию.
Навпавпэ еще сильнее наморщил лоб:
– А что такое страдание?
– Это то, что ты чувствовал, когда погиб твой отец, – пояснил Мэтью.
– Ах, это! Ты хочешь сказать, что надо вспороть брюхо белой рыбе, а внутренности вытащить и скормить собакам?
– Ну… я думаю, нож в сердце будет быстрее.
– Смысл не в том, чтобы было быстрее, Победитель Демона. Смысл в каре, в том, чтобы показать всем, что бывает за такие преступления. И к тому же детям и старикам так нравится его пение по ночам. – Навпавпэ уставился на озерцо, все еще в размышлении. – Это самое милосердие: так делают во Франз‑Европэ?
– Да.
– Тогда – что ж. Значит, это то, чему мы должны стремиться подражать. И все‑таки… нам его будет не хватать. – Он повернулся к стоявшему рядом человеку: – Се ока па неха! Ну се каидо на кай ичиси!
С последним шипящим звуком он сделал колющее движение, а потом, к ужасу Мэтью, резко повернул и полоснул крест‑накрест невидимым лезвием. Человек с покрытой татуировкой лицом побежал прочь, вопя и что‑то выкрикивая, и почти все зеваки – мужчины, женщины и дети наравне – побежали за ним, испуская те же звуки.
Мэтью должно было бы стать легче, но не стало. Тогда он усилием воли переключил мысль на другой и более важный предмет.
– А что такое солнце мужества? – спросил он.
– То, что дает дух воды, – ответил Навпавпэ. – А также луны и звезды от великих богов.
– Дух воды?
– Да. – Навпавпэ показал на озерцо. – Здесь он живет.
– Мэтью! – окликнула его Рэйчел, становясь рядом. – Что он говорит?
– Я пока не знаю, – ответил он. – Я пытаюсь…
– Аг‑аг! – Навпавпэ погрозил пальцем. – Дух воды может оскорбиться, услышав грязные слова.
– Приношу свои извинения. Позволь спросить, если можно: как дает вам дух воды эти солнца мужества?
В ответ Навпавпэ вошел в воду. Он уходил от берега, пока не зашел по пояс. Потом остановился и, одной рукой придерживая на голове парик, наклонился, а другой стал ощупывать дно. То и дело он доставал пригоршню ила и просеивал сквозь пальцы.
– Что он ищет? – тихо спросила Рэйчел. – Ракушки?
– Не думаю, – ответил Мэтью. У него был соблазн рассказать ей о Шоукомбе, просто чтобы избавиться от тяжести виденного, но не было смысла делиться таким ужасом.
Навпавпэ сменил место, зайдя чуть поглубже, наклонился и снова стал искать. Перед вудвордова камзола потемнел от воды.
И через минуту вождь перешел на третье место. Рэйчел тихонько вложила пальцы в ладонь Мэтью.
– Я никогда не видела ничего подобного. Вокруг всей деревни – стена леса.
Мэтью хмыкнул, наблюдая Навпавпэ за работой. Защитная стена деревьев – еще одно связующее звено между деревней и Фаунт‑Роялом. У него было чувство, что эти два поселения, разделенные милями, связаны еще каким‑то образом, о котором никто не подозревает.
Близость Рэйчел и тепло ее руки напомнили об их недавней близости. Как будто это воспоминание лежало совсем рядом с центром памяти. Но это все была иллюзия. Так ведь? Конечно, так. Рэйчел не полезла бы на лежанку отдаваться умирающему. Даже если он спас ей жизнь. Даже если бы она думала, что ему уже недолго осталось на этой земле.
Но… чисто теоретически… если именно так стало известно, что он на пути к выздоровлению? А что, если… доктор даже поощрил ее к такому физическому и эмоциональному контакту, этакий индейский способ лечения, подобный… да, подобный кровопусканию?
Если так, то доктору Шилдсу много есть чему поучиться.
– Рэйчел, – сказал Мэтью, осторожно гладя пальцами ее руку. – Ты… – Он остановился, не зная, как к этому подойти, и решил избрать обходной путь. – Тебе дали какую‑нибудь другую одежду? Какую‑нибудь… гм… местную?
Она встретила его взгляд.
– Да, – сказала она. – Эта молчаливая девушка принесла мне платье в обмен на то синее, что было у тебя в мешке.
Мэтью попытался прочесть правду у нее в глазах. Если они с Рэйчел действительно тогда любили друг друга, то признаваться в этом она сейчас не собиралась. И прочесть по ее внешности этого тоже не удавалось. И в этом, подумал он, ключевой вопрос: она могла отдать ему свое тело из‑за чувства или же в рамках метода лечения, рекомендованного доктором, который Мэтью казался сделанным из одного теста с Исходом Иерусалимом, а могло быть, что это фантазия, навеянная горячкой и дурманящим дымом, желаемое, но не действительность.
В чем же правда? Правда, подумал он, в том, что Рэйчел все еще любит своего мужа. Или хотя бы память о нем. Он это понимал из того, о чем она не говорит. Если тут было на самом деле о чем говорить. Она может хранить чувства к нему как букет розовых гвоздик. Но это не красные розы, и в этом вся разница.
Он мог спросить, какого цвета то платье. Мог точно описать ей его. Или мог начать его описывать, и она ему скажет, что сильнее ошибиться он не мог.
Может быть, ему и не надо знать. Или даже желать знать. Наверное, лучше оставить все несказанным, и пусть граница между явью и фантазией останется непотревоженной.
Он прокашлялся и снова посмотрел на пруд.
– Ты говорила, что с индейцами прошла час пути. Не помнишь, в какую сторону?
– Солнце какое‑то время было слева. А потом светило в спину.
Он кивнул. Значит, они шли час обратно в сторону Фаунт‑Рояла. Навпавпэ перешел на четвертое место и крикнул:
– Дух воды любит шалить! Иногда он отдает их просто так, а иногда приходится искать и искать, чтобы найти хоть одно!
С детской улыбкой он вернулся к своей работе.
– Потрясающе! – сказала Рэйчел, качая головой. – Просто неимоверно!
– Что именно?
– Что он говорит по‑французски, а ты его понимаешь. Я бы не могла больше удивиться, если бы он знал латынь!
– Да, он потрясающе… – Мэтью резко замолчал, будто прямо перед ним рассыпалась каменная стена. – Бог мой! – прошептал он. – Вот оно!
– Что?
– Не знает латыни. – Мэтью горело возбуждением. – То, что сказал преподобный Гроув в гостиной Бидвелла в присутствии миссис Неттльз. «Не знает латыни». Вот он, ключ!
– Ключ? К чему?
Он посмотрел на нее, и теперь он тоже сиял мальчишеской улыбкой.
– К доказательству твоей невиновности! То доказательство, которое было мне нужно, Рэйчел! Оно было прямо здесь, ближе, чем… – Он искал сравнение, поскреб щетинистый подбородок… – чем собственные усы! Эта хитрая лиса не умеет…
– Рука Навпавпэ взметнулась вверх, по запястье в иле. – Вот она, находка!
Мэтью пошел по воде ему навстречу. Вождь открыл ладонь и показал серебристую жемчужину. Немного, но вместе с осколком тарелки – достаточно. Мэтью стала любопытна одна вещь, и он, обойдя вождя, прошел туда, где глубина была ему по пояс.
И вот оно! Подозрение подтвердилось; он ощутил заметное течение у колен.
– Вода движется, – сказал он.
– О да, – согласился Навпавпэ. – Это дышит дух. Иногда сильнее, иногда слабее. Но всегда дышит. Тебя заинтересовал дух воды?
– Да, очень.
– Гм! – вождь кивнул. – Я не знал, что ваш род религиозен. Я тебя отведу в дом духов как почетного гостя.
Навпавпэ отвел Мэтью и Рэйчел в другую хижину возле озерца. У этой стены были выкрашены синим, вход занавешен причудливо сплетенным занавесом из перьев индеек и голубей, кроличьего меха, лисьих шкур прямо с головами и шкур разных других зверей.
– Увы, – сказал Навпавпэ, – твоей женщине нельзя туда входить. Духи удостаивают разговором только мужчин, а женщин – только через мужчин. Кроме, конечно, случаев, когда женщина рождается с метками духа и становится провидицей.
Мэтью кивнул. Он понял, что то, что в одной культуре называется «метки духа», в другой будет «метками дьявола». Он сказал Рэйчел, что обычаи вождя требуют, чтобы она подождала их снаружи. Потом вслед за Навпавпэ вошел в хижину.
Внутри было почти совсем темно, только язычок пламени горел в глиняном горшке, полном масла. К счастью, разъедающего глаза дыма здесь не было. Дом духов казался пустым, насколько мог видеть Мэтью.
– Здесь надо говорить уважительно, – предупредил Навпавпэ. – Это построил мой отец, и с тех пор много зим и лет миновало. Я часто сюда прихожу просить совета.
– И он отвечает?
– Ну… нет. Но все‑таки отвечает. Он слушает, что я говорю, а потом отвечает всегда одинаково: сын, решай сам. – Навпавпэ поднял глиняный горшок. – Вот дары, которые дает дух воды.
Он с мечущимся огоньком пошел в глубь хижины, Мэтью – за ним.
И все равно ничего здесь не было. Кроме одного предмета. На полу стояла миска побольше, полная илистой воды. Вождь сунул в нее ту же руку, что держала жемчужину, и она вышла обратно, капая илом.
– Так мы чтим духа воды.
Навпавпэ подошел к стене, не сосновой, как другие, а покрытой толстой коркой ила из озера.
Вождь прижал пригоршню ила с жемчужиной к стене и разгладил.
– Сейчас я должен буду говорить с духом, – сказал он. И потом тихим распевом произнес: – Па не са нехра каи ке пану. Кена пе пе кайру.
Распевая, он водил язычком пламени вдоль стены.
Сперва блеснуло красное. Потом синее.
Потом красное… золотое… еще золотое… дюжина золотых… серебро… пурпур и…
…безмолвный взрыв красок, когда свет двигался вдоль стены: изумрудная зелень, рубиновая алость, сапфировая синева… и золото, золото, тысячу раз золото…
– Ох! – выдохнул Мэтью, и волосы дыбом встали у него на загривке.
В этой стене был клад.
Клад пиратов. Сотни драгоценностей – небесно‑голубые, темно‑зеленые, бледно‑янтарные, ослепительно белые – и монеты, золото и серебро в таких количествах, что король Франз‑Европэ задрожал бы и пустил бы слюни. И самое потрясающее – что это Мэтью видел только самый верхний слой. Высохший ил имел не менее четырех дюймов толщины, шесть футов высоты и четырех футов ширины.
Здесь. Здесь, в этой глиняной стене, в этой хижине, в этой деревне, в лесной глуши. Мэтью не поручился бы, но ему показалось, что он слышит, как хохочут в унисон Бог и Дьявол.
Теперь он знал. Спрятанное в источнике Фаунт‑Рояла унесло течением подземной реки. Конечно, на это потребовалось время. Время нужно на все. Вход в подземную реку, где‑то в глубине бидвелловского источника, мог быть не шире тарелки Лукреции Воган. Если бы пират промерил озеро перед тем, как опустить туда мешки с драгоценностями и монетами, он бы обнаружил дно на глубине сорока футов, но не нашел бы стока, через который все унесло в подземную реку. Может быть, течение бывает сильнее в каком‑то сезоне или на него действует луна, как на океанские приливы. В любом случае тот пират – человек, у которого хватало ума грабить спрятанное, но не прятать награбленное в крепкую упаковку, – выбрал хранилище с дырой в виде трубы в дне. Зачарованный Мэтью подошел к стене.
– Се на кайра па па кайру, – распевал Навпавпэ, медленно водя пламенем вдоль стены, и все время вспыхивали разноцветные огоньки отраженного света.
Потом Мэтью заметил, что в высохшем иле блестят еще и черепки посуды, золотые цепочки, серебряные ложки и так далее. Вон выступила инкрустированная золотом рукоять кинжала, а там – треснувший циферблат карманных часов.
Понятно было, почему тарелка Лукреции Воган попала к доктору – как некое колдовское приспособление, посланное духом воды. В конце концов, она была украшена узором, в котором индейцы наверняка узнали изображение человеческого органа.
– На пе гуида на пе каида, – сказал Навпавпэ и, очевидно, закончил свой обряд, потому что поднес свет к Мэтью.
– Солнце… – Голос Мэтью подсел, пришлось начать снова. – Солнце мужества. Ты говорил, что одно солнце украл белая рыба?
– Да, и убил человека, которому оно было дано.
– А можно спросить, почему оно было ему дано?
– Как награда, – ответил Навпавпэ, – награда за мужество. Этот человек спас другого, раненного диким кабаном, а потом убил кабана. Эту традицию начал мой отец. Но белая рыба заманивал моих людей на свои дурные пути, делал их слабыми своим крепким питьем, а потом заставлял работать на себя, как собак. Пришло ему время уйти.
– Понимаю. – Мэтью вспомнил, как Шоукомб говорил, что его таверна выстроена с помощью индейской рабочей силы. Теперь он действительно понимал. Он видел всю картину и видел, как становятся на место сложным узором ее фрагменты.
– Навпавпэ, – начал Мэтью, – мы с моей… гм… женщиной должны уйти. Сегодня. Должны вернуться туда, откуда пришли. Ты знаешь ту деревню у моря?
– Конечно, знаю. Мы все время за ней наблюдаем. – Навпавпэ вдруг стало озабоченным. – Но Победитель Демона, тебе нельзя уходить сегодня! Ты еще слишком слаб, чтобы столько пройти. И ты должен мне рассказать все, что знаешь о Франз‑Европэ, и еще сегодня вечером праздник в твою честь. Танцы и пир. И у нас вырезана голова демона, которую ты будешь носить.
– Ну… я… видишь ли…
– Уйдешь утром, если все еще пожелаешь этого. Сегодня мы празднуем, чтим твою храбрость и смерть зверя. – Он снова направил свет на стену. – Вот, Победитель Демонов! Дар для тебя, как следует по нашей традиции. Возьми отсюда ту вещь, сияние которой привлечет твою руку.
Потрясающе, подумал Мэтью. Навпавпэ не знает – и не дай Бог ему когда‑нибудь узнать, – что во внешнем мире, в цивилизованном мире, есть люди, которые пришли бы сюда и снесли бы всю деревню до основания всего за один квадратный фут грязи с этой стены.
Но дар неимоверной ценности был предложен, и рука Мэтью пошла за его сиянием.

Глава 18

Когда село солнце и надвинулись синие тени вечера, Фаунт‑Роял забылся тяжелыми снами о том, что могло бы быть.
Снами – прообразом смерти.
Пустыми стояли дома, пустыми стояли сараи. На заброшенном поле свалилось с шеста пугало, и два дрозда устроились на его плечах. Валялась на улице Гармонии соломенная шляпа, полураздавленная колесами фургонов. Распахнутыми остались главные ворота, и запорный брус лежал в стороне, отброшенный туда и там оставленный последней выехавшей семьей. Из тридцати или сорока человек, оставшихся в умирающей мечте Фаунт‑Рояла, ни у кого не хватало сил или духа привести ворота в порядок. Конечно, это безумие – оставить открытыми ворота, потому что кто знает, какие дикари могут ворваться сюда, чтобы скальпировать, увечить и мародерствовать?
Но правду сказать, зло внутри города казалось еще страшнее, и закрыть ворота означало запереться в темной комнате со зверем, дыхание которого ощущаешь у себя на шее.
Все теперь было ясно. Все до конца было ясно гражданам.
Ведьма сбежала при содействии своего одержимого демонами любовника.
Этот мальчишка! Вы его знаете! Он в нее втюрился – да‑да, как в Адскую Бездну, говорю я, – и он одолел мистера Грина и вытащил ее, а потом они сбежали. Да, в лес, туда, где деревня самого Сатаны. Да, она там есть, я сам слышал, как Соломон Стайлз про это говорил, он ее сам видел! Можно бы его спросить, да он уехал навсегда из города. Вот что он рассказывал, и берегите души свои, когда слушаете: Сатана построил в лесной чаще деревню, и там все дома из терновника. Поля там засевают адским огнем, и вырастает из посевов самый коварный яд. Знаете, что магистрат опять болен? Да, снова. Он при смерти. Уже почти умер. Так я слышал, что кто‑то в этом доме сам ведьма или колдун, и бедному магистрату отравили чай ядом самого Сатаны! Так что смотрите, что пьете! Боже мой… я только что подумал… может быть, не чай ему отравили, а саму воду? Бог мой… да если Сатана такое задумал… проклясть и отравить сам источник… мы же все тогда умрем в судорогах? 
Бог мой… Бог мой… 
В густеющем теплом вечере повеял через Фаунт‑Роял ветерок. Он пустил рябь по водам озерца, приласкал крыши темных домов. Он прошел по улице Трудолюбия, где, как клялись жители, видели недавно призрак Гвинетта Линча. Крысолов спешил куда‑то с перерезанным горлом и своей острогой в руке, безмолвно предупреждая, что ведьмы Фаунт‑Рояла голодны и жаждут новых душ… новых душ…
Ветерок шевельнул пыль на улице Гармонии и понес вихрик на кладбище, где, как тоже клялись, ходил темный силуэт между надгробиями, на счетах подсчитывая их число. Зашептал ветерок на улице Истины, пролетая мимо проклятой тюрьмы и того дома – дома ведьмы, – откуда слышатся звуки адского веселья и перестук демонских когтей, если у кого хватит смелости подойти послушать.
Да, все стало ясно горожанам, и на эту ясность они ответили бегством ради спасения жизни. Пустым стоял дом Сета Хейзелтона, голыми остались стойла в сарае, остыл горн. Очаг в покинутом доме Воганов еще держал аромат свежего хлеба, но слышалось в этом оставленном хозяйстве лишь сердитое гудение ос. В лазарете лежали запакованные ящики и мешки, готовые к погрузке, стеклянные флаконы и бутыли, завернутые в вату, ждали…
Просто ждали…
Все, почти все уехали. Остались несколько самых стойких; кто из верности Роберту Бидвеллу, кто потому, что фургоны требовалось починить, иначе они не выдержат долгой дороги, а кто – самый редкий случай – не имел, куда еще деваться, и продолжал тешить себя иллюзиями, что все образуется. Исход Иерусалим, борец до победного, остался в своем лагере, и хотя аудитория его вечерних проповедей поредела, он продолжал поносить Сатану к восторгу паствы. К тому же он свел знакомство с некоей вдовой, не имевшей блага мужской защиты, а потому, после своих горячечных проповедей, Иерусалим взял ее под тесную защиту могучего меча своего.
Но по‑прежнему горели лампы в особняке, и искрился свет на четырех поднятых бокалах.
– За Фаунт‑Роял! – провозгласил Бидвелл. – За тот Фаунт‑Роял, каким он был. И каким он мог бы стать.
Бокалы осушили без комментариев со стороны Уинстона, Джонстона и Шилдса. Они стояли в гостиной, готовясь перейти в столовую к легкому ужину, на который пригласил их Бидвелл.
– Я глубоко сожалею, что так обернулось, Роберт, – сказал Шилдс. – Я знаю, что вы…
– Не надо. – Бидвелл поднял руку. – Сегодня вечером слез не будет. Я прошел свою дорогу горя и теперь направлюсь к следующей цели.
– Тогда к какой? – спросил Джонстон. – Вы возвращаетесь в Англию?
– Да. Через месяц или полтора, закончив кое‑какие дела. Для этого мы с Эдуардом и ездили в Чарльз‑Таун во вторник – подготовить переезд. – Он сделал еще глоток вина и оглядел комнату. – Бог мой, как я мог вообще затеять такое безумие? Совсем потерял рассудок – столько денег вбухать в это болото!
– Мне тоже пора бросать карты, – сказал Джонстон с убитым лицом. – Нет смысла больше здесь оставаться. Уеду, наверное, на следующей неделе.
– Вы отлично поработали, Алан, – ободрил его доктор Шилдс. – Фаунт‑Рояла благом были ваши идеи, образование, которое вы давали.
– Я делал то, что было в моих силах, и спасибо за вашу оценку. А вы, Бен… какие у вас планы?
Шилдс допил вино и пошел к графину наполнить бокал.
– Уеду… когда не станет моего пациента. А до тех пор, черт меня побери, я постараюсь изо всех сил облегчить его состояние, потому что это самое меньшее, что я могу сделать.
– Боюсь, доктор, сейчас это самое большее, что вы можете сделать.
– Да, вы правы. – Шилдс одним глотком осушил половину бокала. – Магистрат… висит на ниточке, и она с каждым днем все тоньше. Можно даже сказать, с каждым часом. – Шилдс приподнял очки и почесал переносицу. – Я сделал все, что было в моих силах. Я думал, что лекарство поможет… и оно действительно помогало какое‑то время. Но его тело не могло воспринять лекарство и в конце концов сдалось. Поэтому вопрос не в том, уйдет ли он, а в том, когда он уйдет. – Доктор вздохнул. Лицо его осунулось, глаза покраснели. – Но сейчас он хотя бы не страдает, и дышит хорошо.
– И он все еще не знает? – спросил Уинстон.
– Нет. Он все еще верит, что ведьма Ховарт была сожжена в понедельник утром, и верит, что его клерк время от времени к нему заглядывает – верит, потому что я ему это говорю. Разум его ослабел, он не замечает хода времени и не замечает, что клерка его нет в доме.
– Но вы не собираетесь говорить ему правду? – Джонстон оперся на трость. – Не жестоко ли это?
– Мы решили… я решил, что крайне жестоко было бы сказать ему об истинном положении вещей, – объяснил Бидвелл. – Нет нужды тыкать его лицом в тот факт, что его клерк попал под чары ведьмы и встал на сторону Дьявола. Сказать Айзеку, что ведьма не казнена… ну, в этом просто нет смысла.
– Согласен, – подтвердил Уинстон. – Надо дать ему умереть в мире.
– Я только не могу понять, как этот молодой человек смог одолеть Грина! – Джонстон поболтал вино в бокале и допил его. – Это было либо крайнее везение, либо крайнее отчаяние.
– Или одержимость сверхъестественной силой, или ведьма прокляла Грина и высосала его силу, – добавил Бидвелл. – Я так думаю.
– Простите, джентльмены, – объявила вошедшая миссис Неттльз, – ужин на столе.
– А, хорошо. Мы уже идем, миссис Неттльз. – Бидвелл подождал, пока женщина удалится, и тихо сказал остальным: – У меня есть одна проблема. Нечто невероятно важное, что я должен обсудить со всеми вами.
– Какая? – спросил Шилдс, хмурясь. – Вы говорите как совсем другой человек, Роберт.
– А я и есть другой человек, – ответил Бидвелл. – По правде говоря… когда мы вернулись из Чарльз‑Тауна и я смог оценить, во что обошелся мне мой неминуемый провал, я изменился – причем так, как никогда не предполагал возможным. Именно это фактически мне и надо с вами обсудить. Давайте перейдем в библиотеку, откуда голоса не так разносятся.
Он взял лампу и направился в библиотеку, ведя за собой гостей.
Там уже горели две свечи, давая достаточно света, и стояли полукругом четыре кресла. За Бидвеллом вошел Уинстон, за ним Шилдс, и последним, хромая, переступил порог Джонстон.
– А в чем дело, Роберт? – спросил Джонстон. – Вы напускаете такую таинственность…
– Присядьте, пожалуйста. Всех прошу. – Когда гости расселись, Бидвелл поставил фонарь на подоконник распахнутого окна и сел сам. – Проблема, которую мне необходимо решить… это проблема…
– …вопросов и ответов, – раздался голос от входа в библиотеку.
Доктор Шилдс и Джонстон тут же повернулись к двери.
– Первые надлежит задавать, вторые получать, – произнес Мэтью, входя в комнату. – И спасибо вам, сэр, за своевременную реплику.
– Бог мой! – Шилдс вскочил на ноги, глаза его за линзами очков полезли на лоб. – Вы‑то что здесь делаете?
– Пока что весь день я находился у себя в комнате. – Мэтью встал так, чтобы видеть всех четверых, спиной к стене. На нем были темно‑синие бриджи и чистая белая рубашка. Левый рукав миссис Неттльз отрезала ниже глиняной повязки. Мэтью не стал говорить, что когда он брился и был вынужден рассматривать собственную морду в синяках и с глиной на лбу, то на время исцелился от излишних взглядов в зеркало.
– Роберт? – раздался спокойный голос Джонстона. Учитель обеими руками сжимал набалдашник трости. – Что это за фокусы?
– Это не фокусы, Алан. Просто определенная подготовка, в которой помогли мы с Эдуардом.
– Подготовка? К чему, позвольте узнать?
– К данной минуте, сэр, – ответил Мэтью. Его лицо не выдавало никаких эмоций. – Я сюда прибыл – вместе с Рэйчел – около двух часов дня. Мы прошли через болото, и поскольку я был… гм… недостаточно одет и не хотел, чтобы меня видели, я попросил Джона Гуда поставить мистера Бидвелла в известность о моем присутствии. Он это сделал с вызывающей восхищение осмотрительностью. Потом я попросил мистера Бидвелла собрать вас всех вместе сегодня вечером.
– Ничего не понимаю! – произнес Шилдс, но снова сел. – Вы говорите, что привели ведьму обратно? Где она?
– Эта женщина в данный момент находится в комнатах миссис Неттльз, – информировал его Бидвелл. – Думаю, ест свой ужин.
– Но… но… – Шилдс мотал головой, не находя слов. – Она же ведьма! Это же доказано!
– Доказано! – Мэтью слегка улыбнулся. – Доказательство – мера всех вещей, доктор?
– Да, это так! И вы сейчас мне доказали, что вы не просто одержимый, но одержимый дурак! И что такое с вами случилось? Вам пришлось драться с каким‑то демоном за благосклонность ведьмы?
– Да, доктор, и я его победил. А теперь, если вам нужны именно доказательства, счастлив буду утолить вашу жажду.
Мэтью уже в четвертый или пятый раз поймал себя на том, что бессознательно чешет глиняный пластырь под рубашкой, покрывающий сломанные ребра. У него был небольшой жар и бросало в пот, но индейский врач – через Навпавпэ – сегодня утром объявил его транспортабельным. Победителю Демонов не пришлось идти всю дорогу собственными ногами: кроме последних двух миль, его и Рэйчел индейские проводники пронесли на устройстве вроде лестницы с помостом посередине. Отличный способ путешествовать.
– Мне кажется, – начал Мэтью, – что все мы, будучи людьми образованными и богобоязненными, согласимся со следующим положением: ведьма не может произнести молитву Господню. Я возьму на себя смелость предположить, что колдун также на это не способен. Поэтому: мистер Уинстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?
Уинстон сделал глубокий вдох:
– Разумеется. Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…
Мэтью ждал, глядя в лицо Уинстона, а тот абсолютно правильно прочел всю молитву. В ответ на «аминь» Мэтью сказал «спасибо» и перенес внимание на Бидвелла.
– Сэр, не произнесете ли и вы молитву Господню?
– Я? – Тут же искорка привычного негодования загорелась в глазах Бидвелла. – Почему это я должен ее читать?
– Потому что, – ответил Мэтью, – я вам это сказал.
– Мне сказал? – Бидвелл надул губы и фыркнул. – Я не буду произносить столь личные слова только потому, что мне кто‑то приказывает!
– Мистер Бидвелл! – Мэтью стиснул зубы. Этот человек невыносим даже в качестве союзника! – Это необходимо. 
– Я согласился на эту встречу, но не соглашался читать столь серьезную молитву к Господу моему по чьему‑то требованию, будто это строчки из балаганной пьесы! Нет, я не буду ее произносить! И меня за это нельзя объявлять колдуном!
– Да, похоже, что у вас и Рэйчел Ховарт одинаковое упрямство – вы не находите, сэр?
Мэтью приподнял брови, но Бидвелл больше не стал отвечать.
– Хорошо, мы к вам вернемся.
– Возвращайтесь хоть сто раз, будет то же самое!
– Шилдс? – обернулся Мэтью к человеку в очках. – Вы не согласитесь помочь мне в этом деле и прочесть молитву Господню?
– Что ж… хорошо. Я не понимаю смысла, но… ладно.
Шилдс обтер рот тыльной стороной ладони. Пока Уинстон читал молитву, он допил бокал и теперь смотрел в пустой сосуд.
– У меня вино кончилось. Можно мне еще бокал?
– Как только будет произнесена молитва. Не начнете ли?
– Ладно. Хорошо. – Доктор заморгал, и глаза его стали чуть остекленевшими в красноватом свете свечей. – Ладно, – повторил он и начал: – Отче наш… иже еси на Небеси… да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет… воля Твоя… яко на Небеси… тако и на земли… – Он остановился, вытащил из кармана песочного цвета пиджака платок и промокнул испарину на лице. – Извините, здесь жарко… вина… мне нужно выпить холодного…
– Доктор Шилдс? – тихо окликнул его Мэтью. – Продолжайте, пожалуйста.
– Я уже достаточно сказал! Что это за глупости?
– Почему вы не можете дочитать молитву, доктор?
– Я могу! Видит Бог, могу! – Шилдс вызывающе задрал подбородок, но Мэтью видел ужас в его глазах. – Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам… остави нам долги наши… яко же и мы оставляем… оставляем…
Он прижал руки к губам, и видно было, что он на грани срыва, вот‑вот зарыдает. Шилдс издал приглушенный звук, который можно было бы назвать стоном.
– В чем дело, Бен? – с тревогой спросил Бидвелл. – Скажите нам, ради Бога!
Шилдс опустил голову, снял очки и вытер платком мокрый лоб.
– Да, – ответил он дрожащим голосом. – Да. Я скажу… я должен сказать… во имя Божие.
– Принести вам воды? – предложил Уинстон, вставая.
– Нет. – Шилдс махнул ему рукой, чтобы тот снова сел. – Я… я должен это рассказать, пока в силах.
– Рассказать – что, Бен? – Бидвелл глянул на Мэтью, который имел представление о том, что сейчас откроется. – Бен? – окликнул Бидвелл Шилдса. – Что рассказать?
– Что… что это я… убил Николаса Пейна.
Упала тишина. У Бидвелла челюсть стала тяжелее наковальни.
– Я его убил, – продолжал доктор, не поднимая головы. Он промокал лоб, щеки, глаза мелкими птичьими движениями. – Казнил его… – Он медленно помотал головой из стороны в сторону. – Нет. Это жалкое оправдание. Я его убил и должен за это ответить перед законом… потому что не могу больше отвечать перед собой или перед Богом. А Он спрашивает меня. Каждый день, каждую ночь Он спрашивает. Он шепчет мне: «Бен, теперь… когда это сделано… когда это наконец сделано… и ты собственными руками совершил самый отвратительный для тебя в этом мире акт… акт, превращающий человека в зверя… как ты будешь дальше жить целителем?»
– Вы… вы сошли с ума? – Бидвелл решил, что у друга случился приступ безумия прямо у него на глазах. – Что вы такое говорите?
Шилдс поднял лицо. Глаза его распухли и покраснели, губы обвисли. Слюна собралась в углах рта.
– Николас Пейн и был тем разбойником, который убил моего старшего сына. Застрелил… при ограблении на Филадельфийской Почтовой Дороге, возле самого Бостона, восемь лет назад. Мальчик еще достаточно прожил, чтобы описать этого человека… и сообщить, что сам успел вытащить пистолет и прострелить разбойнику икру. – Шилдс горестно и едва заметно улыбнулся. – Это я ему говорил никогда не ездить по той дороге без заряженного пистолета под рукой. Этот пистолет… это был мой подарок ему на день рождения. Мой мальчик получил рану в живот, и ничего нельзя было сделать. Но я… наверное, я сошел с ума. И очень надолго.
Он взял пустой бокал и стал из него пить, не сразу осознав бесполезность этого занятия.
Потом Шилдс сделал долгий, прерывистый вдох и выпустил воздух. Все глаза смотрели на доктора.
– Роберт… вы же знаете, каковы констебли в этих колониях. Медлительные, неумелые, глупые. Я знал, что этот человек может скрыться, и я никогда не получу удовлетворения… сделать его отцу то, что он сделал мне. И я начал действовать. Сперва… найти врача, который мог его лечить. Пришлось искать по всем забегаловкам и бардакам Бостона… но я нашел его. Так называемого врача, пьяного слизняка, который лечил шлюх. Он знал этого человека, знал, где он живет. Он недавно похоронил… жену и маленькую дочь этого человека; первая умерла от судорог, а вторая угасла вскоре после первой.
Шилдс снова обтер лицо платком, рука его дрожала.
– Мне не было жаль Николаса Пейна. Совсем. Я просто… хотел уничтожить его, как он уничтожил какую‑то часть моей души. И я пошел по его следам. От дома к дому. От деревни и поселка в город и обратно. Все время рядом, но отставая. Пока я не узнал, что он меняет лошадей в Чарльз‑Тауне, и хозяин конюшни сообщил мне, куда он едет. И на это ушло восемь лет. – Он посмотрел в глаза Бидвеллу. – А знаете, что я понял в первый же час, как его убил?
Бидвелл не ответил. Он не мог говорить.
– Я понял… что убил и себя самого, восемь лет назад. Я бросил практику, отвернулся от жены и второго сына… которым был нужен еще больше, чем раньше. Я их оставил, чтобы убить человека, уже во многих смыслах мертвого. И теперь, когда это завершилось… я не ощущал гордости. Никакой гордости за это. И ни за что другое. Но он был мертв. Он истек кровью, как истекало кровью мое сердце. А самое страшное… самое страшное, Роберт… это когда я теперь думаю… что Николас не был тем же человеком, который спустил курок. Я хотел, чтобы он был хладнокровным убийцей… но он совсем им не был. А я… я был тем самым человеком, которым был всегда. Только намного, намного хуже.
Доктор закрыл глаза, голова его запрокинулась.
– Я готов уплатить свой долг, – сказал он тихо. – Какова бы ни была расплата. Я кончился, Роберт. Совсем кончился.
– Я не согласен, сэр, – возразил Мэтью. – Ваш долг ясен: облегчить магистрату Вудворду его последние часы. – Эти слова вызвали боль, как вонзенный в горло кинжал, но они были правдивы. Здоровье магистрата резко ухудшилось в то утро, когда сбежал Мэтью, и было безжалостно ясно, что конец уже близок. – Не сомневаюсь, что все мы ценим вашу искренность и ваши чувства, но ваш долг врача выше долга перед законом, в чем бы мистер Бидвелл – как мэр этого города – ни счел этот долг выражающимся.
– Что? – Бидвелл, побледневший во время исповеди, теперь был ошеломлен. – Вы оставляете это решать мне? 
– Я не судья, сэр. Я – как вы мне часто и с хорошей дозой перца напоминали – всего лишь клерк.
– Ну, – выдохнул Бидвелл, – будь я проклят!
– Проклятие и спасение – это братья, разделенные только направлением движения, – сказал Мэтью. – Когда наступит время, я уверен, вы выберете правильную дорогу. А сейчас – можно ли продолжать?
Он перенес внимание на учителя.
– Мистер Джонстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?
Джонстон посмотрел на него пристально:
– Дозволено ли спросить, Мэтью, какова цель всего этого? Вы предполагаете, что один из нас – колдун, и неспособность прочитать молитву изобличит его в этом качестве?
– Вы на верном пути, сэр.
– Но это же абсолютно смехотворно! Если следовать вашей ущербной логике, Роберт уже себя изобличил!
– Я сказал, что еще вернусь к мистеру Бидвеллу и предоставлю ему возможность искупления. Сейчас я прошу прочитать молитву именно вас.
Джонстон сухо, коротко засмеялся:
– Мэтью, вы же не такой дурак! Что за игру вы затеяли?
– Заверяю вас, сэр, что это не игра. Вы отказываетесь читать молитву?
– А тогда я буду изобличен как колдун? И у вас будут два колдуна в одной комнате? – Он покачал головой, сожалея о помрачении ума у Мэтью. – Что ж, я облегчу вашу тяжелую тревогу. – Он посмотрел Мэтью прямо в глаза: – Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…
– Одну минутку! – Мэтью поднял палец, постучал себя по нижней губе. – В вашем случае, мистер Джонстон – поскольку вы человек образованный и выпускник Оксфорда, я имею в виду, – молитва Господня должна быть произнесена на латыни. Не начнете ли вы сначала, если не трудно?
Молчание.
– А, я понимаю! – продолжал Мэтью. – Наверное, вы подзабыли латынь. Но это же легко освежить, ведь латынь – важнейшая часть оксфордского образования. И вы должны были отлично владеть латынью, как наш магистрат, просто чтобы получить доступ в этот славный университет. Давайте я вам помогу: Pater noster, qui es in caelis, Sanctificetur nomen tuum, Adventiat regnum tuum… ну, дальше вы уже сами сможете.
Молчание. Глухое, мертвое молчание. Попался, подумал Мэтью. А вслух он сказал:
– Вы ведь не знаете латыни? На самом деле вы ни слова на ней не понимаете и сказать не можете. Тогда объясните мне, как может человек учиться в Оксфорде и получить диплом педагога, не зная латыни?
Глаза у Джонстона стали очень маленькими.
– Что ж, я поищу объяснение, которое меня устроит как верное. – Мэтью обвел глазами двоих слушателей, тоже пораженных этой тишиной откровения. Он подошел к шахматному столику у окна и взял слона с доски. – Видите ли, преподобный Гроув играл в шахматы. Это был его набор фигур. Вы, мистер Бидвелл, мне это говорили. Вы еще упоминали, что преподобный был превосходным латинистом и любил вас злить, называя ходы по‑латыни. – Он рассматривал слона при свете лампы. – В ту же ночь на пожаре, когда горел дом, мистер Джонстон, вы упомянули, что вы и мистер Уинстон тоже любите играть в шахматы. Могло ли быть так, сэр, что – в городе, где очень мало шахматистов и еще меньше латинистов – преподобный Гроув предложил вам сыграть партию?
Бидвелл уставился на учителя, ожидая ответа, но Джонстон ничего не сказал.
– Могло ли быть так, – продолжал Мэтью, – что преподобный Гроув, предполагая у вас знание латыни, заговорил во время игры на этом языке? Конечно, вы не могли бы знать, обращается он к вам или называет ход. В любом случае вы не смогли бы ответить, не правда ли? – Он резко повернулся к Джонстону. – В чем дело, сэр? Дьявол вас держит за язык?
Джонстон только смотрел прямо перед собой. Костяшки пальцев, сжимающих трость, обесцветились.
– Он думает, джентльмены, – сказал Мэтью. – Думает, всегда думает. Это очень умный человек, нет сомнений. Он мог бы стать настоящим учителем, если бы захотел. Кто вы на самом деле, мистер Джонстон?
Ни ответа, ни реакции.
– Я знаю, что вы убийца. – Мэтью поставил слона на доску. – Миссис Неттльз говорила мне, что преподобный Гроув незадолго до своей гибели был чем‑то озабочен. Она мне сообщила, что он произнес три слова, будто разговаривая сам с собой. Эти слова были такие: «Не знает латыни». Он пытался понять, как может быть, чтобы выпускник Оксфорда не знал этого языка. Он вас об этом спрашивал, мистер Джонстон? Он собирался указать на этот факт мистеру Бидвеллу и тем разоблачить вас как обманщика? Поэтому преподобный Гроув стал первой жертвой?
– Постойте! – перебил доктор Шилдс, у которого голова шла кругом. – Это ведь Дьявол убил преподобного Гроува! Перерезал ему горло и растерзал когтями!
– Дьявол сидит в этой комнате, сэр, и его имя – если это его имя – Алан Джонстон. Конечно, он был не один. Ему помогал крысолов, который был… – Мэтью осекся и тонко улыбнулся. – А! Мистер Джонстон, вы тоже сведущи в искусстве театра? Знаете, мистер Бидвелл, почему он носит фальшивое колено? Потому что он уже был в Фаунт‑Рояле в обличье землемера. Борода, наверное, была его собственной, потому что тогда маскировка ему не была нужна. Только когда он проверил то, что хотел знать, а потом вернулся, понадобился соответствующий образ. Мистер Джонстон, если вы действительно были – и остались – актером, вам не приходилось случайно играть роль учителя? И вы выбрали то, что уже было знакомо?
– Вы… – хриплым шепотом произнес Джонстон, – окончательно… и бесповоротно… спятили.
– Правда? Тогда покажите нам свое колено! Это потребует всего одной минуты.
Правая рука Джонстона инстинктивно дернулась прикрыть бесформенный бугор.
– Понимаю, – сказал Мэтью. – Лямку – которую, наверное, купили в Чарльз‑Тауне – вы надели, но не стали устанавливать то устройство, которое показывали магистрату. Зачем бы, действительно? Вы считали, что меня давно уже нет, а только я сомневался насчет вашего колена.
– Но я его сам видел! – заговорил Уинстон. – Оно страшно деформировано!
– Нет, оно кажется страшно деформированным. Как вы это сделали, мистер Джонстон? Ну, не скромничайте, расскажите! Вы человек весьма многогранный, и все грани одна другой чернее! Если бы я хотел сделать фальшивое колено, я бы взял, наверное… ну, глины и воска, пожалуй. Что‑нибудь, чтобы закрыть коленную чашечку, что бы выглядело как ее продолжение, и колено покажется деформированным. К несчастью, вы выбрали такое время для демонстрации вашего колена, когда я был занят другим. – Он глянул на доктора Шилдса. – Вы ведь продавали мистеру Джонстону мазь от боли в этом колене?
– Да. Линимент на основе свиного сала.
– У этой мази есть отталкивающий запах?
– Ну… не слишком приятный, но выдержать можно.
– Что будет, если подвергнуть свиное сало действию жара перед наложением мази, чтобы оно прогоркло? Мистер Уинстон, магистрат говорил мне, что этот запах заставил вас отпрянуть. Это так?
– Да. И очень быстро отпрянуть, как мне помнится.
– Видите? Это защита. Чтобы никто слишком пристально не рассматривал это колено или – упаси Бог – его не касался. Я прав, мистер Джонстон?
Джонстон смотрел в пол. Он потирал выпирающее колено, и жилка билась у него на виске.
– Конечно, это было не слишком приятно. Вы это использовали, чтобы заставить себя хромать? Наверное, вы и в самом деле не могли подняться по лестнице с этой штукой, не правда ли? Поэтому вы ее сняли, когда шли посмотреть на ту золотую монету. Вы ее собирались украсть, или просто вас случайно застигли? И ваша жадная рука схватила ее, поскольку это ваша нормальная реакция?
– Постойте! – сказал доктор. Он пытался уследить за словами Мэтью, но его ум еще был оглушен собственным признанием. – Вы хотите сказать… что Алан никогда не учился в Оксфорде? Но я же сам слышал, как они с магистратом вместе вспоминали Оксфорд! И Алан отлично его знал!
– Отлично притворялся, что знает, сэр. Я полагаю, он играл роль учителя в какой‑нибудь пьесе и минимум информации имел. Он также знал, что город, имея дело с выпускником Оксфорда, охотнее расстанется с человеком, который был здесь учителем до него.
– А как же Маргарет? Жена Джонстона? – спросил Уинстон. – Я знаю, что она была немножко тронутой, но… разве она не знала бы, что он не настоящий учитель?
– У него была жена? – Мэтью сейчас впервые об этом услышал. – Он женился в Фаунт‑Рояле или привез ее с собой?
– Привез с собой, – ответил Уинстон. – И она ненавидела Фаунт‑Роял и всех нас с самого начала. Так ненавидела, что ему пришлось отправить ее к родителям в Англию. – Он мрачно глянул на Джонстона. – По крайней мере так он сказал нам.
– А, теперь вы понимаете, что то, что он вам говорил, далеко не всегда должно было быть правдой – и очень редко ею было. Мистер Джонстон, что вы можете сказать об этой женщине? Кто она была?
Джонстон продолжал смотреть в пол.
– Кто бы она ни была, я сильно сомневаюсь, что вы состояли с ней в браке. Но это был разумный ход, джентльмены, и он весьма укрепил его маску учителя. – Мэтью вдруг осенила мысль, блеснула откровением, и он чуть улыбнулся, разглядывая лису. – Итак, вы вернули эту женщину в Англию к ее родителям?
Ответа, конечно же, не последовало.
– Мистер Бидвелл, как скоро после возвращения Джонстона из Англии здесь появился крысолов?
– Это случилось… не помню точно… где‑то через месяц. Или через три недели.
– Меньше, – сообщил Уинстон. – Я помню тот день, когда Линч предложил свои услуги. Мы тогда страшно обрадовались, потому что крысы нас одолевали.
– Мистер Джонстон? – спросил Мэтью. – Вы, будучи актером, видели когда‑нибудь выступления Джона Ланкастера, как его звали на самом деле? Вы слышали о его магнетических способностях, когда ваша труппа ездила по Англии? Может быть, даже были с ним знакомы? – Джонстон все так же молча пялился в пол. – Как бы там ни было, – продолжал Мэтью авторитетно, – вы не ездили в Англию отвозить вашу так называемую жену к ее родителям. Вы ездили в Англию искать человека, который помог бы вам осуществить задуманную интригу. Вы знали, что для этого будет нужно. Потом вы, наверное, решили, кого выбрать жертвами – хотя, думаю, преподобного Гроува вы убили в первую очередь для того, чтобы избежать разоблачения, – и вам был нужен человек, обладающий необычной способностью выдавать иллюзию за истину. И вы его нашли.
– С ума сошел, – прозвучал хриплый, раненый голос Джонстона. – Совсем… спятил…
– Вы его убедили присоединиться к вам, – продолжал Мэтью. – Наверное, у вас была пара безделушек, чтобы показать ему в подтверждение? Вы ему дали эту брошь? Она была среди тех предметов, которые вы нашли, выдавая себя за землемера? И вы отклонили гостеприимство мистера Бидвелла и раскинули палатку возле источника, чтобы нырять в него без помех? Что вы еще там нашли?
– Я не стану… – Джонстон с усилием попытался встать, – не стану здесь сидеть и слушать бред сумасшедшего!
– Смотрите, как он держит образ! – обратился Мэтью к слушателям. – Я должен был признать в вас актера в тот самый вечер, когда мы познакомились! Должен был понять по пудре на лице, как и в тот вечер, когда здесь ужинали странствующие актеры, что никогда актер не будет чувствовать себя уютно перед публикой без грима!
– Я ухожу!
Джонстон сумел встать на ноги и обратился землистым вспотевшим лицом к двери.
– Алан? Я все знаю про Джона Ланкастера.
Джонстон собирался пробраться к двери, но снова застыл при звуке спокойного властного голоса Бидвелла.
– Я все знаю о его способностях, хотя и не понимаю, как это может быть. Зато я понимаю, откуда Ланкастер взял своих трех демонов. Это были уроды, которых он видел в цирке, где работал отец Дэвида Смайта.
Джонстон стоял неподвижно, лицом к двери, спиной к Мэтью. Может быть, лиса затрепетала, поняв, что спасения нет и сейчас псы разорвут ее на части.
– Видите ли, Алан, – продолжал Бидвелл, – я распечатал письмо, которое Мэтью оставил магистрату. Я прочел его… и задумался, почему такой одержимый демонами юноша так беспокоится за мою жизнь. Мою, после всех моих оскорблений и издевок. Я задумался… не стоит ли нам с мистером Уинстоном съездить в Чарльз‑Таун и найти труппу «Красный Бык». Они стояли как раз к югу от города. Я нашел мистера Смайта и задал ему вопросы, указанные в письме.
Джонстон стоял неподвижно. Не двинулся он и сейчас.
– Сядь, – велел Бидвелл. – Как бы там тебя ни звали на самом деле, мерзавец.

Глава 19

На глазах у Мэтью и всей аудитории произошло преображение. Вместо того чтобы под этим приказом съежиться, свалиться под железным кулаком правды, Алан Джонстон медленно выпрямил спину. В считанные секунды он стал выше на два дюйма. Плечи расправились под тканью темно‑синего сюртука, будто раньше этот человек туго был сжат вокруг своей тайной сердцевины.
Когда он повернулся к Мэтью, это было сделано с неспешной грацией. Джонстон улыбался, но истина нанесла свой удар: лицо его было в испарине, глаза запали и смотрели оглушенно.
– Сэры, – произнес он, – сэры! Я должен сознаться… я никогда не учился в Оксфорде. Это… да, я этого стыжусь. Я учился в сельской школе в Уэльсе. Я был… сыном шахтера и рано понял… что будут двери, для меня закрытые, если я не постараюсь утаить некоторые… гм… непривлекательные и неудачные моменты моего происхождения. Поэтому я придумал…
– Ложь, такую же, как придумываете сейчас, – перебил Мэтью. – Вы вообще не способны говорить правду?
Рот Джонстона, готовый произнести очередную выдумку, медленно закрылся. Улыбка исчезла, лицо стало мрачнее гранитного надгробия.
– Он столько лет жил во лжи, что она для него теперь как одежда, без которой он чувствует себя голым, – сказал Мэтью. – Но вы много узнали про Оксфорд, не правда ли? Вы действительно туда поехали и покрутились там, когда вернулись в Англию, просто на всякий случай, чтобы набраться сведений? Никогда не лишне добавить к пьесе подробностей, не правда ли? А ваш клуб! – Мэтью покачал головой и прищелкнул языком. – Действительно существует клуб «Раскин» или это ваша настоящая фамилия? Знаете, я мог догадаться еще в ту ночь, что у меня есть доказательство вашей лжи. Называя вам девиз своего клуба, магистрат привел его по‑латыни, считая, что собрат по Оксфорду не нуждается в переводе. А вы, сообщая девиз «Раскина», сказали его по‑английски. Вы когда‑нибудь слышали о братстве, у которого девиз не был бы на латыни? Скажите, вы тогда этот девиз на месте придумали?
Джонстон засмеялся. Но смех вышел напряженным из‑за крепко стиснутых зубов и потому был не столько веселый, сколько кровожадный.
– Та женщина, которую вы выдавали за свою жену, – сказал Мэтью, – кто она? Какая‑нибудь несчастная сумасшедшая из Чарльз‑Тауна? Нет, вы взяли бы только кого‑то, кем могли бы – или думали, что могли бы, – управлять. Это была шлюха, которой вы обещали в будущем богатство за помощь?
Смех затих, но Джонстон продолжал ухмыляться. Лицо его, со стянутой над костями кожей и орбитами горящих глаз, приняло вид настоящей демонской маски.
– Я думаю, вы быстро разобрались с этой женщиной, как только Чарльз‑Таун скрылся из виду, – предположил Мэтью. – Она до конца верила, что вы вернете ее в тот же курятник?
Джонстон внезапно повернулся и захромал к двери, доказав, что перевязь на колене действительно вынуждает хромоту.
– Мистер Грин? – небрежным тоном позвал Мэтью. Тут же в дверях возник, полностью их перегородив, рыжебородый великан, держащий в опущенной руке пистолет. – Оружие заряжено, сэр, – сказал Мэтью. – Я ни на миг не сомневался в вашей способности к смертоносному насилию и потому принял необходимые меры предосторожности. Не вернетесь ли вы на свое место, если не трудно?
Джонстон не ответил.
– Вам бы лучше сделать, как мистер Корбетт говорит, – сказал Грин.
Воздух посвистывал через дырку, где раньше был передний зуб.
– Что ж, хорошо! – Джонстон с театральной пышностью повернулся к своему палачу, улыбаясь, как череп на пиратском флаге. – Я с удовольствием сяду и буду слушать эти бредовые речи, поскольку, вижу, я уже в тюрьме! Знайте же, что все вы околдованы ведьмой! Все до единого! – Он прохромал обратно к креслам и выбрал позицию, чем‑то напоминавшую середину авансцены. – Да поможет Бог нашему слабому разуму противостоять столь демонической силе! Разве не видите вы? – Он указал рукой на Мэтью, и тот не без удовольствия заметил, что рука дрожит. – Этот юноша заодно с чернейшим злом, что выползало когда‑либо из бездны! – Теперь Джонстон поднял руку ладонью вверх в жесте мольбы. – Я повергаю себя на суд вашего здравого смысла, сэры! На суд вашего достоинства и любви к человеку! Видит Бог, это первое, что любой демон пытается разру…
Хлоп! – шлепнулась книга на протянутую ладонь Джонстона.
Он покачнулся, уставившись на сборник английских пьес, который Мэтью дочитал, а миссис Неттльз вернула на книжную полку.
– «Бедный Том Дурак», насколько я помню, – сказал Мэтью. – На странице сто семнадцатой или рядом есть похожая речь на случай, если вы захотите держаться ближе к тексту.
Что‑то мелькнуло в этот миг в лице Джонстона, встретившего взгляд Мэтью. Что‑то волчье и злобное, как грех. Будто на долю доли секунды зверя вытащили из берлоги и заставили показаться. Миг прошел – и все исчезло. Снова лицо Джонстона стало каменным. Он презрительно и медленно перевернул ладонь, и книга упала на пол.
– Сядьте, – твердо велел Мэтью, а мистер Грин охранял дверь.
Медленно, собрав все остатки достоинства, Джонстон вернулся в свое кресло.
Мэтью подошел к приукрашенной карте Фаунт‑Рояла, что висела у него за спиной. Постучал пальцем по изображению источника.
– Вот, джентльмены, в чем смысл этого обмана. В недавнем прошлом, лет семь, я думаю, назад, до того как мистер Бидвелл послал разведчика земель искать для него подходящее место, этот источник использовался как хранилище пиратского клада. Я имею в виду не только испанские золотые и серебряные монеты. Еще и украшения, серебряные столовые приборы, блюда – все, что этот пират со своей командой могли награбить. Поскольку источник, вероятно, использовался данным лицом как ресурс пресной воды, его решили использовать и для другой цели. Мистер Джонстон, вы знаете имя этого лица?
Ответа не было.
– Я полагаю, что это был англичанин, поскольку, судя по добыче, он предпочитал нападать на испанские торговые корабли. Может быть, нападал и на испанских пиратов, тоже нагруженных сокровищами. Как бы там ни было, он накопил огромное состояние… но, естественно, все время боялся, что нападут и на него, а потому ему нужно было тайное место, где прятать добычу. Поправьте меня, мистер Джонстон, если я в чем‑то ошибся.
Взгляд Джонстона мог бы поджечь между ними воздух.
– О, мне следует сообщить вам, сэр, что почти все состояние, которым вы собирались завладеть, утрачено. Исследуя пруд, я нашел выход в подземную реку. Отверстие небольшое, но, к несчастью для вас, достаточное для протока воды. За какое‑то время почти вся добыча ушла в дыру. Не сомневаюсь, что кое‑какие ценные предметы остались – монеты и черепки, – но сам клад забрала себе та, кто воистину правит нами: Мать Природа.
Теперь он заметил, как вздрогнуло лицо Джонстона от истинной боли, будто задели действительно глубокий нерв.
– Думаю, кое‑что вы нашли, когда выступали в качестве землемера, и это послужило для приобретения костюма учителя. И фургона с лошадьми тоже? И платьев для вашей фальшивой жены? Тогда, думаю, у вас были и предметы, чтобы оплатить проезд в Англию и возвращение и показать Ланкастеру, что его ждет. Вы ему показали и клинок, который ждал его горла?
– Бог мой! – воскликнул потрясенный Шилдс. – Я всегда думал… что Алан из богатой семьи! Я видел у него золотое кольцо… с рубином! И золотые карманные часы с его инициалами!
– Правда? Я думаю, что кольцо из того, что он нашел. Часы он, наверное, купил в Чарльз‑Тауне перед приездом сюда, а инициалы велел выгравировать для подтверждения своей фальшивой личности. – Мэтью поднял брови. – Или это человек, которого вы убили, чтобы забрать часы, а инициалы подсказали выбор имени?
– Ты, – сказал Джонстон, подергивая губами, – абсолютный дурак.
– Меня так уже называли, сэр, но никто никогда не скажет, что меня одурачил. По крайней мере, надолго. Однако вы действительно умный человек, сэр, клянусь. Если бы я попросил мистера Грина посидеть у вас на коленях, а сам с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном тщательно обыскал ваш дом, мы бы нашли там сапфировую брошь? Книгу о Древнем Египте? Острогу крысолова с пятью клинками? Знаете, это был коронный ход! Следы когтей! Такое может придумать лишь талантливейший актер! А сделать из Джона Ланкастера крысолова… это просто вдохновение. Вы знали о его опыте дрессировки крыс? Видели его в цирке? Вы знали, что Фаунт‑Роялу нужен крысолов… и потому его сразу возьмут на службу. Это вы или Ланкастер сделали кукол? Тоже весьма убедительно. Достаточно грубо сделаны, чтобы казаться настоящими.
– Я… я сойду с ума, слушая этот бред, – сказал Джонстон и медленно моргнул. – Сойду с ума начисто.
– Вы решили, что Рэйчел – идеальный материал для ведьмы. Вам, как и всем, было известно, что произошло в Салеме. Но вы, с вашими блестящими способностями манипулировать публикой, понимали, как может быть написан сценарий такого массового страха, акт за актом. Единственная была проблема, сэр, в том, что вы умеете повелевать разумом толпы, а нужен был человек, умеющий манипулировать разумом личности. Цель состояла в том, чтобы посеять в Фаунт‑Рояле ужас, используя выбранных людей, и тем разрушить город и заставить жителей бежать. После чего вам – и Ланкастеру, как он думал, – остается забрать сокровища.
Джонстон поднял руку, прикоснулся ко лбу. Он медленно раскачивался в кресле взад‑вперед.
– Что касается убийства Дэниела Ховарта, – говорил Мэтью, – я подозреваю, вы выманили его из дома в ту ночь на заранее договоренную встречу? Такую, о которой он не стал бы ставить в известность Рэйчел? Она мне говорила, что в ночь убийства он ее спросил, любит ли она его. Он, по ее словам, никогда не заводил разговоров… гм… о чувствах. Он уже опасался, что Николас Пейн неравнодушен к Рэйчел. Вы раздули это пламя, намекая, что у Рэйчел тоже есть чувства к Пейну? Вы пообещали ему встречу наедине, чтобы обменяться информацией, которая не должна быть подслушана? Конечно, он знать не мог, что вы задумали. Не сомневаюсь, что ваш дар убеждения мог заставить Дэниела пойти в любое место и в любое время. Кто ему перерезал горло, вы или Ланкастер?
Джонстон не ответил.
– Я думаю, вы. И это вы потом пятью клинками располосовали мертвого или умирающего Дэниела? Ланкастер, не сомневаюсь, даже представить себе не мог, что его ждет тот же конец. Он запаниковал, узнав, что раскрыт? Хотел уехать? – Мэтью мрачно улыбнулся. – Но вы ни за что не могли этого позволить. Нельзя было его отпускать, он слишком много знал. Но вы ведь с самого начала задумали его убить, когда он поможет вам вытащить клад и Фаунт‑Роял станет вашим частным фортом?
– Будь ты проклят! – сказал Бидвелл Джонстону, багровея. – Прокляты будь твои глаза, и душа, и сердце! Будь ты проклят медленной смертью, потому что чуть не превратил меня самого в убийцу!
– Успокойтесь, – посоветовал Мэтью. – Он будет проклят, и я уверен, что колониальная тюрьма всего на ступеньку выше адской ямы и кучи навоза. Именно там он проведет несколько дней, пока его повесят, если я хоть как‑то буду в этом участвовать.
– Это, – вымученно сказал Джонстон, – может быть правдой. – Мэтью почувствовал, что теперь этот человек желает говорить. – Но, – продолжал Джонстон, – я выжил в самом Ньюгейте, так что вряд ли испытаю много неудобств.
– А‑а! – кивнул Мэтью и прислонился к стене напротив Джонстона. – Выпускник не Оксфорда, но Ньюгейтской тюрьмы! И как же вас приняли в столь почтенную школу?
– Долги. Политические связи. И друзья, – добавил он, уставясь в пол, – с ножами. Моя карьера погибла. А хорошая была карьера… не то чтобы я был главной звездой, но я подавал надежды. И сам надеялся… когда‑нибудь… набрать денег и создать собственную труппу. – Он тяжело усмехнулся. – Мою свечу задули завистники. Но был ли я… достоверен в своей роли? – Он поднял к Мэтью вспотевшее лицо и жалко улыбнулся.
– Вы заслужили овации. По крайней мере от палача.
– Принимаю это как двусмысленный комплимент. Позвольте ответить тем же: у вас блестящий ум для посредственности. При некотором усердии можете стать мыслителем.
– Я подумаю над этим.
– Эта зараза, – Джонстон положил руку на бугор на колене, – здорово мне мешает. И чему я рад, так это что смогу сейчас ее снять раз и навсегда. – Он развязал бриджи под коленом, отвернул чулок и начал отстегивать кожаную лямку. Все присутствующие могли увидеть совершенно нормальную коленную чашечку. – Вы правы, это действительно был воск. Я его всю ночь лепил, пока не удовлетворился результатом. Вот вам трофей.
Он бросил лямку на пол перед Мэтью.
Мэтью не смог удержаться от мысли, что это гораздо более приемлемый трофей, чем отрезанная, издающая жуткий смрад голова медведя, которую ему поднесли на праздновании вчера вечером. И намного более ценный.
Джонстон поморщился, выпрямляя ногу и разминая колено.
– У меня то и дело бывали судороги, от которых я чуть на пол не падал. Такой аппарат мне пришлось носить для одной роли, я ее играл… да, десять лет назад. Одна из последних моих ролей в труппе «Парадайм». Это была комедия, только ничего смешного не получилось, если не считать смешным, когда публика забрасывает актера гнилыми помидорами.
– Видит Бог, я тебя сам задушу! – бушевал Бидвелл. – Сэкономлю палачу веревку!
– Души себя, если тебе так хочется, – ответил Джонстон. – Ты вперед других рвался сжечь эту женщину.
Это столь небрежно сделанное замечание послужило соломинкой, сломавшей спину Бидвелла. Хозяин умершего Фаунт‑Рояла, выкрикивая ругательства, бросился прямо из кресла на Джонстона и схватил актера за глотку обеими руками.
Оба с грохотом рухнули на пол. Тут же Мэтью и Уинстон бросились их разнимать, Грин смотрел от дверей, которые он сторожил, а Шилдс вцепился руками в кресло. Бидвелла удалось оторвать от Джонстона, но не раньше, чем он сумел дважды ударить кулаком в окровавленное лицо актера.
– Сядьте, – велел Мэтью Бидвеллу, сердито вырвавшемуся у него из рук.
Уинстон поправил кресло Джонстона и помог тому сесть, но тут же отошел в дальний угол, будто боялся заразиться от такого прикосновения. Джонстон вытер кровоточащий нос рукавом и подобрал трость, также упавшую на пол.
– Убить тебя надо было! – кричал Бидвелл. Жилы на шее у него надулись. – Разорвать собственными руками за все твои дела!
– Им займется закон, – сказал Мэтью. – Теперь прошу вас: сядьте и сохраняйте достоинство.
Очень неохотно Бидвелл вернулся к своему креслу и звучно в него хлопнулся. Он хмуро глядел прямо перед собой, и мысли о мщении еще потрескивали у него в голове, как угольки, вспыхивающие пламенем.
– Что ж, вы должны быть очень собой довольны, – обратился Джонстон к Мэтью. Запрокинув голову, он потянул носом. – Герой дня и все прочее. Я для вас – ступенька к судейской мантии?
Мэтью понял, что Джонстон‑манипулятор снова занялся своим делом, старается поставить Мэтью в положение обороняющегося.
– Клад, – сказал он, игнорируя это замечание. – Как вы о нем узнали?
– У меня, кажется, нос сломан.
– Клад. – Мэтью стоял на своем. – Пора перестать играть в игры.
– А, клад! Да, понимаю. – Он закрыл глаза и снова втянул носом кровь. – Скажите, Мэтью, вы когда‑нибудь бывали в Ньюгейтской тюрьме?
– Нет.
– Молите Бога, чтобы никогда туда не попасть. – Глаза Джонстона открылись. – Я там пробыл один год, три месяца и двадцать восемь дней, отбывая срок за долги. Там правят заключенные. Есть, разумеется, охранники, но они охраняют прежде всего собственные глотки. Все – должники, воры, пьяницы, сумасшедшие, убийцы, растлители детей и насильники матерей – все свалены в кучу, как животные в яме, и… можете мне поверить… там делаешь то, что нужно, чтобы выжить. А знаете почему?
Он подался вперед, усмехнулся Мэтью, и свежая кровь выступила из ноздрей.
– Потому что никому – никому – нет дела, будешь ты жить или сдохнешь, кроме тебя самого. Только тебя, – прошипел он, и снова что‑то волчье, жестокое мелькнуло на его лице. Он кивнул, чуть высунул язык и слизнул с губы кровь, блестевшую при свечах. – Когда там на тебя наваливаются трое или четверо – и держат, это не потому, что они хотят тебе сделать приятное. Я видел людей, которые от этого погибали, насмерть разорванные изнутри. А они продолжают, потому что труп еще теплый. Все равно продолжают. И ты должен – должен! – опуститься до этого уровня и присоединиться к ним, если хочешь дожить до следующего дня. Должен орать, и вопить, и выть зверем, и бить, и всаживать… и хотеть убить… потому что, если покажешь хоть малейшую слабость, они набросятся на тебя, и тогда твой изуродованный труп выбросят на рассвете в мусорную кучу.
Лиса обернулась к поймавшему ее охотнику, забыв о кровоточащем носе.
– Там сточная канава шла прямо по полу. Мы знали, когда лил дождь, знали, насколько сильный, потому что жижа поднималась до щиколоток. Я видел, как два человека подрались насмерть из‑за колоды карт. Драка кончилась, когда один утопил другого в этой неописуемой грязи. Приятный способ кончить жизнь, Мэтью? Утонуть в человеческом говне?
– Есть ли в этой проповеди ответ на мой вопрос, сэр?
– О да! – Джонстон широко усмехнулся окровавленными губами, и глаза его блестели на грани безумия. – Нет слов настолько мерзких, нет фраз настолько грязных, чтобы описать Ньюгейтскую тюрьму, но я хотел ознакомить вас с обстоятельствами, в которых я оказался. Дни были достаточно ужасными… но потом наступали ночи! О радостное благословение тьмы! Я его ощущаю даже сейчас! Слушайте! – шепнул он. – Слышите их? Вот они зашевелились, слышите? Поползли с матрасов, крадутся в ночи – слышите? Вон скрипнула кровать, вон там – и там тоже! О, прислушайтесь – кто‑то плачет! Кто‑то взывает к Богу… но отвечает всегда Дьявол.
Зверская улыбка Джонстона погасла и исчезла.
– Даже если там так ужасно, – сказал Мэтью, – вы вышли оттуда живым.
– Да? – спросил Джонстон, и вопрос повис в воздухе. Он встал, вздрогнув, когда перенес тяжесть на освобожденное колено, и оперся на трость. – Приходится расплачиваться за эту проклятую удавку, сами видите. Да, я вышел живым из Ньюгейтской тюрьмы, потому что понял: собравшимся там зверям надо предложить другое развлечение, кроме бойни. Я мог им предложить пьесы. Точнее, сцены из пьес. Я играл все роли, на разные голоса и на разных диалектах. Чего не знал, домысливал от себя. Они не замечали различия, до оно и не было им важно. Особенно им нравилась любая сцена, где высмеивали или унижали судейских чиновников, а поскольку в нашем каталоге их не больше щепоти, я стал придумывать сцены и разыгрывать их. Вдруг я оказался очень популярен. Стал знаменитостью среди отбросов.
Джонстон стоял, опираясь на трость обеими руками, и Мэтью сообразил, что он – как требовала его натура – опять оказался в центре внимания публики.
– Я попал в милость к одной очень большой и очень злобной личности, которого у нас называли Мясорубка, поскольку он… гм… с помощью этого прибора избавился от тела жены. Но – подумать только! – он оказался фанатиком рампы. Меня повысили до руководителя представлений, и к тому же я теперь был защищен от угроз.
Как Мэтью и предвидел, Джонстон повернулся так, чтобы видеть всех присутствующих. Скорее даже, чтобы они вполне видели выражение лица актера.
– Незадолго до окончания моего срока, – продолжал Джонстон, – я свел знакомство с одним человеком. Он был примерно моих лет, но выглядел намного старше. И еще он был болен, кашлял кровью. Не стоит говорить, что больной в Ньюгейтской тюрьме – кусок теплого ливера среди волков. Это даже интересно было наблюдать. Его били, потому, что он был легкой добычей, а еще потому что хотели, чтобы он поскорее умер и никого не заразил. Я вам скажу, очень многое можно узнать о человеческой природе в Ньюгейте. Вам следует туда себя поместить на ночь в порядке изучения.
– Я думаю, есть намного менее опасные университеты, – ответил Мэтью.
– Да, но нигде не учат так быстро, как в Ньюгейте. – Джонстон полыхнул короткой улыбкой. – И уроки усваиваются великолепно. Но вернемся к тому человеку, о котором я говорил. Он сознавал власть Мясорубки в нашей маленькой общине, но сам Мясорубка… он бы, скажем, легче бы убил человека, чем понюхал. Поэтому тот больной и избитый субъект попросил меня выступить от его имени как джентльмена. Он и сам был вполне образован. Когда‑то был торговцем антиквариатом в Лондоне. Он меня попросил вмешаться и оградить его от дальнейших избиений и прочих недостойных вещей… в обмен на некоторую интересную информацию об одном источнике на той стороне Атлантики.
– А! – сказал Мэтью. – Он знал про клад.
– Не только знал, он помогал его там прятать. Был членом экипажа. О, мне он все это рассказал с захватывающими подробностями. Сказал, что не открывал этого ни одной живой душе, потому что собирается когда‑нибудь туда вернуться. Когда‑нибудь, говорил он. А я могу стать его партнером и разделись с ним богатство, если спасу ему жизнь. Он мне говорил, что источник глубиной в сорок футов, говорил, что клад опущен туда в плетеных корзинах и джутовых мешках… достаточно рассказал, чтобы вложить мысль о путешествии в мозги бедного оголодавшего бывшего актера, не имеющего ни перспектив, ни родственников, ни хоть какой‑нибудь веры в ту соломенную куклу, что вы называете Богом. – Снова Джонстон улыбнулся острой, как нож, улыбкой. – Этот… человек… матрос с пиратского корабля… рассказывал, что на море случилась буря. Корабль потерпел крушение. Он и еще пятеро уцелели и добрались до какого‑то острова. Пираты – они и есть пираты, и, я полагаю, камни и кокосы сделали работу ножей и пистолетов. В общем, выжил только один, который огнем подал сигнал проходящему английскому фрегату. – Джонстон пожал плечами. – Что мне было терять, если я хотя бы приехал бы посмотреть? А… да. Этот человек прятал в матрасе золотые карманные часы с гравировкой, которые он тоже отдал мне. Его, видите ли, звали Алан Джонстон.
– А тебя тогда как зовут? – спросил Бидвелл.
– Юлий Цезарь. Вильям Шекспир. Лорд Тяни‑Толкай. Выбирайте сами, какая разница?
– А что сталось с настоящим Аланом Джонстоном? – спросил Мэтью, хотя уже понимал. И еще он понял, что черепахи – природные поедатели камышей – очень, наверное, любили пировать на ивовых корзинах и джутовых мешках.
– Бить его перестали. Я должен был доказать ему свою ценность. Он какое‑то время жил. Потом он сильно, сильно разболелся. Смертельно, честно говоря. Я сумел добиться от него широты и долготы этого источника… что пытался уже сделать около месяца, стараясь не казаться особо назойливым. А потом кто‑то сказал Мясорубке в ту же ночь… кто‑то… незаметная тень кого‑то… что этот больной, харкающий кровью на все подряд, вон там, в углу… ну, что он очень опасен для всех. Такая болезнь может загубить всю нашу маленькую компанию, а мы ее так любим! К утру, увы, мой партнер отправился в свое последнее путешествие, одинокий и неоплаканный.
– Клянусь Богом, – тихо сказал Мэтью. Его выворачивало от отвращения. – Неудивительно, что вы решили придумать эту интригу с ведьмой. Вы с Сатаной накоротке, не правда ли?
Джонстон – за отсутствием другого имени – тихо рассмеялся. Потом запрокинул голову, сверкая глазами, и засмеялся громче. Потом донесся едва слышный щелчок.
И вдруг с быстротой, которую скрывала раньше изувеченная нога, Джонстон бросился вперед и приставил Мэтью к горлу острый конец пятидюймового клинка, до того скрытого в трости.
– Ни с места! – прошипел Джонстон, ввинчиваясь взглядом в глаза Мэтью. Бидвелл вскочил, и Уинстон с доктором Шилдсом тоже поднялись. – Никто ни с места!
Грин шагнул через порог, держа в руках пистолет. Джонстон протянул руку, схватил Мэтью за рубашку и повернул его так, чтобы самому встать лицом к стене, а Мэтью подставить под выстрел, если Грин вдруг потеряет голову.
– Ну‑ка! – сказал Джонстон, будто одергивая расшалившегося ученика. – Грин, стой где стоишь.
Рыжебородый великан замер. Клинок был прижат почти к самой коже. Несмотря на панику внутри, Мэтью сумел сохранить маску спокойствия.
– Это вам ничего не даст.
– Еще меньше мне даст тюрьма и растяжка шеи! – Лицо Джонстона покрылось испариной, пульс быстро бился на виске. Кровь еще осталась на ноздрях и верхней губе. – Нет, я этого не вынесу. Ни за что. – Он решительно покачал головой. – Одного сезона в Ньюгейте хватит кому угодно.
– У вас нет выбора, сэр. Как я уже сказал, это вам ничего не…
– Бидвелл! – рявкнул Джонстон. – Подготовить фургон! Быстро! Грин, возьми пистолет за ствол. Подойди сюда – медленно – и дай его мне.
– Джентльмены, – сказал Мэтью, – я предлагаю вам этого не делать.
– Я держу нож у твоего горла. Чувствуешь? – Джонстон чуть кольнул Мэтью. – Хочешь сильнее распробовать?
– Мистер Грин, – произнес Мэтью, глядя в дикие глаза лисы. – Займите свое место и направьте, будьте добры, пистолет в голову мистера Джонстона.
– Боже мой, мальчик! – заорал Бидвелл. – Грин, нет! Он с ума сошел!
– Игра в героя закончилась, – процедил Джонстон. – Ты распустил перья, похвастался пипиской и расстрелял меня в упор. Так что побереги себя, потому что я сейчас выйду в эту дверь, и никакая сила на земле не отправит меня обратно в эту проклятую тюрьму!
– Я понимаю ваше стремление избежать правосудия, сэр. Но перед входом в дом стоят два человека с топорами.
– Какие еще два человека? Врешь!
– Видите фонарь на подоконнике? Мистер Бидвелл поставил его туда как сигнал тем двоим занять места.
– Назови их!
– Один – Хирам Аберкромби, – ответил Бидвелл. – Второй – Малкольм Дженнингс.
– Ни один из этих двоих дураков лошади по голове не попадет топором. Грин, я сказал: дай мне пистолет!
– Стойте на месте, мистер Грин, – велел Мэтью.
– Мэтью! – заговорил Уинстон. – Не будь дураком!
– Пистолет в руке этого человека означает чью‑то смерть. – Мэтью не сводил глаз с Джонстона. Гончая и лиса сцепились в поединке воль. – Одна пуля – одна смерь. Это я вам гарантирую.
– Пистолет! Иначе начинаю резать!
– А, так это и есть тот инструмент? – спросил Мэтью. – Тот самый? Вы его привезли из Чарльз‑Тауна, я полагаю?
– Кончай трындеть, сопляк!
Джонстон уколол острием клинка в шею Мэтью сбоку. От боли Мэтью чуть не рухнул на колени, на глазах выступили слезы. Он стиснул зубы. Даже все тело стиснулось. Но будь он проклят, если заплачет или покажет, что ему больно. Лезвие вошло только на долю дюйма, достаточно, чтобы теплая кровь потекла по шее, но не прокололо артерию. Мэтью знал, что Джонстон попросту повышает ставки в игре.
– Еще хочешь? – спросил Джонстон.
Бидвелл обошел их со стороны и потому увидел кровь.
– Боже мой! – бухнул он. – Грин! Дайте ему пистолет!
Мэтью не успел возразить, как услышал стук сапог Грина за спиной, и к Джонстону протянулся пистолет рукояткой вперед. Тут же его схватила рука Джонстона, но лезвие осталось там, где было, погруженное в кровь, будто пьет.
– Фургон, Бидвелл! – потребовал Джонстон, уткнув пистолет в живот Мэтью. – Готовьте фургон!
– Да‑да, готовьте! – Мэтью говорил с усилием. Не каждый день приходилось ему разговаривать с ножом в шее. – А когда закончите, подкрутите колеса так, чтобы они свалились часа через два пути. Почему вам не взять просто лошадь, Джонстон? Она может споткнуться в темноте о рытвину, сбросить вас и сломать вам шею, чтобы уже со всем покончить. Или… постойте! Почему бы вам просто не пойти через болото? Я знаю отличные трясины, которые с радостью примут ваши сапоги.
– Заткнись! Я требую фургон! Мне нужен фургон, потому что ты едешь со мной!
– Х‑ха! – С еще большим усилием Мэтью заставил себя осклабиться. – Сэр, вы действительно превосходный комический актер!
– Тебе смешно? – Лицо Джонстона перекосилось злобой. Он брызгал слюной. – Как ты лучше будешь смеяться: через разрез в горле или через дыру в кишках?
– На самом деле вопрос другой, сэр: как будете смеяться вы, когда ваш заложник окажется на полу, а пистолет разряженным?
Джонстон открыл рот. Звука не донеслось, но серебристая струйка слюны перелезла через нижнюю губу и упала обрывком паутины.
Мэтью осторожно шагнул назад. Острие соскользнуло с шеи.
– Ваша проблема, сэр, – сказал Мэтью, зажимая пальцем ранку, – состоит в том, что ваши друзья и компаньоны отличаются очень малой продолжительностью жизни. Если бы я стал сопровождать вас в фургоне, продолжительность моей жизни резко сократилась бы. Итак: мне очень не нравится мысль о смерти – абсолютно не нравится, но поскольку я непременно умру где‑то, если буду следовать вашим желаниям, то лучше будет умереть здесь. Тогда по крайней мере собравшиеся тут достойные джентльмены сумеют навалиться на вас и положить конец этим нелепым фантазиям о бегстве, которые вами владеют. Но на самом деле я не думаю, что кто‑нибудь возразил бы, если бы вы попытались. Можете идти. Прямо в дверь. Я обещаю хранить молчание. Конечно, мистер Бидвелл, мистер Грин – или даже миссис Неттльз, которую я вижу вон там в дверях, – могут крикнуть тем людям с топорами. – Он наморщил лоб. – Два топора против ножа и одной пули. Да, вы сможете их пройти. И тогда направитесь… а куда вы направитесь, мистер Джонстон? Видите? Вот здесь трудность. Куда же вы направитесь?
Джонстон молчал. Он все так же направлял на Мэтью нож и пистолет, но глаза его помутнели, как иней на льду озера.
– А! – Мэтью кивнул, будто сообразил. – Почему бы не через лес? Индейцы, не сомневаюсь, вас пропустят беспрепятственно. Но видите, в каком я виде? К несчастью, я столкнулся с медведем и чуть не погиб. Но у вас все‑таки есть нож и одна пуля. Но… а чем вы будете питаться? Ну да, у вас есть нож и пуля. Хорошо бы еще прихватить с собой спички и фонарь. Лучше всего вам будет заглянуть к себе домой и собраться в дорогу, а мы пока подождем у ворот, чтобы попрощаться. Давайте, вперед!
Джонстон не шевельнулся.
– Боже мой, – тихо сказал Мэтью. Перевел взгляд с ножа на пистолет и обратно. – Так парадно одет, и совершенно некуда пойти.
– Это… – Джонстон замотал головой из стороны в сторону, как тяжело раненный зверь. – Это… еще… не конец. Не конец.
– Гм… – сказал Мэтью. – Представьте себе театр, сэр. Аплодисменты отзвучали, поклоны отданы. Публика разошлась по домам. Медленно‑медленно гаснут огни рампы. Правда же, это красиво, будто засыпает сам свет? Декорации разобраны, костюмы свернуты и уложены. Уборщик подметает сцену, и даже вчерашней пыли не остается.
Мэтью слушал, как хрипло подымается и опадает грудь Джонстона.
– Спектакль окончен, – сказал Мэтью.
Воцарилось напряженное молчание, и никто не решался его нарушить.
Наконец Мэтью решил, что пора сделать ход. Он заметил, что у ножа на лезвии мелкие зубчики, которые перерезали бы артерии и голосовые связки одним или двумя быстрыми неожиданными ударами. Особенно если подойти к жертве сзади, рукой зажать рот и оттянуть голову назад, чтобы лучше открыть горло. Наверное, это была не та трость, с которой Джонстон приехал в Фаунт‑Роял, но сделанная в Чарльз‑Тауне или в Англии, когда он придумал, как будут совершены убийства.
Мэтью протянул руку, рискуя получить удар ножом.
– Не будете ли вы так добры отдать мне пистолет?
Лицо Джонстона будто потеряло форму и распухло от бушующих внутри страстей. Он будто не понимал, что говорит Мэтью, а просто таращился в пространство.
– Сэр? – окликнул его Мэтью. – Вам пистолет не понадобится.
– Э‑э… – произнес Джонстон. – Э‑э…
Он открывал рот, закрывал, открывал снова. Как рыба на песке. Потом вдруг в мгновение ока мысль и ярость снова засветились в глазах Джонстона, и он отступил на два шага, почти упершись в стену. За ним висела фантастическая карта Фаунт‑Рояла с его изящными улицами и рядами домов, лоскутным одеялом ферм и огромными садами, драгоценной судоверфью и причалами, а в центре города – дарящий жизнь источник.
– Нет, – сказал Джонстон. – Нет.
– Послушайте! – заговорил горячо Бидвелл. – В этом нет смысла! Мэтью прав, вам некуда идти!
– Нет, – повторил Джонстон. – Не вернусь. Не вернусь в тюрьму. Никогда. Ни за что.
– К несчастью, – сказал Мэтью, – у вас в этом вопросе нет выбора.
– Наконец! – Джонстон улыбнулся, но это была страшная гримаса, как оскал черепа. – Наконец‑то неверное утверждение. Оказывается, ты не такой умный, как тебе хочется.
– Простите?
– Неверное утверждение, – повторил он, и голос его стал ровнее. – Скажи: пусть я… пусть мой сценарий был с дефектом… но роль я сыграл хорошо?
– Да, сэр. Особенно в ту ночь, когда горела школа. Я был тронут вашим горем.
Джонстон издал глубокий, горький смешок, который, быть может, на миг забрел на территорию слез.
– Это был единственный раз, когда я не играл, мальчик! У меня душа рвалась на части, когда горела школа!
– Да? Она действительно столько для вас значила?
– Вы не понимаете. Я… я действительно наслаждался работой учителя. В чем‑то она похоже на актерскую игру. Но… в этом куда большая ценность, и аудитория всегда благодарна. Я говорил себе… что если не найду больше этих сокровищ, кроме того, что уже откопал… я мог бы остаться здесь и быть Аланом Джонстоном, школьным учителем. До конца дней своих. – Он опустил глаза на пистолет. – Вскоре после этого я вытащил рубиновое кольцо. И оно снова зажгло меня… напомнило, зачем я здесь.
Он поднял глаза и посмотрел на Мэтью. Потом на Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла по очереди.
– Пожалуйста, положите пистолет, – предложил Мэтью. – По‑моему, настало время.
– Да. Время, – повторил Джонстон, кивнув. – Действительно, настало время. Я не могу вернуться в тюрьму. Можете вы это понять?
– Сэр! – Мэтью теперь с тревогой понял, что задумал этот человек. – Не надо этого делать!
– Мне надо. – Джонстон уронил нож на пол и наступил на него ногой. – Ты вот в чем был прав, Мэтью: если мне дать пистолет… – Он замолчал, закачался на ногах, будто готовый потерять сознание. – Кто‑то умрет.
Вдруг Джонстон повернул пистолет дулом к себе в лицо, и Бидвелл потрясенно ахнул.
– Есть у меня выбор, как видите, – сказал Джонстон, и пот блестел у него на щеках в красных лучах свечей. – И будьте вы все прокляты и ступайте в Ад, где я вас буду ждать с распростертыми объятиями… А теперь смотрите! – объявил он, чуть повернув голову. – Так уходит Артист!
Он открыл рот, сунул туда ствол, крепко зажмурился и спустил курок.
Раздался громкий металлический щелчок, когда сработал спусковой механизм. В лицо Джонстону брызнул сноп искр, шипящих, как миниатюрные кометы.
Но пистолет не выстрелил.
Джонстон открыл глаза, и в них был такой ужас, какого Мэтью не видел и не хотел бы увидеть снова. Джонстон вытащил пистолет изо рта. Что‑то еще тихо стрекотало внутри оружия. Струйки синеватого дыма вились вокруг лица Джонстона, уставившегося в дуло. Прыгнула еще одна искорка – яркая, как золотая монета.
Пистолет грохнул, как деревянным молотом по доске.
Голова Джонстона качнулась назад. В широко открытых глазах стояла влага, их переполняло потрясение. Мэтью увидел кровь и красновато‑серые комочки, прилипшие к стене за спиной Джонстона. Карта бидвелловского Фаунт‑Рояла тут же оказалась залита кровью и залеплена мозгом.
Джонстон упал, колени у него подогнулись. В конце, в миг перед тем, как рухнуть на пол, он будто отдал последний, надменный поклон.
Потом голова его упала на половицы, и из рваной дыры на затылке, прямо напротив едва ли более аккуратной дыры во лбу, потекла физическая материя, несущая память трагика, интриги, актерский талант, разум, гордость, страх тюрьмы, желания, зло и…
Да, и даже страсть к учительству. Даже это. И все превратилось просто в лужу какой‑то жидкости.

Глава 20

Вдали брехала собака – одинокий, ищущий звук. Мэтью оглядел темнеющий город из окна комнаты магистрата и подумал: даже собаки знают, что Фаунт‑Роялу конец.
Прошло пять часов после самоубийства Алана Джонстона. Почти все это время Мэтью провел здесь, сидя в кресле у кровати Вудворда и читая Библию в мрачном круге света от лампы. Не какую‑то одну главу, но просто кусочки утешительной мудрости. На самом деле он читал почти все фразы, не видя их, и приходилось читать еще раз, чтобы понять. Книга была увесистая, и приятно было ощущать ее в ладонях.
Магистрат умирал. Шилдс сказал, что он может не дотянуть до утра, так что лучше Мэтью быть поблизости.
Бидвелл и Уинстон сидели в гостиной, вспоминая недавние события, как вспоминают уцелевшие битву, навеки их переменившую. Сам доктор спал в комнате Мэтью, а миссис Неттльз в этот полночный час была на ногах, готовя чай, полируя серебро и занимаясь всякими мелочами в кухне. Мэтью она сказала, что должна сделать много мелких работ, которые раньше откладывала, но он понял, что она тоже стоит на вахте смерти. Впрочем, неудивительно, что миссис Неттльз не могла спать – ведь ей пришлось отмывать кровь в библиотеке, хотя мистер Грин вызвался собрать осколки черепа и мозги в джутовый мешок и выбросить.
Рэйчел была внизу, спала – как предполагал Мэтью – в комнате миссис Неттльз. Она пришла в библиотеку после выстрела и попросила взглянуть в лицо человеку, который убил Дэниела. Не Мэтью было ей отказывать. Хотя Мэтью ей заранее рассказал, как были совершены убийства, кем и по какой причине и все прочее, Рэйчел все еще хотела посмотреть на Джонстона сама.
Она прошла мимо Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла, не взглянув. Она сделала вид, что не заметила Хирама Аберкромби и Малкольма Дженнингса, которые со своими топорами бросились на выстрел. Разумеется, она прошла мимо Грина так, будто рыжебородый щербатый великан был просто невидим. Она остановилась над мертвецом, глядя в его открытые, невидящие глаза. Мэтью смотрел на нее, как она наблюдает за уходом Джонстона. Наконец она очень тихо сказала:
– Кажется… я должна была бы рвать и метать, что я так много дней провела в камере… а он ускользнул. Но… – Она посмотрела в лицо Мэтью со слезами на глазах: все кончилось, и она могла себе их позволить. – Человек столь злобный… столь подлый… он был заперт в камере, которую воздвиг себе сам, заперт каждый день своей жизни. Разве не так?
– Так, – ответил Мэтью. – И даже когда он понял, что нашел ключ, чтобы из нее сбежать, то всего лишь перешел в более глубокое подземелье.
Грин подобрал пистолет, принадлежавший ранее Николасу Пейну. Мэтью подумал, что все, кого они с магистратом встретили вечером в день своего прибытия, были названы сегодня здесь, в комнате.
– Спасибо за помощь, мистер Грин, – сказал Мэтью. – Она была неоценима.
– Рад был служить, сэр. Готов вам помогать чем угодно. – Грин стал относится к Мэтью с таким почтением, будто у того была стать гиганта. – Я все еще никак не могу поверить в тот удар, что от вас получил! – Он потер челюсть, вспоминая. – Я видел, как вы замахиваетесь, а потом… Бог мой, какие искры из глаз! – Он хмыкнул и посмотрел на Рэйчел: – Меня свалить мог только настоящий боец, клянусь!
– Гм… да. – Мэтью покосился на миссис Неттльз, которая стояла рядом, слушая разговор, и лицо ее было непроницаемей гранита. – Ну, никогда же не знаешь, откуда берется необходимая сила. Правда ведь?
Мэтью смотрел, как Дженнингс и Аберкромби подняли труп, положили его ничком на деревянную лестницу, чтобы больше ничего не измазать, потом накрыли покойного тряпкой. Отнесли его, как Бидвелл сообщил Мэтью, в сарай возле хижин рабов. Наутро, сказал Бидвелл, труп – «вонючего мерзавца», если цитировать точно, – отнесут в болото и выбросят в трясину, где его игре будут аплодировать вороны и стервятники.
Он кончит, понял Мэтью, как покойники в грязи у таверны Шоукомба. Что ж: прах к праху, пепел к пеплу и грязь к грязи.
Сейчас его волновала неизбежность другой близкой смерти. Мэтью узнал от доктора Шилдса, что стимулирующее средство достигло пределов своей полезности. Тело Вудворда постепенно сдавалось, и ничто уже не могло обратить этот процесс. Мэтью не таил досады на доктора: Шилдс сделал все, что было в его силах при ограниченном наборе наличествующих лекарств. Может быть, кровопускание было излишним, или роковой ошибкой было разрешать магистрату выполнять его обязанности в столь плохом состоянии, или еще что‑то, что было или не было сделано… но сегодня Мэтью сумел принять суровую, холодную правду.
Как уходят времена, года и века, так же и люди – хорошие плохие, равные в бренности своей плоти – преходят с земли.
Он услышал пение ночной птицы.
Там, снаружи. На одном из деревьев у пруда. Это была полуденная песня, и вскоре ее подхватил второй голос.
Для них, подумал Мэтью, ночь – не время грустных размышлений, одиночества и страха. Для них это всего лишь возможность петь.
И так сладок был этот голос, так чаровали эти ноты над спящей землей, под звездами в необъятной бархатной черноте, так сладко было понимать, что даже в самые темные часы есть еще радость.
– Мэтью.
Услышав слабеющий шепот, он тут же повернулся к кровати.
Глядеть на магистрата сейчас было очень тяжело. Помнить, каким он был, и видеть, каким он стал за шесть дней. Время бывает безжалостным голодным зверем, и оно сожрало магистрата почти до костей.
– Да, сэр, это я. – Мэтью подтянул стул ближе к кровати и придвинул фонарь. Потом сел, наклонившись к костлявому силуэту. – Я здесь.
– А, да. Вижу.
Глаза у Вудворда съежились и запали. Цвет, когда‑то энергично‑синий, сменился тусклым серовато‑желтым – цветом того тумана и дождя, через который пробивались они к этому городу. И единственным у магистрата цветом, который не был бы оттенком серого, остались красноватые пятна на лысине. Эти самоуверенные дефекты сохранили свое достоинство, когда все остальное тело превратилось в развалины.
– Ты… не подержишь меня за руку? – спросил магистрат, шаря рукой. Мэтью взял ее. Она высохла и дрожала, горячая от безжалостной лихорадки. – Я слышал гром, – шепнул Вудворд, не поднимая голову с подушки. – Дождь идет?
– Нет, сэр. – Наверное, это был выстрел, подумал Мэтью. – Пока не идет.
– А, хорошо.
Магистрат больше ничего не говорил, только смотрел на лампу мимо Мэтью.
Это был первый раз с тех пор, как Мэтью сидел в комнате, чтобы магистрат вынырнул из вод забытья. Мэтью заходил днем несколько раз, но слышал лишь сонное бормотание или болезненный глотающий звук.
– Темно на улице, – сказал Вудворд.
– Да, сэр.
Магистрат кивнул. Вокруг носа у него блестела скипидарная мазь – ею Шилдс смазал ноздри, чтобы облегчить дыхание больного. На исхудавшей впалой груди лежала припарка, тоже пропитанная мазью. Если Вудворд заметил глину на руке Мэтью и бинт – матерчатый, который наложил доктор Шилдс после гибели Джонстона, – на украшенном теперь навеки шрамом лбу своего клерка, то об этом он не сказал. Мэтью сомневался, чтобы магистрат различал его лицо или вообще что‑нибудь иначе как в виде расплывающихся пятен, потому что жар почти лишил его зрения.
Пальцы Вудворда сжались.
– Значит, ее нет.
– Простите, сэр?
– Ведьмы. Больше нет.
– Да, сэр, – сказал Мэтью, не считая, что говорит неправду. – Ведьмы действительно больше нет.
Вудворд вздохнул, веки у него дрогнули.
– Я… рад… что не видел этого. Я должен был… вынести приговор… но… не обязан смотреть, как он… приводится в исполнение. О‑ох, горло! Горло закрывается!
– Я позову доктора Шилдса.
Мэтью попытался встать, но Вудворд не хотел отпускать его руку.
– Нет! – сказал он, хотя по щекам у него текли слезы боли. – Сиди. Ты… послушай.
– Не пытайтесь говорить, сэр… Вы не должны…
– Я не должен! – взорвался магистрат. – Не должен… не могу… не обязан! Вот эти слова и укладывают человека в могилу!
Мэтью снова сел в кресло, не выпуская руки магистрата.
– Вам следует воздержаться от разговора, сэр.
Угрюмая улыбка тронула губы магистрата и пропала.
– Я так и сделаю. Много будет времени… воздерживаться. Когда рот будет… полон земли.
– Не говорите так!
– Почему? Это же правда? Мэтью, какую же мне… дали короткую веревку! – Он закрыл глаза, тяжело дыша. Мэтью мог бы подумать, что Вудворд снова погружается в сон, но рука, державшая его руку, не отпускала. Потом магистрат снова заговорил, не открывая глаз. – Ведьма. Это дело… не дает мне покоя. Не дает. – Открылись пожелтевшие глаза. – Мэтью, я был прав? Скажи. Я был прав?
– Ваше решение было правильным, сэр, – ответил Мэтью.
– А‑ах, – произнес магистрат, будто вздохнул с облегчением. – Спасибо. Мне нужно было это услышать… от тебя. – Он крепче сжал руку Мэтью. – Теперь слушай. Мои часы… разбиты. Песок вытекает. Я скоро умру.
– Чушь, сэр! – Но голос Мэтью сел, выдавая его. – Вы просто устали, вот и все!
– Да. И скоро… я буду спать… очень долго. Ради Бога, не надо. Пусть я умираю… но я не глупею. А теперь… помолчи и послушай. – Он попытался сесть, но тело не повиновалось такому невыполнимому приказу. – В Манхэттене, – сказал он, – есть… магистрат Пауэрс. Натэниел Пауэрс. Езжай к нему. Очень… очень хороший человек. Он меня знает. Ты ему скажешь. Он найдет тебе место.
– Прошу вас, сэр, не надо!
– Боюсь… у меня нет выбора. Решение принято намного… намного более высоким судом… чем мне приходилось председательствовать. Магистрат Натэниел Пауэрс. В Манхэттене. Ты понял? – Мэтью молчал. Кровь колотилась в жилах. – Это будет… мой последний приказ тебе. Скажи «да».
Мэтью посмотрел в почти невидящие глаза. В лицо, которое стремительно старело и увядало.
Времена года, столетия, люди. Добро и зло. Бренность плоти.
Должно уйти. Должно.
Ночная птица, поющая за окном. В темноте. Поющая, как в солнечный полдень.
Это единственное слово, такое простое, было почти невозможно произнести.
Но магистрат ждет, и оно должно быть сказано.
– Да. – Горло почти пережало наглухо. – Да, сэр.
– Хороший мальчик, – прошептал Вудворд. Его пальцы отпустили руку Мэтью. Он лежал, уставясь в потолок, и полуулыбка играла в уголках губ. – Я помню… своего отца, – сказал он, будто поразмыслив. – Он любил танцевать. Я их видел в доме… они танцевали перед огнем. Без музыки. Но мой отец… напевал какой‑то мотив. Он подхватил мать… закрутил ее… и она смеялась. Так что… музыка все‑таки была.
Мэтью слышал, как поет ночная птица – может быть, ее тихая песня и пробудила воспоминание.
– Мой отец, – сказал магистрат, – заболел. Я видел его в постели… вот так. Он угасал. Однажды я спросил мать… почему папа не встает. Не встает с кровати… и не танцует джигу, чтобы ему было лучше. Я всегда говорил… говорил себе… что когда буду старый… очень старый… буду лежать и умирать… я встану. Танцевать джигу, чтобы было лучше. Мэтью?
– Да, сэр?
– Ты очень удивишься, если… если я тебе скажу… что готов танцевать?
– Нет, сэр, не удивлюсь.
– Я готов. Да. Готов.
– Сэр, – сказал Мэтью, – у меня есть для вас кое‑что.
Он наклонился и поднял с пола рядом с кроватью пакет, который принес днем. Миссис Неттльз нашла оберточную бумагу и перевязала желтой бечевкой.
– Вот оно, сэр, – сказал Мэтью, вкладывая пакет в руки магистрата. – Можете его открыть?
– Я попробую. – Но после тщетной попытки магистрат не смог разорвать бумагу. – Я боюсь, – тихо сказал магистрат, – что песка осталось меньше… чем я думал.
– Позвольте мне.
Мэтью наклонился к кровати, разорвал здоровой рукой бумагу и вытащил ее содержимое на свет лампы. Золотые нити блеснули в ее лучах и отбросили зайчики света налицо магистрата.
Руки его сомкнулись на ткани, коричневой, как густой французский шоколад, и притянули к себе камзол. Из умирающих глаз потекли слезы.
Да, это был дар фантастической цены.
– Где? – прошептал магистрат. – Как?
– Шоукомба поймали, – ответил Мэтью, не видя нужды вдаваться в подробности.
Вудворд прижал камзол к лицу, будто пытаясь вдохнуть от него аромат прошлой жизни. Мэтью увидел, что магистрат улыбается. Кто мог бы сказать, что Вудворд не ощутил запах солнца, сияющего в саду с фонтанами, выложенными зеленой итальянской плиткой? Кто мог бы сказать, что он не увидел золотой отсвет свечей на лице юной красивой женщины по имени Энн, не услышал ее сопрано в теплый воскресный вечер? Кто мог бы сказать, что не коснулась его ручка маленького сына, прижимающегося к доброму отцу? Только не Мэтью.
– Я всегда тобой гордился, – сказал Вудворд. – Всегда. Я с самого начала знал. Когда увидел тебя… в приюте. Как ты держался. Что‑то… иное… неопределимое… но совсем особенное. Ты где‑то оставишь свой след. В чем‑то. Чья‑то жизнь глубоко изменится… только потому, что живешь ты.
– Спасибо, сэр, – ответил Мэтью. Других слов он найти не мог. – И я… тоже… благодарен вам за вашу заботу обо мне. Вы всегда со мной обращались… разумно… и справедливо.
– Мне полагается, – сказал Вудворд и сумел едва заметно улыбнуться, хотя в глазах его стояли слезы. – Я ведь судья.
Он протянул руку Мэтью, и юноша принял ее. Они сидели молча, а за окном ночная птица пела о радости, вырванной у отчаяния, о новом начале, пребывающем в каждом конце.
Небо стало уже светлеть, когда тело магистрата застыло после часа последних страданий.
– Он уходит, – сказал доктор Шилдс, и лампа отразилась двумя точками в стеклах его очков.
Бидвелл стоял в ногах кровати, Уинстон в дверях. Мэтью так и сидел, держа руку Вудворда, склонив голову к лежащей у него на коленях Библии.
В этом последнем этапе путешествия речь магистрата стала едва разборчивой, когда он еще мог говорить вопреки боли. Обычно слышались только мучительные стоны, когда персть земная превращалась во что‑то другое. Но теперь, в повисшем молчании, умирающий будто хотел вытянуть собственное тело к какому‑то неведомому входу, и засияли золотые полосы камзола, надетого на него. Голова прижалась к подушке, и магистрат произнес три отчетливо различимых слова.
– Почему? Почему? – прошептал он, второй раз тише, чем в первый.
И последнее, едва слышное, почти облачко дыхания:
– Почему? 
Великий вопрос, подумал Мэтью. Последний вопрос, вопрос исследователя, которому не суждено вернуться и поделиться знаниями о новом мире.
Тело магистрата достигло вершины напряжения… застыло… застыло… и потом наконец Мэтью увидел, что ответ дан.
И понят.
Тихий, почти неощутимый выдох. Вздох нашедшего покой.
Пустая оболочка Вудворда затихла, рука разжалась.
Ночь кончилась.

Глава 21

Не успел Мэтью постучать в дверь кабинета, как Бидвелл ответил:
– Входите!
Мэтью открыл дверь и увидел Бидвелла за его массивным столом черного дерева, а перед ним на стуле сидел Уинстон. Ставни были открыты утреннему солнцу и теплому ветерку.
– Миссис Неттльз сказала, что вы хотите меня видеть.
– Совершенно верно. Войди, пожалуйста! Возьми стул.
Он показал на другой стул в комнате. Мэтью сел, заметив пустое место на стене, где висела карта Флориды.
– Мы тут проводим учет с Эдуардом, – сказал Бидвелл. Он был одет в пунцовый костюм с кружевной рубашкой, но на нем не было его любимого роскошного парика. На столе стоял прямоугольный деревянный ящичек примерно девять дюймов на семь. – Я пытался тебя найти. Выходил пройтись?
– Да. Пройтись и подумать.
– Что ж, денек для этого приятный. – Бидвелл сложил руки на столе и взглянул на Мэтью с выражением подлинной заботы. – Ты как, в порядке?
– Да. Или… скоро буду.
– Это хорошо. Ты человек молодой, сильный и выносливый. И, должен сказать, один из самых крепких людей, каких мне приходилось видеть. Как твои раны?
– Ребра еще болят, но это терпимо. Рука… боюсь, кончилась. Доктор Шилдс говорит, что еще может вернуться чувствительность, но исход неясен. – Мэтью пожал одним плечом. – Он говорит, что знает в Новом Йорке доктора, который творит чудеса с помощью новых методов хирургии, так что… как знать?
– Да, я слышал, что доктора Нового Йорка довольно… гм… радикальные. И цены у них тоже радикальные. А как рана на голове?
Мэтью тронул свежую повязку, которую наложил утром доктор Шилдс. В процессе манипуляций доктор был возмущен индейским способом лечения с помощью табачных листьев и отваров трав, но и заинтригован положительной динамикой.
– Шрам, к несчастью, будет предметом разговоров всю мою оставшуюся жизнь.
– Может быть. – Бидвелл откинулся на спинку кресла. – Зато женщины так любят лихие шрамы! И смею сказать, что внукам он тоже понравится.
При этой лести Мэтью счел нужным осторожно улыбнуться.
– Вы смотрите вперед на больше лет, чем я рассчитываю потратить.
– Кстати о грядущих годах, – сказал Уинстон. – Каковы ваши ближайшие планы?
– Я о них пока еще не подумал, – вынужден был признать Мэтью. – Кроме как о возвращении в Чарльз‑Таун. Магистрат назвал мне имя своего коллеги в Манхэттене и сказал, что я найду у него место, но… честно говоря, я пока не решил.
Бидвелл кивнул:
– Это можно понять, слишком о многом пришлось тебе думать. Скажи, ты одобряешь место, которое я выбрал для могилы Айзека?
– Да, сэр. Честно говоря, я прямо сейчас оттуда. Очень красивое, тенистое место.
– Хорошо. Ты думаешь, он не имел бы ничего против того, что он будет… гм… лежать отдельно от прочих на кладбище?
– Совершенно ничего. Он всегда любил уединение.
– Когда‑нибудь, когда придет время, я распоряжусь обнести могилу изгородью и поставить подходящий памятник за ту службу, которую он сослужил Фаунт‑Роялу.
Мэтью опешил.
– Постойте, – сказал он. – То есть… вы здесь остаетесь?
– Уинстон вернется в Англию, работать в тамошних офисах, а я буду ездить туда и обратно согласно требованиям ситуации, но я собираюсь возродить Фаунт‑Роял и сделать его таким же великим – нет, вдвое против того, – каким я хотел его видеть.
– Но… но город мертв! Здесь и двадцати человек не наберется!
– Двадцать горожан! – Бидвелл хлопнул кулаком по столу, и глаза его сияли возвращенной целью. – Значит, город не умер!
– Может быть, фактически и нет, но мне кажется…
– Если фактически, то и никак не умер! – перебил Бидвелл, демонстрируя что‑то от своей прежней бесцеремонности. Тут же сам себя на этом поймал и немедленно постарался загасить огоньки от трения. – То есть я хочу сказать, что не брошу Фаунт‑Роял. Потому что вбухал сюда кучу денег, и особенно потому, что так же горячо верю: верфь и порт на крайнем юге не просто выгодны, а жизненно необходимы для будущего этих колоний.
– Как же вы тогда будете возвращать городу жизнь?
– Так же, как начинал. Повешу объявления в Чарльз‑Тауне и других городах на побережье. И в Лондоне. И при этом придется торопиться, иначе я наткнусь на конкуренцию в собственной семье!
– Конкуренцию? Какую? – спросил Мэтью.
– От моей младшей сестры! Которая всю дорогу болела, и я для нее лекарства покупал! – мрачно сказал Бидвелл. – Когда мы с Уинстоном поехали в Чарльз‑Таун искать уехавших актеров, мы заглянули на склад в гавани. И там увидели груз, который эти собаки от меня скрыли! К счастью, мистер Уинстон сумел убедить сторожа открыть одну дверь – и можете себе представить, как я чуть не рухнул на пол, увидев контейнеры с моей фамилией! В общем, мы еще добыли пачку писем… – Бидвелл скроил такую гримасу, будто его тошнило. – Эдуард, расскажите ему сами! Мне даже думать об этом противно!
– Сестра мистера Бидвелла вышла за земельного спекулянта, – объяснил Уинстон. – В написанном ею письме она упоминает, что он приобрел приличный кусок территории между этим местом и Флоридой и надеется построить собственный портовый город.
– Не может быть! – сказал Мэтью.
– Еще как может, будь оно проклято! – Бидвелл начал было стучать кулаком по столу, но решил, что это не годится для его нового, просвещенного состояния. – Конечно, ничего у нее не выйдет. По сравнению с тамошними болотами наше – ухоженный парк. И не думаете же вы, что испанцы будут сидеть тихо и смотреть, как этот недомерок и молокосос, земельный спекулянт, угрожает их территории? Ну уж нет! У этого типа нет коммерческого чутья! Я говорил Саванне, когда она за него выходила, что ей каждая жемчужина на платье обойдется в слезу! – Бидвелл ткнул в воздух пальцем как рапирой. – Помяните мое слово, она еще пожалеет о той глупости, в которую сейчас лезет!
– Гм… принести вам чего‑нибудь выпить? – спросил Уинстон. – Чтобы нервы успокоить? – А Мэтью он доверительно сказал: – Сестра мистера Бидвелла не знает неудач. То есть в том, чтобы настраивать людей против себя.
– Нет, не надо! – ответил ему Бидвелл. – Все в порядке. Сейчас, только продышусь. Ф‑фух, сердце скачет как дикий конь! – Бидвелл минуту медленно и глубоко дышал, и постепенно красные пятна сошли с его щек. – Смысл моих вопросов, Мэтью, в том, чтобы предложить тебе место в моей компании.
Мэтью не ответил. Честно говоря, он был слишком потрясен.
– Место с немалой ответственностью, – продолжал Бидвелл. – Мне нужен умелый и надежный человек в Чарльз‑Тауне. Такой, который может обеспечить поставку грузов и проследить, чтобы те грязные трюки, которые против меня пускались в ход, больше не повторились. Э… гм… частный следователь, можно было бы сказать. Интересно тебе такое предложение?
Мэтью не сразу обрел голос.
– Я ценю ваше предложение, сэр. Я вам за него благодарен. Но если говорить совершенно честно, в конце концов мы с вами сцепимся, а от такой драки земля свихнется с оси. Поэтому я вынужден отказаться, поскольку мне претит мысль быть виной гибели рода человеческого.
– А, вот как. Что ж, хорошо сказано. – Видно было, что Бидвелл испытал сильнейшее облегчение. – Я чувствовал себя обязанным предложить вам будущее, молодой человек, поскольку мои действия – и моя глупость – подвергли такому риску ваше настоящее.
– У меня есть будущее, – твердо ответил Мэтью. – В Новом Йорке. И я вам благодарен, что вы помогли мне прийти к этому выводу.
– Так, с этим все! – Бидвелл глубоко вздохнул. – Я хотел вам кое‑что показать. – Он подвинул ящичек к Мэтью. – Мы обыскали дом этого мерзавца, как вы и предлагали, и нашли все, что вы говорили. Это устройство с пятью лезвиями еще было все в засохшей крови. И нашли книгу про Древний Египет. А эта коробка была на дне сундука. Откройте, если вам не трудно.
Мэтью наклонился вперед и поднял крышку, откинувшуюся на хорошо смазанных петлях.
Там лежали три угольных карандаша, дощечка для письма, резиновый ластик и…
– Это он нашел в источнике, – сказал Бидвелл.
Да, конечно. Сапфировая брошь и рубиновое кольцо, золотое распятие на цепочке, семь золотых дублонов, три серебряные монетки и мешочек черного бархата.
– Содержимое мешочка вас заинтересует, – пообещал Бидвелл.
Мэтью взял мешочек и высыпал его содержимое на стол. Свет, струившийся из окна, внезапно окрасил комнату отблесками четырех темно‑зеленых изумрудов, двух лиловых аметистов, двух жемчужин и куска янтаря. Драгоценности были необработанными и еще ждали огранки профессионала, но даже так было ясно, что они превосходного качества. Мэтью предположил, что их захватили в море на судах, плавающих между тропическими шахтами и местами сбыта.
– Сложенная бумага также достойна внимания, – сказал Бидвелл.
Мэтью развернул ее. Это был рисунок углем, изображавший приличных размеров здание. Автор потратил какое‑то время на проработку деталей. Кирпичи, окна, колокольня.
– Похоже, – сказал Бидвелл, – этот вонючий мерзавец… собирался следующую школу построить из менее горючего материала.
– Да, вижу.
Мэтью посмотрел на рисунок – грустное, на самом деле, зрелище, – а потом сложил его и положил в ящичек.
Бидвелл убрал драгоценности в мешочек. Вынул из ящичка карандаши, дощечку, резинку и рисунок нового школьного здания.
– Я владелец источника, – сказал Бидвелл. – Вода и ил принадлежат мне. По праву владения – и ради того ада, через который я прошел, – я объявляю себя владельцем этих драгоценностей, добытых из ила. Согласны?
– Мне это безразлично, – ответил Мэтью. – Поступайте с ними так, как вам хочется.
– Я так и сделаю.
Бидвелл положил мешочек в ящик рядом с монетами, брошью, кольцом и распятием с цепочкой. Закрыл крышку. Потом пододвинул ящичек к Мэтью.
– Мне доставит удовольствие… если вы отнесете это тому лицу, которое перенесло гораздо худший ад, чем я.
Мэтью не мог вникнуть в то, что слышит.
– Простите?
– Вы не ослышались. Отдайте это… – он перебил сам себя, сломав с хрустом угольный карандаш у себя в руках, – …ей. Это самое меньшее, что я могу сделать. Я не могу вернуть ей ни мужа, ни те месяцы, что она провела в тюрьме. – В противоречие своим добрым намерениям Бидвелл не мог не глядеть на коробку тоскливым взглядом. – Давайте берите… – второй карандаш разломился с треском, – пока я в себя не пришел.
– Почему вы сами ей не отдадите? Это бы значило намного больше.
– Это бы значило намного меньше, – поправил его Бидвелл. – Она меня ненавидит. Я пытался с ней говорить, пытался объяснить свое положение… но она каждый раз отворачивается. Поэтому отнесите его вы. – Третий карандаш треснул и распался пополам. – Скажете, что нашли это.
Сообразив, что Бидвелл действительно ополоумел от собственного человеколюбия, раз позволяет такому богатству хрустеть у себя в руках, Мэтью взял ящичек и прижал его рукой к груди.
– Я отнесу его прямо ей. Вы знаете, где она сейчас?
– Я видел ее час назад, – сказал Бидвелл. – Она набирала воду.
Мэтью кивнул. У него возникла мысль, где ее надо искать.
– А нам пора снова заняться делом. – Бидвелл взял рисунок, сделанный Джонстоном – мечта злодея о своем собственном Оксфорде, – и начал методично рвать его на куски. – Привести себя в порядок и отправить это позорное… безумное… пятно на моем городе прямо в помойку. Я больше ничего не могу сделать для этой женщины, кроме того, что уже сделал. И вы не можете. Поэтому я вынужден спросить: долго ли еще вы будете осчастливливать нас своим присутствием?
– На самом деле я уже решил, что настало время и мне жить дальше. Я мог бы уехать утром, с первым светом.
– Я велю Грину доставить вас в Чарльз‑Таун в фургоне. К шести вы будете готовы?
– Да, буду, – сказал Мэтью. – Но я бы предпочел, чтобы вы мне дали лошадь, седло и вьюк и немного еды, а до Чарльз‑Тауна я доберусь сам. Я не калека и потому отказываюсь, чтобы меня перевозили как калеку.
– Дать вам лошадь? – сердито нахмурился Бидвелл. – Лошади – они денег стоят. И седла на деревьях не растут!
– Об этом вам только мечтать, сэр! – отпарировал Мэтью. – Потому что других растений ваши фермеры тоже не умеют выращивать!
– Спасибо, но наши фермеры – не ваша забота! Да будет вам известно, что я выписал сюда ботаника – лучшего, которого можно нанять за деньги, – чтобы он наладил нам тут сельское хозяйство! Так что эту свою теорию можешь заткнуть в ту проклятую дыру, откуда она вылезла, и…
– Простите, джентльмены! – спокойно перебил Уинстон, и ссорящиеся затихли. – Я буду рад заплатить за лошадь и седло для мистера Корбетта, хотя я думаю, что с вашей стороны неразумно ехать одному, Мэтью. Но я выражаю вам свои наилучшие пожелания и надежду, что вы добьетесь больших успехов в будущем.
– Напишите ему любовное письмо, пока есть настроение! – пыхнул паром Бидвелл.
– Спасибо, сэр, – сказал Мэтью. – Что до поездки в одиночку, то я уверен, что опасности мне не грозят. – Кончина Шоукомба и Одноглазого сделали дороги всех южных колоний безопаснее, чем было в гавани Манхэттена. – А, да, пока не забыл: мистер Бидвелл, есть еще одна веревочка, не до конца развязанная.
– Вы про доктора Шилдса? – Бидвелл стиснул в кулаке обрывки рисунка Джонстона. – Я еще не решил, что с ним делать. И нечего меня торопить!
– Нет, не про доктора Шилдса. Про пожар школы и про то, кто виноват в этом и в других пожарах.
– Что? – побледнел Уинстон.
– Это явно был не Джонстон, – объяснил Мэтью. – Даже столь занятый собой человек, как мистер Бидвелл, это может понять. И я уверен, что со временем мистер Бидвелл может над этим задуматься.
– А вы правы! – согласился Бидвелл, и глаза его прищурились. – Так какой же сукин сын хотел сжечь мой город?
– Сегодня рано утром я подумал насчет этих поджогов и прошелся до дома Ланкастера. Там все еще разгром, как вы знаете. Кто‑нибудь там побывал?
– Да никто и на сотню ярдов не подойдет к этому проклятому дому убийства!
– Я тоже так подумал, хотя и оценил, что труп убрали. Как бы там ни было, но я решил обыскать это место более тщательно… и нашел среди обломков одно очень странное ведро. Очевидно, Джонстона оно не заинтересовало – обычнейшее с виду ведро. Он мог подумать, что там приманка для крыс или что‑то в этом роде.
– Ладно, так что в нем было?
– Я точно не знаю, похоже на смолу. Оно пахнет серой. Я решил оставить его там, где нашел… потому что не знаю, оно горючее, или взрывчатое, или что может случиться, если его слишком сильно встряхнуть.
– Смола? Запах серы? – Встревоженный Бидвелл посмотрел на Уинстона: – Бог мой, мне это не нравится!
– Я думаю, стоит туда за ним сходить, – продолжал Мэтью. – Или чтобы мистер Уинстон пошел на него посмотреть, а потом… не знаю, закопать где‑нибудь, что ли. Вы сможете сказать, что это, если посмотрите, мистер Уинстон?
– Возможно, – ответил Уинстон сдавленным голосом. – Но я могу прямо сейчас сказать, по вашему описанию… похоже, что это… может быть… греческий огонь, мистер Бидвелл?
– Греческий огонь? О Боже! – Вот теперь Бидвелл действительно грянул кулаком по столу. – Так вот кто жег дома! Только где он добывал эту дрянь?
– Это был очень способный человек, – сказал Мэтью. – Может быть, брал серу из своей приманки для крыс, или свечи, или еще что‑то. Может, сам варил смолу и смешивал. У меня такое чувство, что Ланкастер пытался ускорить опустошение города, не поставив в известность своего сообщника. Кто знает зачем? – Мэтью пожал плечами. – Среди воров нет чести, а среди убийц того меньше.
– Будь я проклят! – Бидвелл посмотрел так, будто получил удар в объемистый живот. – Есть ли предел их вероломству даже друг с другом?
– Ведро, кажется, опасно, мистер Уинстон, – сказал Мэтью. – Я думаю, очень опасно. Если бы мне решать, я бы не осмелился принести его в особняк, а то вдруг взорвется. Можно, я думаю, принести только образец и показать мистеру Бидвеллу. А потом непременно его закопать и забыть, куда лопату положили.
– Превосходный совет. – Уинстон слегка наклонил голову. – Я ему последую сегодня же. И я очень благодарен вам, сэр, что вы эту веревку не оставили нераспутанной.
– Мистер Уинстон – человек очень полезный, – сказал Мэтью Бидвеллу. – Вы должны быть рады иметь его у себя на службе.
Бидвелл надул щеки и выпустил воздух:
– Ба! А то я не знаю!
Когда Мэтью повернулся, чтобы уйти с коробкой сокровищ, оказалось, что хозяин Фаунт‑Рояла должен был задать еще один вопрос:
– Мэтью… гм… есть ли какой‑нибудь способ… вообще возможно ли… чтобы… чтобы поднять клад?
Мэтью сделал вид, что размышляет.
– Поскольку река унесла его к центру земли, – сказал он, – я думаю, что это крайне маловероятно. Однако как надолго вы умеете задерживать дыхание?
– Ха! – Бидвелл мрачно улыбнулся, но с искоркой веселья. – То, что я строю корабли и хочу создать здесь большой флот… еще не значит, что я умею плавать. А теперь вы свободны, и если Эдуард думает, что уговорит меня дать вам лошадь и седло бесплатно, то он в глубоком и печальном заблуждении!
Мэтью вышел из особняка и пошел мимо тихих вод источника к пересечению улиц. Но не успел он дойти до поворота на Истину, как увидел впереди облаченную в черное, увенчанную треуголкой, тощую и в высшей степени омерзительную фигуру.
– Эй, привет! – провозгласил Исход Иерусалим, воздевая длань.
На пустынной улице голос отдался эхом. Мэтью сильно подмывало перейти на бег, но проповедник прибавил шагу и нагнал его.
– Чего вам надо? – спросил Мэтью.
– Перемирия, если вы не против. – Иерусалим протянул руки ладонями вперед, и Мэтью рефлекторно сильнее прижал к себе ящик с сокровищами. – Мы уже собрались и готовы ехать, а я шел засвидетельствовать свое почтение мистеру Бидвеллу.
– Туда ли ты грядешь? И речь твоя обыденною стала, проповедник. Что тебя подвигло?
– Речь? Ах… это! – Иерусалим широко осклабился, лицо его на солнце будто простегали морщины. – Это тяжкий труд – держаться такого стиля. От всех этих «сей» и «грядет» у меня к концу дня в горле першит.
– То есть это вы тоже притворяетесь?
– Нет, это получается натурально. Так разговаривал мой отец, а раньше – его отец. И мой сын – если у меня будет сын – тоже усвоит эту речь. Хотя вдова Ласситер этого терпеть не может. Очень ласковая, очень теплая, очень уступчивая женщина.
– Вдова Ласситер? Ваше последнее завоевание?
– Моя последняя обращенная, – поправил Иерусалим. – Это существенная разница. И она удивительно теплая женщина. Ну, ей следует быть теплой при весе почти в двести фунтов. Но у нее красивое лицо, и рубашку зашить она умеет! – Он наклонился поближе, улыбка стала похотливой. – И она отлично подворачивает юбку, если вы меня понимаете!
– Предпочитаю не понимать.
– Ну, как говорил мой отец, красота – в глазах смотрящего. Имеется в виду смотрящий жесткий и одноглазый.
– Ну вы и штучка! – сказал Мэтью, восхищенный подобным бесстыдством. – Вы умеете думать каким‑нибудь другим органом, кроме интимных мест?
– Давайте будем друзьями. Братьями под этим согревающим солнцем. Я слышал о вашем триумфе. Не до конца понимаю, как делаются такие вещи – я про игры Сатаны, – но рад узнать, что праведная и невиновная женщина очищена, и вы тоже признаны невиновным. И вообще это был бы смертный грех – сжечь такую красотку.
– Извините, мне пора. И прощайте.
– Вы говорите «прощайте», а могли бы сказать «до свидания», молодой человек! Может быть, мы еще встретимся вновь на извилистой дороге жизни?
– Вполне может быть. При этом я могу оказаться магистратом, а вы – на конце извилистой веревки.
– Ха‑ха! Отличная шутка! – Но тут на морщинистую физиономию наползла серьезность. – Ваш магистрат… я – честно очень вам сочувствую. Насколько я понимаю, он до конца сопротивлялся смерти.
– Нет, – ответил Мэтью. – В конце концов он смирился с нею. Как и я.
– Да, конечно. И это тоже. Но он был достойным человеком. Ужасно, что ему пришлось умереть в такой дыре.
Мэтью уставился в землю, шевеля желваками на скулах.
– Если хотите, я перед отъездом могу зайти на его могилу и замолвить несколько слов за его бессмертную душу.
– Проповедник, – сдавленным голосом ответил Мэтью, – с его бессмертной душой все в порядке. И я предлагаю вам засвидетельствовать свое почтение мистеру Бидвеллу, залезть в свой фургон с вашим безмозглым выводком и поехать… куда вы пожелаете. Только скройтесь с моих глаз. – Он поднял на собеседника свирепый взгляд, и Иерусалим попятился. – И позвольте вам сказать, что, если я только увижу вас ближе полумили от могилы магистрата, я забуду законы божеские и человеческие и приложу все усилия, чтобы мой сапог, которым я пну вас в зад, выбил вам зубы с внутренней стороны. Я ясно выразился?
Иерусалим попятился:
– Я же только предложил!
– До свидания, и скатертью вам дорога.
Мэтью обошел проповедника и пошел своим путем.
– О нет, не до свидания! – крикнул вдогонку Иерусалим. – Лучше «прощай»! Но не до свидания! Есть у меня чувство, что ты опустишь на меня взор свой в неведомом грядущем, ибо я странствую по землям этим безбожным, растленным и впавшим в низость греха в вечной – в вечной, говорю я! – битве с поганым семенем сатанинским! И потому говорю я тебе, брат мой Мэтью, «прощай»… но никогда «до свидания»!
Голос – который мог бы, наверное, краску с деревянной мебели содрать, дай ему Иерусалим полную волю, – стал затихать, когда Мэтью свернул на улицу Истины. Он не смел оглянуться, потому что превращаться в соляной столп ему сегодня никак не хотелось.
Проходя мимо тюрьмы, он даже взглядом не удостоил это ненавистное строение, только в животе сжался ком, когда Мэтью вступил в ее тень.
И пришел к дому Рэйчел.
Рэйчел занималась делом. Она вытащила во двор массу мебели, рядом стояла наготове лохань мыльной воды. На очистительное солнце выложили также и одежду, постельное белье, матрас, котлы и сковороды, башмаки и почти все, что было в хозяйстве.
Дверь стояла широко распахнутой, как и ставни. Проветривает дом, подумал Мэтью. Хочет снова здесь поселиться и создать заново домашний очаг. Да, Рэйчел была больше похожа на Бидвелла в своем упорстве – или дурацком упрямстве, – чем сама думала. И все же, если потогонный труд может снова превратить эту крысиную развалину в нормальное жилье, у нее будет собственный особняк.
Мэтью прошел через двор, пробираясь среди наваленных пожитков. Вдруг ему преградила дорогу маленькая коричневая собака, вскочившая из дремоты рядом с лоханью, приняла угрожающую позу и стала гавкать, да так, что могла бы в громкости потягаться с проповедником.
Рэйчел вышла на порог и увидела, кто пришел.
– Тихо! – скомандовала она. – Тихо!
И хлопнула в ладоши, привлекая внимание дворняги. Пес перестал трубить тревогу и, помахав хвостом и зевнув во всю пасть, снова плюхнулся на теплую от солнышка землю.
– Ну‑ну! – сказал Мэтью. – Кажется, у тебя теперь охрана.
– Приблудилась ко мне сегодня утром. – Рэйчел вытерла грязные руки о не менее грязную тряпку. – Я ей дала сухарь с ветчиной из тех, которые сделала мне миссис Неттльз, и мы сразу стали сестрами.
Мэтью оглядел груды мебели и прочих предметов.
– Кажется, у тебя полно трудов.
– Будет все не так плохо, когда я отмою дом.
– Рэйчел! – сказал Мэтью. – Но ты же не собираешься здесь оставаться?
– Это мой дом, – ответила она, пронзая его пристальным янтарным взглядом. Голова у нее была замотана синим набивным шарфом, лицо вымазано грязью. Серое платье и белый передник были грязны не менее. – Почему это вдруг я его оставлю?
– Потому что… – Он заколебался, потом показал ей ящичек. – Потому что у меня для тебя кое‑что есть. Можно мне войти?
– Да. Только извини за беспорядок.
Подходя к двери, он услышал, как что‑то пролетело сзади, и подумал, что грозный часовой решил откусить кусок его икры. Резко обернувшись, он успел увидеть коричневую собаку, летящую галопом по полю в погоне за двумя крысами. Поймав одну из них, она стиснула пискнувшую тварь мертвой хваткой челюстей.
– Она любит за ними гоняться, – сказала Рэйчел.
Внутри пустого дома Мэтью увидел, что Рэйчел отскребает лишайники с пола лезвием топора. Грибы и плесень расползлись по стенам и цвели причудливыми лиловыми и зелеными оттенками, которые могут привидеться только в горячечном бреду. Но Мэтью заметил, что там, куда попадало солнце, эта растительность стала пепельной. У стены стояла метла рядом с кучей пыли, грязи, крысиного помета и костей. Поблизости находилось ведро с мыльной водой, откуда торчала щетка.
– Ты знаешь, тут сейчас полно домов, – сказал Мэтью. – Если действительно хочешь остаться здесь, можно бы поселиться в недавно оставленном доме и избавить себя от такой большой работы. Я знаю одно очень удобное место, откуда только осиное гнездо надо будет выбросить.
– Мой дом здесь, – ответила она.
– Да, конечно… и все‑таки… ты не считаешь…
Она отвернулась и подняла с пола скалку, лежавшую возле метлы. Потом подошла к стене и приложилась ухом. После этого три раза ударила по доскам, и Мэтью услышал из стены панический писк и топот коготков.
– Они со мной воюют, – сказала Рэйчел. – Почти всех я уже прогнала, а эти – вон те, что там, – со мной воюют. Но я клянусь, я их выживу. Всех до единой.
И в этот миг Мэтью понял.
Рэйчел, сообразил он, находится в состоянии шока. И неудивительно. Потерять мужа, потерять дом, потерять свободу. И даже – в то время, пока она готовилась погибнуть на костре – потерять волю к жизни. И сейчас, перед лицом устрашающей – если не невозможной – работы по восстановлению, она должна собраться и победить последнее препятствие на пути возвращения к нормальности.
Но кто, пройдя через такое пламя, сможет когда‑нибудь стереть в себе память об ожогах?
– Мне жаль, что нечего тебе предложить, – сказала она, и теперь, когда он знал, что искать, то видел у нее в глазах черноту горелого. – Пройдет время, пока мой буфет снова будет полон.
– Да, конечно. – Он улыбнулся ей грустно, но ласково. – Действительно. Но ведь… он будет полон?
– Можешь не сомневаться, – ответила она и снова прижалась ухом к стене.
– Давай посмотрим, что я тебе принес. – Он подошел к Рэйчел и протянул ящичек. – Возьми и загляни внутрь.
Рэйчел отложила скалку, взяла ящичек и подняла крышку. Мэтью не увидел у нее на лице никакой реакции при виде монет и прочего.
– Открой вон тот мешочек, – сказал он.
Она вытряхнула драгоценности в коробку. И снова реакции не было.
– Их нашли в доме Джонстона. – Мэтью уже решил сказать ей правду. – Мистер Бидвелл просил меня отдать их тебе.
– Мистер Бидвелл, – сказала Рэйчел без всяких эмоций. Потом закрыла крышку и протянула ларец. – Забери их. Все подарки от мистера Бидвелла, которые могу выдержать, я уже получила.
– Послушай меня. Пожалуйста. Я понимаю твои чувства, но…
– Нет. Не понимаешь. И никогда не поймешь.
– Ты, конечно же, права. – Он кивнул. – Но ты должна понимать, что держишь в руках целое состояние. Не побоюсь сказать, что с такими деньгами, какие тебе дадут за него в Чарльз‑Тауне, ты сможешь жить в стиле мистера Бидвелла в большом и населенном городе.
– Я видела его стиль, – возразила она, – и мне он не понравился. Забери коробку.
– Рэйчел, позволь обратить твое внимание на одну вещь. Не Бидвелл убил твоего мужа. И не он придумал эту интригу. Мне не особо интересны его… гм… мотивы, но он реагировал на кризис, который мог погубить Фаунт‑Роял. В этом смысле, – сказал Мэтью, – он действовал должным образом. Ты же знаешь, он мог тебя повесить, не ожидая магистрата. И вполне бы оправдался.
– То есть теперь ты оправдываешь его? 
– Поскольку ты выносишь ему обвинительный приговор за то, что не целиком его вина, – ответил Мэтью, – я просто защищаю его в суде.
Рэйчел смотрела молча, все еще протягивая ларец. Мэтью не сделал попытки его взять.
– Дэниел мертв, – сказал Мэтью, – и ты это знаешь. Мертвы и те двое, кто убил его. Но Фаунт‑Роял – такой, каким он может быть, – все еще здесь, и Бидвелл тоже. Он собирается сделать все, чтобы отстроить город. Это его главная забота. И твоя, кажется, тоже. Ты не считаешь, что общее дело важнее ненависти?
– Я возьму эту коробку, – сказала Рэйчел спокойно, – и брошу в источник, если ты откажешься ее забрать.
– Тогда вперед, – ответил он, – потому что я отказываюсь. Да! Кроме одной золотой монеты. Той, что Джонстон украл из моей комнаты. Перед тем, как ты выбросишь свое состояние, чтобы доказать свою преданность Дэниелу постоянными страданиями и нищетой, я возьму эту одну монету.
Она не ответила – может быть, потому, что слегка вздрогнула.
– Я понимаю точку зрения Бидвелла, – сказал Мэтью. – Улики против тебя были подавляющие. И я бы тоже мог бы требовать твоей казни, если бы достаточно твердо верил в колдовство. И… если бы в тебя не влюбился.
Тут она действительно моргнула. Такая сильная секунду назад, она будто оцепенела.
– Конечно, ты это знала. Ты не хотела этого. Ты даже меня просила – как ты это сказала – жить дальше. Ты мне сказала – там, в тюрьме, когда я прочел тебе приговор магистрата, – что пришло время принимать реальность. – Он скрыл печаль за едва заметной улыбкой. – Теперь пришло такое время для нас обоих.
Рэйчел опустила взгляд к полу. Она держала ларец на вытянутых руках, и Мэтью увидел у нее на лице борьбу течений, достойную океана.
– Я утром уеду, – сказал он. – Несколько недель пробуду в Чарльз‑Тауне. Потом скорее всего направлюсь в Новый Йорк. Там меня можно будет найти через магистрата Натэниела Пауэрса, если я тебе когда‑нибудь понадоблюсь.
Она подняла на него глаза – они влажно блестели.
– Я никогда не смогу с тобой расплатиться за свою жизнь, Мэтью. Как я могу хотя бы начать?
– Ах, это… я думаю, одной золотой монеты хватит.
Она открыла коробку, и он взял монету.
– Возьми еще, – предложила она. – Возьми столько, сколько тебе захочется. И драгоценностей тоже.
– Одну золотую монету, – сказал он. – Она мне причитается.
Он сунул монету в карман, чтобы никогда ее не потратить.
Потом оглядел дом и вздохнул. Было у него чувство, что, когда крысы будут изгнаны и дом снова станет принадлежать Рэйчел, она может воспринять реальность и переехать в лучшее жилье – подальше от этой проклятой тюрьмы. Рэйчел шагнула к нему.
– Ты мне поверишь… если я скажу, что буду тебя помнить в глубокой‑глубокой старости?
– Поверю. И вспомни меня, если к тому времени тебя потянет на мужчин моложе тебя.
Она улыбнулась, несмотря на грусть. Потом взяла его за подбородок, наклонилась и поцеловала в лоб, под повязку, прикрывающую материал для будущих любимых рассказов внукам.
Вот теперь, понял он. Теперь или никогда.
Спросить ее. Действительно ли она входила в ту продымленную больничную палату? Или это была лишь его горячечная – и желанная – фантазия?
Девственник он все еще или уже нет?
Он принял решение и счел его правильным.
– Отчего ты так улыбаешься? – спросила Рэйчел.
– А… вспомнил один сон, который мне вроде бы приснился. Да, еще одно: ты мне как‑то сказала, что у тебя сердце полностью опустошено. – Мэтью глядел в ее измазанное грязью, решительное лицо, навеки заключая эту редкую красоту формы и духа в сокровищницу памяти. – Я думаю… это как буфет, который просто следует наполнить.
Он наклонился, поцеловал ее в щеку… и надо было уходить. Надо было.
Когда Мэтью вышел, Рэйчел проводила его до дверей. Она встала на пороге своего дома, своего нового начала.
– До свидания! – сказала она ему вслед, и голос ее, быть может, дрогнул. – До свидания!
Он оглянулся. Глаза жгло, и она расплывалась в них.
– Прощай! – ответил он.
И зашагал прочь. Часовой на посту обнюхал его башмаки и вернулся к своим обязанностям крысолова.

* * *

В эту ночь Мэтью спал как человек, вновь открывший для себя ценность покоя.
В пять тридцать миссис Неттльз пришла его будить, как он просил, хотя оставшиеся в городе петухи уже выполнили эту работу. Мэтью побрился, вымыл лицо, надел пару лимонного цвета бриджей и чистую белую рубашку с отрезанным левым рукавом. Он натянул белые чулки и сунул ноги в башмаки с квадратными носами. Если Бидвелл хочет получить обратно одежду, которую он одолжил, пусть сдирает ее сам.
Перед тем как спуститься с лестницы в последний раз, Мэтью зашел в комнату магистрата. Нет, не так. Это снова была комната Бидвелла. Мэтью постоял немного, глядя на идеально застеленную кровать. На огарок свечи в фонаре. На одежду, которую носил Вудворд, теперь перевешенную через спинку кресла. Всю, кроме камзола с золотыми полосками, который ушел с магистратом в неведомые миры.
Вчера, вернувшись с кладбища, Мэтью пережил трудное время, пока не понял, что магистрат уже не страдает ни телом, ни умом. Может быть, в каком‑то совершенном мире праведные щедро вознаграждаются за свои испытания. Может быть, там отец найдет утраченного сына, и оба они уйдут домой, в свой сад.
Мэтью опустил голову и вытер глаза.
А потом отпустил свою грусть, как ночную птицу.
Внизу миссис Неттльз уже приготовила ему такой завтрак, что могла бы не выдержать лошадь, на которой ему предстояло ехать. Бидвелл отсутствовал, очевидно, предпочтя поспать подольше, чем разделить трапезу с клерком. Но с последней чашкой чая миссис Неттльз подала Мэтью конверт, на котором было написано: «Относительно характера и способностей мастера Мэтью Корбетта, эсквайра». Мэтью повернул конверт и увидел, что он запечатан красным сургучом с величественной буквой «Б».
– Он просил это вам дать, – объяснила миссис Неттльз. – Как рекомендацию на будущее, он сказал. Я была бы польщена, потому что похвалы от Бидвелла бывают реже снежных лавин в Аду.
– Я польщен, – сказал Мэтью. – Скажите ему, что я весьма признателен за его доброту.
После завтрака миссис Неттльз вышла вместе с Мэтью наружу. Солнце поднялось довольно высоко, небо синело, а несколько кружевных облачков плыли, как парусные корабли, которые Бидвелл надеялся отправлять из своего будущего порта. Джон Гуд привел превосходного чалого коня под таким седлом, от которого не слишком много останется синяков по дороге отсюда до Чарльз‑Тауна. Миссис Неттльз открыла седельную сумку, показывая, куда положила еду и кожаную флягу с водой. Мэтью обратил внимание, что теперь, когда он уже не нужен Фаунт‑Роялу, провожать его предоставлено слугам.
Он пожал руку Гуду, и Гуд поблагодарил его за то, что «бомбу» убрали у него из дома. Мэтью в ответ поблагодарил за предоставленную возможность попробовать совершенно чудесный черепаховый суп.
Миссис Неттльз лишь слегка помогла ему взобраться на лошадь. Потом Мэтью устроился в седле и разобрал поводья. Он был готов.
– Молодой сэр, – сказала миссис Неттльз, – могу я вам дать один совет?
– Конечно.
– Найдите себе хорошую, крепкую шотландскую девушку.
Он улыбнулся:
– Я обещаю тщательно обдумать это предложение.
– Хорошей вам дороги, – сказала она. – И хорошей жизни.
Мэтью направил лошадь к воротам и пустился в путь. Он проехал мимо источника, где женщина в зеленом чепце уже набирала воду на день. В поле он увидел фермера, вскапывавшего землю деревянной мотыгой. Другой фермер шагал между свежими бороздами, разбрасывая по сторонам семена.
«Счастливо оставаться, Фаунт‑Роял! – подумал Мэтью. – И хорошей жизни всем здешним обитателям, сегодняшним и завтрашним».
У ворот уже ждал мистер Грин, чтобы поднять запорное бревно.
– До свидания, сэр! – крикнул он Мэтью и блеснул щербатой улыбкой.
Мэтью выехал за ограду. Отъехав не слишком далеко, он придержал лошадь и оглянулся. Ворота закрывались. Медленно, медленно… и закрылись. Сквозь пение лесных птиц послышался стук опускаемого запорного бревна.
Мэтью точно знал, куда направляется.
В Новый Йорк. Но не только потому что там живет магистрат Натэниел Пауэрс. Еще и потому, что там приют, и директор Эбен Осли. Мэтью помнил, что говорил этот коварный мерзавец, растлитель детей, пять лет назад: «Считай, что продолжается твое образование – познание реального мира. Стань для магистрата полезным работником, служи с открытой душой и доброй совестью и проживи долгую счастливую жизнь. И никогда – никогда! – не замышляй войну, которую у тебя нет надежды выиграть».
Что ж, подумал Мэтью, быть может, тот мальчик пять лет назад не мог ни замыслить войну, ни выиграть ее. Но сегодняшний мужчина сможет найти способ положить конец царству террора Осли.
Цель, к которой стоит приложить мозги, не правда ли?
Мэтью еще минуту смотрел на закрытые ворота, за которыми остались и конец, и начало. Потом направил коня, взгляд и мысли навстречу грядущему столетию чудес.